Читайте лучшие стихи современников за всё время — подборка из 100 стихотворений по рейтингу читателей Поэмбук.
1"ГОРЧИТ ПОЛЫНЬ… Погибшим детям Донбасса посвящается"Скачко (Полеви) Елена26.05.2016
1 136
ГОРЧИТ ПОЛЫНЬ…
Погибшим детям Донбасса посвящается
Горчит полынь в степи нехоженой,
И пыль горячая столбом…
А холм еще неогороженный,
Портрет под треснувшим стеклом….
Скупа улыбка, напряжение –
Фотограф школьный поспешил…
Две тыщи пятый год рождения -
Еще не жил… Совсем не жил….
Безвольно пали руки-веточки,
Застыли в воздухе слова…
Не верит мать: «Послушай, деточка,
Проснись… Пора уже… Вставай…»
Горчит полынь в степи нехоженой
И пыль горячая столбом…
А холм, еще не огороженный,
Нелепым смотрится горбом…
Не на земле горбом – на совести…
Как наказанье, как упрек
За неоконченные повести,
За рано прерванный урок…
За неприкаянное творчество,
За незабитый кем-то гол…
За тот осколок неразборчивый,
За этот неостывший холм -
Никто не будет непокаранным…
А мать все шепчет: «Ты поспи…»,
Но третий день собака старая
Скулит и воет на цепи…
Горчит полынь в степи нехоженой,
И пыль горячая столбом…
Друзья, родные, как положено,
Сидят за траурным столом….
Все как обычно в детской комнате -
Портфель, застелена кровать…
Который час – ей только вспомнить бы:
«Проснись сынок… Пора вставать…»
Ведь завтра в школу – все уж сложено:
Дневник, учебники, альбом…
Горчит полынь в степи встревоженной,
И ангел в небе.
Пыль столбом...
Снова во сне лавирую
возле знакомых ив
с гнёздами журавлиными,
Молнию отпустив –
пусть напасётся августом –
он её угостит
клевера сладкой благостью,
росами из горсти.
Мне теперь на всенощную –
спутав разлук следы,
на деревенской площади
встретить тебя седым…
Горя долить? Обрадовать?
/здравствуй, мой во плоти/
Я прислонюсь к ограде и…
/сколько ещё платить
памяти, злой процентщице
той, затяжной зимы,
чтобы ты не мерещился,
чтобы счета размыть?/
К кручам не поворачивай,
возле костра не жди!
Тянет любовь незрячая:
…изгородь из жердин,
звёзды – немые лучники,
ветки взялись огнём…
Мы на краю полуночи
к счастью несмело льнём.
Поздно уже шарахаться –
вспыхнет заря, резка.
А возле дома – бархатцы.
Радость – не расплескать…
…Бабушка вяжет с на́кидом.
Годы пошли внахлёст.
Прошлое не оплакивай
за серебро волос.
Сколько теряли походя,
помню, в душе храня.
Тихая моя родина,
первая боль моя.
Проходи сквозь меня,
холоди,
до костей углубляйся.
Растекайся по мне
у подножий холмов меловых,
вымывай из груди
закольцованный памятью кальций,
выбивай незабытых порогами из головы.
…Не зажил родничок. Бьётся тоненько синяя венка.
Ты то гладишь её, то впиваешься ржавым копьём,
но одно остаётся сквозь все расстоянья бессменно –
ты на всех моих картах, Айдар, берегами краплён.
Сколько стеблями жёлтых кувшинок наряды мне пачкал?
Сколько раз мой крючок избирал твои брёвна за цель?
…Помнишь письма его, что заглатывал пачку за пачкой?
Как бурлил и темнел ты, когда я менялась в лице…
Ты течёшь. Всё течёт. Оставаться в безводии прежней –
без примочек свиданий нечастых – и я не смогла.
С родниками втекал в меня вирус любви к побережьям,
и в царапинах – иглы соснового веретена
отпечатались.
Первые раны до смерти не врут нам.
Да, журчит далеко твой кристальный холодный исток.
Но, когда я слечу, отзвенев под небесным грейпфрутом,
в воды плавно падёт неприметный знакомый листок…
Проходи сквозь меня.
…так просто открылась дверь…
и ласточка выбилась,
упала плашмя на пятна недавних белил,
трепещет и задыхается малой рыбицей.
её ты поймал с рассветом
и отпустил.
красит шелко́вица ягодами песочницу,
сливочный "тузик" выдрал молочный зуб,
а всё одно жуёшь, потому что – хочется.
и, отгоняя навязчивую осу,
мчишься на край – кукурузный, заросший дичками –
там земляники невидимые поля –
рухнуть, измазавшись, не услыхать, как кличут, и
вовсе обеды-ужины прогулять.
на "украине" под рамой нестись до берега,
безсарафанно булькнуться с головой.
после – на гору, где ветер быстрее велика,
чтобы слететь незамеченно с меловой.
…деда, не нужно качелей, давай обнимемся,
тысячи лет тебя я не обнимала…
здесь
впитано всё.
и боль, и любовь, и искренность.
и света так много,
что места для вдоха мало.
Я ждала тебя сорок лет
В нашем доме под хвойным лесом.
Берегла твой лоскутный плед
И чинила крыльцо с навесом…
Украшала просторный двор,
В каждом мае белила хату,
Зять поставил другой забор -
Старый латан был перелатан…
Уходила на дальний луг,
Васильками поросший густо…
Говорила с тобою вслух
О веселом и самом грустном…
Я ждала тебя сорок лет,
Письма с фронта читая внучке…
На огромной такой земле
Никого не нашла я лучше….
Заложила я новый сад:
Десять яблонь и слива с вишней…
И доверилась небесам -
Пусть хранит тебя там Всевышний…
А любимым твоим платком
Покрывалась однажды в церковь.
С похоронкой лежит рядком –
Краше нового – в шифоньерке*…
И когда мой наступит срок –
Уж пора, на пороге старость,
Нахлобучу* я твой платок -
Довоенный еще подарок…
И знакомый жилет льняной,
А иначе узнать не сможешь…
Ты ведь помнишь меня иной –
На полвека почти моложе…
*шифоньерка - вид комода для женских мелких вещей
*нахлобучить - надвинуть низко на лоб
В качестве иллюстрации картина Александра Шилова
«Посмотри на себя! На кого ты похожа?! Слушай,
До чего ты дошла, уязвимость свою душа!
Ты боишься зеркал, по утрам выходя из душа,
Потому что и так нестерпимо болит душа.
Только нет никого, кто бы смог оценить глубины
Королевского сердца – на троне сидишь одна.
В антикварном буфете стоят дорогие вина.
Жаль, что выпить их не с кем. И в этом твоя вина.
Ты не ставила в грош недалёких ровесниц-самок –
Всех милее была! Ни один устоять не мог.
Что же суженый твой ускакал, не достроив замок?
Только шпоры сверкнули, да щёлкнул дверной замок…
Нынче нет у тебя ни друзей, ни родных, ни близких –
Разбежались подальше от барской глухой тоски.
Ты в салоне покрасила локоны цветом виски.
Это больно – смотреть, как блестят сединой виски.
Но куда б ты ни вышла в своей дорогой одежде,
Каждый встречный тебя за глаза назовёт каргой.
Имя с отчеством в паспорте те же, что были прежде,
Только смысл в них сегодня заложен совсем другой.
Ну, а что ты в итоге хотела себе в награду?
Жизнь, печатая книгу дежурной кривой судьбы,
Расставляет свои ударения там, где надо –
То в макушки целует, то в кровь разбивает лбы.
Ты как будто не слышишь, о чём я тебе толкую…
Но довольно болтать – завтра рано вставать. Отбой!».
В этом мире никто не увидит меня такую –
Как рыдаю всю ночь и ругаюсь сама с собой.
Ты слышишь голос
Солнечный – в капели?
И голос неба -
В грозах озорных?
А в тихом скрипе
Старой колыбели
Ты слышишь голос
Первых дней своих?
Ты слышишь голос
В раковине - моря?
И голос утра
В песне пастуха?
Ты слышишь, как
Оранжевые зори
Горланят сочным
Альтом петуха?
Ты слышишь скрип
На ключ закрытой двери?
И стук шагов
По улице немой? -
О, это голос
Вечных недоверий.
Ты слышишь,
Это новый голос мой.
Узнала, что багаж утерян мой,
Не плачу из последних сил.
Старик в ермолке неуверенно,
Но громко у меня спросил:
- Вам в город, девушка, до Киева?
- Да-да, на Дарницкий бульвар.
Когда уселась я в такси его,
Сказал, что едет в Бабий Яр.
- Там кто у вас?
- Сестра, родители,
Мой старший брат Ефим с женой,
И Миша – домоуправитель наш,
И дядя Соломон, портной,
Цыган Георгий с внуком Бодей там,
Абрам - знакомый ювелир,
И коммунист из первых в городе
Товарищ Осип Креденсир,
Там ребе Якоб - родич бабушкин
С пятью своими дочерьми,
Беременная Фира с фабрики,
Мария с малыми детьми,
Соседка Фаечка Васильева,
Мой школьный друг Палий Семён…
Он от Борисполя до Киева
Читал молитву из имён.
На чердаке очнулся.
Что ж, давно
меня в такую высь не заносило…
Бабулино скрипит веретено,
набычилась в углах доска настила.
За паутиной о́кон – череда,
в расползшуюся раму прёт лишайник.
Спит дедушкин "военный" чемодан
в плену уже не нужных банных шаек.
Авоська-склад рассохшихся мочал
похожа на изношенное сердце.
Я как-то незаметно измельчал
от этого нежданного соседства.
И – был бы жив – наверно обомлел,
не покидая вечной колыбели
предметов, что не помнят обо мне,
которого в чужих краях отпели.
Графика автора)
Я сломалась, мам, так уж вышло...
Ты учила меня иначе:
Там, где низко, - взметнуться выше,
Там, где серо, - покрасить ярче.
Если грустно - держать улыбку,
Если радостно - веселиться...
Иногда промолчать как рыбка,
А порой заклевать орлицей...
Не служить никогда в придворных,
Даже если за это платят...
На войну выходить не в форме -
Только в модном нарядном платье....
Ты учила меня быть гибкой,
Словно ивовый тонкий прутик -
В ураганах они не гибнут,
На дрова их никто не рубит...
Я сломалась, мам, как игрушка,
Запаршивела, как дворняга...
Продырявилась, словно кружка,
Побывавшая в передрягах....
Вагонеткой слетела с рельсов,
А до станции верст под триста...
И с безумием погорельца
Я качусь по прямой без смысла...
Разболелось, мам, что-то горло
От несказанных слов, наверно...
Может, зря я молчала гордо,
И узлом заплетала нервы?
Я сломалась, мам, это правда,
Вместо мыслей - сплошная ересь...
Только это сегодня.
Завтра
Я взлечу еще выше. Веришь?
Пахнет воском. Фитиль горящий
Разрезает прохладу храма...
Ты хотя бы во снах почаще
Приходи ко мне, слышишь, мама...
Город безмолвием обволакивал,
в холод разлуки зима вползла.
Память шлифую в сердцах до лаковой...
В раме оконной луна остра,
туча над домом ползёт рассержено –
тычется в пузо антенн осот,
так и гляди – разразится мелочью.
Ночь. Таксофон. Восемь-девятьсот-
два-восемнадцать…
Молчит доверчиво
виды видавший дворовый пёс,
стайкой проносятся остроплечие
сойки-студентки.
Мороз принёс
плюс в неотвеченных нам(и). Где ж ещё
мне подпитаться – у января,
где одиночествам двум прибежище?
Валит довызревший втихаря
снег, задыхаясь, спешит за во́роты.
Ёжишься.
Вот он – без "мы" почин.
Если и правда молчанье – золото,
мы – нереальные богачи.
Я сижу у канала. В воде – перевёрнутый город.
Искажённые формы реальнее, чем наяву.
И дымит папироса. И падают капли за ворот.
И по чёрной воде порыжевшие листья плывут.
По сырому бульвару людская безликая лента
Между урн и газонов неровным потоком течёт.
Словно очередь в рай. И на входе проверят билеты.
Только касса сегодня закрыта на переучёт.
Люди стали прозрачны – к ним прежнего нет интереса.
Их запросы просты, путь недолог, судьба нелегка.
Недосып, несварение, тромбы, зубные протезы,
Телефоны, дисконтные карты в пустых кошельках…
Чтобы видеть сквозь плоть, нет нужды становиться учёным.
Прикасаться к бесплотному – вот чему надо учить.
И опять из толпы появляется девочка в чёрном.
И садится поближе ко мне. И как прежде, молчит…
Этот демон-хранитель повсюду со мной, как проклятье.
Вопросительно смотрит и острым поводит плечом.
Этот строгий фасон. Эти тонкие ноги под платьем.
Этот белый, с затейливым кружевом воротничок…
Что-то школьное. Что-то из сонного, пыльного детства.
Силюсь важное вспомнить, но помню всё время не то…
Холодает, и надо бы ей потеплее одеться,
Только вряд ли у призраков в моде мужские пальто.
Фонари зажигают, и время подумать о теле –
Дома кончился чай, на исходе запас папирос…
Пять минут посидим – и вернёмся к мирской канители.
«Ну, ответь мне, когда?» – задаю свой привычный вопрос.
Но она, как обычно, ни слова про дату финала…
В небе – пёстрая каша из блещущих звёзд и планет.
Мы сидим на граните. Мы смотрим на воду канала.
В нём качается город… Но нас в отражении нет.
Он старался не целовать Че Гевару на правом ее плече.
Тот смотрел на него с презрением - слишком робок.
Аргентинец Эрнесто, разбойник, министр, и просто Че
Был всего лишь одной из пяти ее любимых татуировок.
В топкой зелени глаз метался живой огонь,
желтоватый и беспокойный, как тигр в клетке.
Он любил ее двадцатитрехлетней, шальной, нагой,
с безупречно упругим телом недавней легкоатлетки.
И под утро, когда уставала натужно скрипеть кровать,
и гаванское радио что-то чеканило про надои,
он баюкал ее, инстинктивно пробуя прикрывать
самозванца не очень-то пролетарской своей ладонью.
У нее было сердце. Как это водится у сердец,
там хватало места другим.
...................................Очень многому свойственно умещаться
В этом славном возрасте, в этом втором из детств,
кроме страха, трезвости и мещанства...
...В исступлении ревности, в коме, в бессильном параличе
он всегда был уверен, что эти, другие, целуют Че.
...Вон мама в косынке — колосья на белом —
Спешит сквозь сентябрь — облепиховый, спелый.
В жестяном ковше — ледяная водица:
Кому-то умыться, кому-то напиться.
Ать-два. И ботва. И лопаты, и лунки.
Копаем картошку. Землистые клубни
Влетают в ведёрко — кто-кто в теремочке?..
Вдали заполошная курица квохчет,
Да брешет собака — соседская Линда;
Да ветер вздыхает — легонько, недлинно.
Судачим о том, что работы немало —
Ать-два. И ботва. Пара грядок осталась.
В лесах затеряется солнечный яхонт.
Стемнеет — на старой террасе запахнет
Берёзовым дымом, медовым бальзамом,
Простецкой картошкой: поджарила мама.
— Успели! Назавтра дожди обещали!
— А туча-то, туча — потрёпанной шалью!
Пыхтит самовар — деликатно, вполсилы.
— Идите-ка спать. Я давно постелила.
Потом будут разные люди да судьбы —
Вершины, стремнины...
Устало заснуть бы
Упав, как в перину, в ту давнюю осень,
Под голову сунув косынку в колосьях.
Если мама сбегала в дом отдыха, в Закарпатье,
Забирая с собой овсянку и тихий час,
Все заботы о нас с братаном доставались бате.
Это значило - настоящий дом отдыха был у нас.
Папа нас никогда не ругал. Ни батут диванный,
Ни устроенный нами жестокий пенистый шторм,
Заливающий всё далеко за пределы ванны -
Папу вывести из себя не могло ничто.
Он смеялся и тёр наши спины мочалкой колкой.
Мы визжали. Отец говорил: "Ну-ну.
Это что у меня за морские такие волки?!
Ну-ка, живо на перископную глубину!"
Это было давно. И в какой-то другой вселенной.
Но вдруг вспомнишь - и неизбежно защиплет нос.
"Поморин"... "Земляничное" мыло... Шампунь "Селена",
Про который теперь и подумать нельзя без слёз.
Ничего не поделать - и это был запах детства.
Сколько лет промелькнуло... Да более сорока.
Папе всё стало в тягость. Подняться. Пойти. Раздеться.
И мочалку с трудом удерживает рука.
Это жизнь. Все однажды придём к этапу,
Когда порох закончился и отсырел запал...
Если мама звонит, мы идём и купаем папу.
Потому что мы помним, как он нас тогда купал.
Я не любила вас, Дантес…
Но признаюсь: мне было лестно,
Когда, искусный из повес,
Вы не сводили взор небесный…
Меня не радовал ваш слог,
Размах речей витиеватых,
Но я внимала, видит Бог,
Простите, право…
Виновата…
Я так устала верно ждать
Другого, данного судьбиной,
Из года в год детей рожать
И верить – он один-единый
Даст силы мне осилить груз
Без суеты и сожалений…
Прощала поиск новых муз,
Приняв покорно, – он же гений…
Я так устала у окна
По вечерам сидеть в надежде,
Что я – любимая – одна,
И скоро будет всё, как прежде…
Отрадным был ваш интерес,
И взор с волнением и пылом…
Но я не знала вас, Дантес,
И не любила, не любила…
Я ускользала всякий раз
От ваших пальцев на корсете…
А вы, заправский ловелас,
Смотрели вслед.
И взор был светел…
Жестокий выдался урок –
В узде теперь душа и тело…
Я не хотела, видит Бог,
Я не хотела, не хотела…
Соблазна тьма…
Попутал бес –
Тепло ладони, нежность слова…
Я не любила вас, Дантес,
Но вы смотрели бирюзово…
Не совершив, не согрешив,
Едва дышала…
И навечно
Осталась часть моей души
На дне холодной Чёрной речки…
Теперь мы знаем, как растут слова,
Как гладят волны шёпотом мелодий,
Сбивают с ритма, рубят наповал,
Плотины рушат, рвут куски от плоти.
И страсть, и боль сжирает тишина –
Несказанного слова литургия.
И рушится постройка, лишена
Всего того, что дали мы – другие.
Глянь, искры так задиристо пестры –
Что против них любви горящей вопли?
Мы научились разжигать костры,
А реки, чтоб гасить их, пересохли.
Я женщину любил…
Строптивую, как море,
Внезапную, как шторм, шальную, как гроза...
Я выпал из орбит всех практик и теорий
И просто потонул в фиалковых глазах.
Я в памяти хранил причуды и капризы,
Клубничный аромат и всполохи огня.
Я кожей ощущал порыв хмельного бриза,
Когда она порой голубила меня.
Вершины покорял, болтался в поднебесье,
Пил водку до чертей, текилу и саке,
Влюблялся на полдня в принцесс и сущих бестий,
И девок покупал в прибрежном кабаке…
Я даже на войну отправился за славой,
Но вовремя свернул – стрелять мне не дано.
Я так хотел в Москву и в Киев златоглавый,
Но снова попадал в Варшаву или Брно.
Я женщину любил…
Бескрайнюю, как поле,
Бездонную, как высь,
Кристальную, как снег.
На рабство был готов, на муки, на неволю,
На драку до крови, на ломку, на побег.
Молился за нее на праведном Синае,
И к старцам приставал, таскаясь на Афон.
Надеялся - она однажды осознает,
Что я ей Богом дан, судьбою наделён.
Валил унылый лес, спускался вниз – в забои,
На прииски ходил в убогие края.
Я чах и леденел.
Болезнь считал любовью.
Ведь я ее любил за то, что не моя.
Когда же удалось распутать узел корды,
И я, как резвый конь, рванул в седую степь,
Расслабившись, сдалась уставшая аорта,
Затих безумный пульс –
И «скорой» не успеть…
Я женщину любил… Горячую, как солнце,
Ее тревожный взгляд – осколчатый, как взрыв.
Был шрамами покрыт, ожогами искромсан –
Спасался от любви.
Ушёл, недолюбив.
Вернуться я хотел.
Но сорный ветер жизни
Погнал меня в обход – дорогою другой.
Я женщину любил… По имени Отчизна.
Но предал я ее.
И умер, как изгой.
Застрели же меня предпоследним патроном, осень,
возле входа в метро, у подъезда, в автомобиле.
От его хрипотцы на планетах сместились оси,
океаны по пояс Вселенную затопили.
Развеваются прахом останки щербатых листьев,
Бело-лунное солнце вычерпывает лимиты.
Застрели же, не мешкай, иначе она продлится —
эта серая жизнь, в коей воду мы носим ситом…
Без него я невольно слепну, мой мир не светел —
два бельма, словно линзы намазаны кашей манной.
С ним познали мы радость такую - как будто дети
неожиданно деньги нашли в потайных карманах…
Лето било волной нам в спины, ломало ребра,
Мы в минуты срастались счастливцами воедино.
И рассвет был горчично-пряным, и Бог был добрым,
А теперь я брожу разорванной половиной…
Город стал черным вороном – пасмурен, зол и скучен,
Новостройки в нём недостройками умирают.
Застрели предпоследним, последний оставь на случай,
если он, точно так же, ослепший стоит у края.
Боялась Клава высоты, а угодила в крановщицы.
Ребёнок, бабка и коты хотели есть. Пришлось решиться.
Пришлось карабкаться наверх в прямом – не переносном – смысле,
и матом крыть попутно всех на одноруком коромысле.
Ползла наверх, глотала страх, дрожала – вниз не посмотреть бы,
как воробей на проводах, боялась ветра пуще смерти,
кусала губы: «Клавка, лезь, закажешь шмотки из Китая,
мышей летучих нету здесь, они сюда не долетают…»
Ещё здесь можно громко петь и даже запросто фальшивить.
С семи зарплат купить мопед, да не какой-нибудь паршивый.
А кресло просто царский трон, как сядешь – гордость распирает! –
всё лучше, чем полы в метро полночи за копейки драить…
А воздух здесь тугой-тугой, хоть ковыряй его, как масло!
И ни одной души кругом, и небо ласково-атласно,
и солнца спелый колобок – туда-сюда над златоглавой,
и рядышком, под боком, Бог, он иногда ей шепчет: «Клава!
Держаться надо, я с тобой, не дрейфь, ты скоро встретишь счастье…»
И исчезает до того, как Клава глупо скажет «здрасьте!»
Привыкла Клава свысока смотреть на осени и зимы,
катать на стрелке облака…
И стало вдруг невыносимо
по вечерам спускаться вниз, вжиматься в потную маршрутку,
и знать, что здесь они – одни: и сын, и кот, и баба Шурка…
И бывший муж, и новый друг, и старый враг, и хам-начальник –
все беззащитны, хоть и врут…
А по утрам, включая чайник,
безмолвно матом кроют всех, пока бурлит в кастрюле каша.
Им просто хочется наверх.
Но страшно…
