Альбом  

Пока я находилась в подвешенном состоянии в одном из местных конкурсов, размышлялось о разном, но больше всего – о психологии в различных её проявлениях: от клинической до социальной и возрастной. Моментами мысли заполняла феноменологическая психиатрия на пару с нейропсихологией – обстановка на сайте способствовала. И вот как раз в эти дни на глаза попалась история человека с уникальным психическим расстройством.

Лично мне страшно представить ощущения Дитера в тот момент, когда неведомый захватчик, оккупировавший его тело, заставил нагнуться над раковиной. Человеческий мозг – самый сложный и загадочный объект во Вселенной, наиболее изучаемая и в то же время неизученная область. Почему мозг начинает стареть после 20 лет? Отличается ли мозг гениев от мозга преступников? Восстанавливаются ли нервные клетки, и почему они массово гибнут у младенцев? Миллионы вопросов, на многие из которых учёным так и не удалось найти ответ. Наш мозг – как скрытый дирижер. А вы знали, что даже абстрактные понятия – «справедливость», «любовь», «будущее» – активируют зрительные зоны мозга? Мы «видим» эти идеи как метафоры: справедливость – как весы, любовь – как пламя. Это объясняет, почему визуализация так эффективна в обучении и психотерапии. Мы не мыслим логикой – мы мыслим образами и метафорами. А то, что память – это «пазл», рассыпанный по мозгу? Возьмём, например, воспоминания о вашем дне рождения – это не файл в одном месте. Запах хранится в обонятельной коре, лицо – в височной доле, музыка – в височной, эмоции – в миндалине, дата – в префронтальной коре. Когда вы вспоминаете, мозг собирает этот пазл, активируя все участки одновременно. Если один кусочек повреждён – воспоминание становится неполным. Мозг не просто контролёр тела. Он создаёт реальность, искажает время, переписывает прошлое, принимает решения до нас и живёт по своим законам. Он – не компьютер, а живая, дышащая, самообучающаяся система, способная переписывать саму себя. Вот такое octavo admiratio mundi. Берегите его. В феврале стартует Introspecto. психология&психиатрия. Тема и подробности – в дневнике в начале февраля.

Нихао, лаоваи! Есть идея, как оживить и преумножить. Как поменять интерфейс (кому-то подложка не понравилась) и дополнить функционал. Как ворваться и потеснить. Как занять и не сходить. Алзо: Предлагаю ввести абонентскую плату за членство в Лигах: чем выше Лига, тем выше плата и наоборот. Сделать её помесячной из расчета, ну, скажем, рублей триста за Начальную и тысяча рублей за Клуб, остальные - как-нибудь между. Зал Почёта оставить бесплатным - почёт же всегда бесплатен и почётен. Таким образом и лиговцам хорошо и сайту польза. Кроме того, предлагаю ввести продажу членства в Лигах, но расценки уже немного другие, а какие - пусть Администрация экономику считает. З.Ы. На других подобных сайтах давным-давно существует продажа мест и оплата членских взносов. З.З.Ы. Пора уходить от камерности. З.З.З.Ы. Это будет круто!

И вот тебе шестьдесят пять. Все вокруг почему-то умиляются. Поздравляют. Успокаивают — дескать, всего лишь зрелость, обрамлённая мудростью. Оставьте, пожалуйста. Всё это напоминает мне некролог, написанный заранее. Текст благостный, а в душе — паника. В шестьдесят пять ты, наконец, начинаешь подозревать, что вся наша возня со «зрелостью» — просто способ убить время, пока оно не убило тебя. Ведь впереди тебя ожидает лишь стадия дряхления. Нет, не хочу! Хотя, справедливости ради, есть и кое-что позитивное. На пенсии возникает глупая иллюзия, что теперь, наконец-то, можно делать всё, что заблагорассудится. При условии, конечно, что вспомнишь, чего же ты, собственно, хотел. Будущее же съёживается до размеров районной поликлиники. Но какая удача — она, представьте, в соседнем доме! Удобство, равное по своей значимости полной предсказуемости. И уже не то чтобы не стыдно — а как-то даже законно — тащить за собой клетчатую тележку — этот походный инвентарь пенсионера, а в продмаге доставать очки, чтобы прочитать каракули жены на клочке: «свёкла, морковь, не забудь». И понимаешь, что эта записка — теперь главный документ твоего бытия. Шестьдесят пять? Но внутри-то — тридцать. Да что там — шестнадцать! Когда сердце бешено колотится, а ты впервые идёшь на фильм «для взрослых», чувствуя себя контрабандистом, перевозящим запрещённый груз по имени «жизнь». Тело, конечно, не обманешь: поясничный отдел строчит жалобы, суставы скрипят старыми паркетными половицами. В зеркале же — льстивое отражение — сбривает годы безмятежным лезвием самообмана, подмигивает молодящейся улыбкой. Бассейн. Полтора километра ежедневно — гипнотический ритуал, заговор против гравитации времени. Молодые девчонки. Вот где диагноз: взгляд-то цепляется, жадный и мгновенный, как вспышка «полароида», но совесть с лицом классной руководительницы стучит указкой: «Внучки!» Табу вырезано ножницами хронологии. И глаза прилипают к тем, аппетитным, — кому 35 плюс — этакая территория перемирия. Вот они, идеальные его обитательницы — сорокалетние... Ах, эти сорокалетние! В их глазах — библиотеки непрочитанных романов, а в разговорах — шелест страниц, где ещё можно вписать примечания на полях. А может, тебе больше теперь подходят пятидесятилетние? Из тех, кто когда-то успел поносить пионерский галстук, трепетавший на груди, смущённой первым томлением. Младшие коллеги по эпохе, в общем. Но честно — а ты-то им нужен? Не как экспонат «сделано в СССР», а всерьёз? Или взгляд-то пора уже сместить на категорию «старше, чем сама вечность» — там хоть претензий не предъявят. Выпей лучше. Эх, всё же решиться на романтическое свидание? А стоит ли? Может, я просто стал ценить антракт... этот сладкий промежуток между актами, когда уже не ждёшь начала пьесы, но ещё не обязан аплодировать её неизбежному финалу? Шестьдесят пять — тридцать — шестнадцать. Возраст — это караван каких-то случайных цифр, бредущий через бескрайнюю пустыню самоощущения. И где здесь мираж, а где оазис — уже и не разобрать. Остаётся лишь отмерять условные километры в бассейне, пока тело не решит окончательно превратиться в хвост кометы — светящийся, но уже совершенно бесполезный след, улетающий в темноту за пределы отрывного календаря.

28 января. Сегодня день памяти Иосифа Бродского, который ушёл в наивысшие сферы три десятилетия назад. "Какую биографию, однако, делают нашему рыжему!" — невесело пошутила Анна Ахматова в разгар судебного процесса над Иосифом Бродским. Кроме громкого суда, противоречивая судьба уготовила поэту ссылку на Север и вручение Нобелевской премии, неполные восемь классов образования и карьеру университетского профессора, 24 года вне родной языковой среды и открытие новых возможностей русского языка... Воротишься на родину. Ну что ж. Гляди вокруг, кому еще ты нужен… (из цикла И Бродского «Июльское интермеццо») Давайте представим, что сегодня мы собрались в некоей вневременной и внепространственной гостиной, чтобы снова встретиться и просто поговорить с этим человеком: услышать ответы на сложные вопросы, разделить некоторые мысли (или не согласиться с ними), попытаться понять некоторые истоки и движущие силы уникального явления – его творчества. И просто почувствовать биение живого пульса – ту самую часть его земной речи, которая до нас дошла… ................................. Вы родились в Ленинграде в 1940 году. Что для вас значат этот город и этот год? — О годе скажу коротко: это красивое круглое число, что дает мне возможность, хоть я и плохо считаю, вычислить мой возраст. (Смех.) Ну, а что касается города, то о нем я могу без конца говорить. Я думаю, что этот город сыграл в русской литературе такую же роль, как и Александрия в эпоху эллинов. Ленинград содержит в себе всю историю цивилизации… Это огромный культурный конгломерат, но без безвкусицы, без мешанины. Удивительное чувство пропорции, фасады дышат покоем. И все это влияет на тебя, заставляет и тебя стремиться к порядку в жизни, хотя ты и сознаешь... что обречен. Такое благородное отношение к хаосу, выливающееся либо в стоицизм, либо в снобизм. И то и другое, конечно, формы отчаяния. Когда вы впервые пришли к мысли, что вы поэт? — Собственно, никогда. Просто все чаще и чаще я заставал себя за сочинением стихов, пока не обнаружил, что пишу стихи чаще других... Пожалуй, запомнилось несколько мгновений. Так, однажды я шел по набережной Невы и остановился, держась за парапет, просто стоял и глядел на воду. И вдруг подумал, что воздух невидимо течет между моими ладонями так же, как течет вода. Так я понял, что происходит нечто особенное. А кого вы до этого изучали в школе? Гете, Шиллера? — В школе был стандартный набор, с ориентацией на девятнадцатый век, на классику: Байрон, Лонгфелло... О таких поэтах, как Эмили Дикинсон или Хопкинс, никто и слыхом не слыхал. Зарубежная поэзия сводилась к двум-трем именам. Все знали, например, что существует такой поэт Элиот, но читать его мало кому приходилось. Первые русские переводы из Элиота появились в тридцатых годах, тогда вышла небольшая антология английской поэзии. Переводы были очень неудачные. Но репутацию Элиота мы знали и вычитывали из этих русских строк больше, чем там было. Вот так... Кстати, после выхода антологии многих ее участников арестовали, а саму книжку изъяли из обращения. Я вооружился словарем и стал осваивать английский – и постепенно проработал эту антологию от корки до корки. Читал и сравнивал, буквально строчку за строчкой. Мне не терпелось расширить круг чтения: русскую поэзию годам к двадцати трем я в общем знал. Не то чтобы я успел изучить ее досконально или она перестала меня удовлетворять – просто к тому времени я почти все прочел, тянуло к новому. Тогда вы и начали переводить? — Переводить я начал для заработка. Сперва взялся за братьев-славян – чехов, поляков, потом двинулся дальше на Запад, стал переводить с испанского… Потом я стал пробовать переводить с английского, прежде всего Джона Донна. В 15-ть лет бросили школу, пошли на завод. Мечтали стать подводником, врачом... — Да, в молодости я то и дело менял работу. Лет в шестнадцать впервые нанялся в геологическую партию. В те годы в России усиленно искали месторождения урана, все экспедиции снабжались счетчиками Гейгера. Работать приходилось все время на ногах, мы исхаживали пешком огромные пространства. До тридцати километров в день, часто по заболоченной местности. В каких же местах вам пришлось побывать? — Практически во всех концах страны. Долго работал в Иркутске, к северу от Амура, вблизи китайской границы. Как-то раз во время половодья я даже в Китай попал – непреднамеренно, просто плот со всем нашим имуществом отнесло и прибило к правому берегу Амура, так что я на какое-то время оказался на китайской территории... Работал и в Средней Азии – в пустыне, в горах Тянь-Шаня… Однажды вы сказали, что нет ничего в этой жизни более страшного, чем человек. Что вы имели в виду? — Когда я работал в геологических партиях, много времени провел в отдаленных лесных районах, называемых тайгой, в Восточной Сибири. Там водились волки и медведи, и лишь однажды я встретил в лесу человека и был в большем испуге, чем если бы встретил зверя. (Смех.) Вот и все. Искали себя. Писали. Меняли места работы… Доменяли: вас арестовали, судили за тунеядство, выслали на Север. Как это было? — Сначала было тяжело. Мне пришлось работать на лесозаготовках в Коноше, в Архангельской области, на Крайнем Севере России: было ужасно, не хватало сил, я терял сознание. Начальник местной милиции, человек необыкновенный (его потом убили бандиты, да упокоит Господь его душу), вызвал меня и сказал: «Послушайте, уехать вам отсюда нельзя, но оглядитесь и поищите какую-нибудь работу, которая вам подходит». ...Нашел глухую деревушку, им нужны были работники, и меня взяли. Это был совхоз, где занимались в основном животноводством. Я не гнушался никакой работой: чистил хлев, грузил навоз, работал в поле в посевную или на уборке урожая. Самым тяжелым было выкапывать из земли камни... Плодородный слой там тонкий; он сохранялся, пока пахали деревянной сохой. А трактора начали его уничтожать. Эти земли Екатерина Вторая когда-то подарила графу Суворову, крепостного права здесь не знали никогда. Революция в эти места не пришла, а пришла нищета. Впрочем, и в 1964 году там не было электричества. Четырнадцать хозяйств, сплошь старики да дети. Картина патриархальная... А как к вам там относились люди? — Очень хорошо, они думали, что я туда попал по религиозным мотивам. Никто у меня ничего не спрашивал, и я никому ничего не говорил — народ там неразговорчивый. И не было никакого антисемитизма, это чисто городское явление. Не было ни врачей, ни аптек. У меня с собой оказались некоторые лекарства, кое-какие таблетки, и ко мне иногда обращались за помощью. Это мне льстило: в шестнадцать лет я хотел стать хирургом… В Норинской сначала я жил у добрейшей доярки, потом снял комнату в избе старого крестьянина. В каком-то смысле это было во многих отношениях прекрасное время, у него были свои хорошие стороны. Я работал в коллективизированном сельском хозяйстве, выполняя всю физическую работу, которую обычно называют "черной". При этом я воображал себя героем одного из стихотворений Роберта Фроста — и это мне нравилось. (улыбается) А если говорить всерьез — я был тогда городским парнем и, если бы не эта деревенька, им бы и остался. Возможно, я был бы интеллектуалом, читающим книги — Кафку, Ницше и других. Эта деревня дала мне нечто, за что я всегда буду благодарен судьбе… Что и как продолжали писать в эти годы? — Когда меня отправили в ссылку на Север, я получил в подарок от друзей две или три антологии американской поэзии – знаете, такие карманные издания под редакцией Оскара Уильямса, с крохотными портретами авторов на обложках. Я в эти томики просто влюбился. Подобным образом, через знакомого переводчика Фроста, я познакомился и с Оденом, затем попробовал повторить структуру «Памяти Йетса" в собственных стихах. А ещё, в качестве подарка к моему дню рождения, Лидия Корнеевна Чуковская прислала мне издание Джона Донна…И тут я впервые прочел все стихи Донна, прочел всерьез. Влюбленность в чужую культуру, в чужой мир особенно обостряется, если знаешь, что своими собственными глазами ты их никогда не увидишь. Вот всем этим я и занимался – читал, переводил, пытался по мере сил приблизиться к оригиналу... и в конце концов оказался в непосредственной близости от своих авторов (смеется). Можно сказать, слишком близко. Вы имели в ссылке возможность с кем-то беседовать на литературные темы? — Нет, но я и не испытывал в этом потребности. Откровенно говоря, не так уж это вообще необходимо. По крайней мере, я не из тех писателей, кто жить не может без профессиональных разговоров, хотя при случае охотно в них участвую. Но коль скоро я этого лишен, то и не страдаю. Напротив, начинают проявляться некие демократические задатки. Разговариваешь с простыми людьми, пытаешься вникнуть в ход их рассуждений и так далее. Психологически это себя оправдывает. Когда попадаешь в беду, машинально начинаешь искать в истории кого-то, чья судьба похожа на твою, если, разумеется, ты не настолько самоуверен, чтобы рассматривать себя как нечто уникальное, беспрецедентное. Я вспомнил об Овидии – понятно почему...Пусть ты не открыл новый способ видения, но если ты сумел облечь это в слова, то обретаешь некую новую свободу выражения. И тогда тебя уже не задавить. Хотелось бы узнать о ваших русских поэтических пристрастиях. — Трудно сказать, кто мне ближе всех, кто вызывает наибольший отклик. Лет в девятнадцать-двадцать самым сильным моим впечатлением был Мандельштам. Его тогда не печатали…первое впечатление от его стихов во мне живет до сих пор, ничуть не потускнело со временем. Стихи Мандельштама, как и раньше, меня ошеломляют. И есть еще одно имя: Цветаева. Благодаря Цветаевой изменилось не только мое представление о поэзии -- изменился весь мой взгляд на мир, а это ведь и есть самое главное, да? С Цветаевой я чувствую особое родство: мне очень близка ее поэтика, ее стихотворная техника. Конечно, до ее виртуозности я никогда не мог подняться… Ее голосу подражать невозможно. Профессиональный литератор всегда невольно себя с кем-то сравнивает. Так вот, Цветаева – единственный поэт, с которым я заранее отказался соперничать. Что же именно в творчестве Цветаевой привлекает вас и что заставляет ощущать собственную беспомощность? — Такого ощущения она у меня не вызывает. ...Прежде всего она женщина. И ее голос – самый трагический в русской поэзии. Я не могу назвать ее величайшим из современных поэтов, сравнивать бессмысленно, если есть Кавафис, Оден, другие. Но для меня ее стихи имеют невероятно притягательную силу. Причина, я думаю, вот в чем. Поэзия Цветаевой трагична не только по содержанию – для русской литературы ничего необычного тут нет, – она трагична на уровне языка, просодии. Она была способна выдерживать сверхнапряжение? — Да. Ахматова говорила: "Марина часто начинает стихотворение с верхнего «до"". Если начать с самой высокой ноты в октаве, невероятно трудно выдержать целое стихотворение на пределе верхнего регистра. А Цветаева это умела…. По-моему, лучше нее не писал никто, во всяком случае по-русски. Впервые в русской поэзии прозвучало такое трагическое вибрато, такое страстное тремоло. Вы пришли к Цветаевой постепенно -- или она покорила вас сразу, вдруг? — Сразу, вдруг. Мне кто-то дал прочесть ее стихи – и этого оказалось достаточно. Голос, который звучит в ваших собственных стихах, кажется мне страшно одиноким. Похоже, что поэт и не ищет взаимодействия с людьми. Да, так и есть. Ахматова сказала то же самое о первых моих стихах, которые я ей принес в шестьдесят втором году. Буквально то же самое. По-видимому, для меня это характерно. Однажды Надежда Мандельштам сказала о вас: "...он славный малый, который, боюсь, плохо кончит"… — В каком-то смысле я и правда плохо кончил. В том смысле, что оказался вне русской литературы, когда был лишен возможности печататься в России. Думаю, однако, что Надежда Яковлевна имела в виду более конкретный плохой конец, скажем, физическую гибель. Мне же кажется, что для писателя запрет печататься на родном языке – не менее страшное наказание. Однако многим русским писателям приходилось куда тяжелее, чем мне. Если я попрошу вас окинуть взглядом собственное творчество в хронологической последовательности, сможете ли вы наметить какую-то общую линию развития, которую в состоянии был бы уловить сторонний наблюдатель? — Нет. Могу сказать только одно: я стараюсь, чтобы мои новые стихи отличались от написанных прежде. Каждый пишущий питается тем, что он прочел, но и тем, что сам успел написать, да? Поэтому каждое предыдущее стихотворение – отправная точка для следующего. Тем самым все написанное выстраивается в какую-то линию -- в этом смысле развитие есть, уловить его можно. Не могли бы вы сказать, какое ваше любимое время года? — Думаю, что все-таки зима... Если хотите знать, за этим стоит профессионализм. Зима — это черно-белое время года. Такая страница с буквами. Поэтому мне черно-белое кино так нравится, знаете... Какую музыку вы слушаете? — Я люблю слушать Гайдна. Вообще мне кажется, музыка дает самые лучшие уроки композиции, полезные и для литературы. Хотя бы потому, что демонстрирует некие основополагающие принципы. Скажем, строгая трехчастная структура «кончерто гроссо»: одна быстрая часть, две медленные — или наоборот. И еще музыка приучает укладываться в отведенное время: все, что хочешь выразить, изволь вместить в двадцать минут... А чего стоит чередование лирических пассажей и легкомысленных пиццикато... и вся эта смена позиций, контрапунктов, развитие противоборствующих тем, бесконечный монтаж... Когда я только начал слушать классическую музыку, меня буквально околдовал непредсказуемый характер музыкального развития. В этом смысле Гайдн вне всякого сравнения: он абсолютно непредсказуем! Что Вы думаете о будущем как русский интеллигент? — Я не считаю себя русским интеллигентом. Это понятие родилось в девятнадцатом веке и умерло в начале двадцатого. После 1917 года нельзя всерьез говорить о русском интеллигенте. Как я представляю себе такого интеллигента? Бородка, пенсне, любовь к народу, да? Бесконечные разговоры о судьбах России на пригородной даче. Сколько себя помню, с той поры, как в моей голове началась относительно независимая интеллектуальная работа, ни я, ни мои коллеги никогда не считали себя интеллигентами. Хотя бы потому, что мы никогда не вели дискуссий о России, о ее судьбе, ее народе. Нас скорей занимали Беккет, Фолкнер… А если говорить серьезно, по-моему, не худо бы отказаться от подобных категорий мышления: Россия, Восток, Запад, поскольку, когда мы говорим о странах, народах, историях и культурах, то невольно начинаем обобщать. И теряем из поля зрения по сути дела главное — человека. А кто имеет право с серьезным видом разглагольствовать о двухстах миллионах людей? Можно ли позволить себе высказывать мнение о двухстах миллионах? Я всегда верил, что человека определяет не раса, религия, география или гражданство. Прежде всего человеку нужно спрашивать себя: "Трус ли я? Или я благородный человек? Или я лжец?" И тому подобное… У вас есть любимые среди написанных вами стихов? — Например, «Письма династии Минь»... Еще мне нравится «Бабочка»... Много лет назад, в России, я ухаживал за девушкой. Мы шли с концерта Моцарта, бродили по улицам, и она сказала мне: «Иосиф, в твоей поэзии все прекрасно, и прочее, но тебе никогда не достичь в стихах той легкости и при этом тяжести, какая есть у Моцарта». Это меня как-то озадачило. Я это запомнил и решил написать стихи о бабочке. Надеюсь, у меня получилось... Из стихотворения "Бабочка": VII Скажи, зачем узор такой был даден тебе всего лишь на день в краю озер, чья амальгама впрок хранит пространство? А ты -- лишает шанса столь краткий срок попасть в сачок, затрепетать в ладони, в момент погони пленить зрачок. VIII Ты не ответишь мне не по причине застенчивости и не со зла, и не затем, что ты мертва. Жива, мертва ли -- но каждой Божьей твари как знак родства дарован голос для общенья, пенья: продления мгновенья, минуты, дня. ....... XI Так делает перо, скользя по глади расчерченной тетради, не зная про судьбу своей строки, где мудрость, ересь смешались, но доверясь толчкам руки, в чьих пальцах бьется речь вполне немая, не пыль с цветка снимая, но тяжесть с плеч. ...... (Вопросы и ответы из интервью с И.А Бродским, взятых у него в разные годы).

Аурайа — это напевный язык-медитация, язык внутреннего ландшафта и чистых эмоций, где каждая гласная — это не просто звук, а целый мир ощущений. Структура и правила 1. Фонетический алфавит (5 чистых гласных): - А [а] — основа, земля, бытие, утверждение, покой. - У [у] — глубина, тайна, внутреннее, стремление, печаль. - О [о] — целостность, солнце, свет, радость, завершённость. - И [и] — луч, нить, пронзительность, ум, вопрос, тонкость. - Э [э] — полёт, ветер, удивление, начало, хрупкость. 2. Слог и ритм: - Основа языка — открытый слог (гласная или сочетание гласных). - Ударение музыкальное, тональное. Высота тона меняет смысл: - Ровный средний тон — нейтральное утверждение. - Нисходящий тон — завершённость, уверенность. - Восходящий тон — вопрос, недосказанность, надежда. - Долгота гласных смыслоразличительна: короткий звук — мгновенность, долгий — протяжённость, длительность. 3. Грамматика (минимализм через порядок и интонацию): - Базовый порядок: [Объект/Тема] — [Качество/Действие] — [Настроение/Частица]. - Частей речи как таковых нет. Корень — одна гласная или устойчивое сочетание. - Отрицание — частица «и-и» (восходящий тон, как сомнение). - Вопрос — общий восходящий тон в конце фразы. - Связь между понятиями выражается ассонансом (повторением гласных) или простыми частицами-связками, например, «а-о» (бытие в свете ≈ «и»). --- Лексикон (корни-семена) - А — я, самость, присутствие, камень. - У — ты, другой, бездна, вода, ночь. - О — оно, мир, всё, солнце, круг. - И — вопрос, малый, острый, луч. - Э — дыхание, птица, изменение. Составные формы (поэтические концепты): - Ау [а-у] — «Я-и-Ты», связь, встреча, диалог (нейтрально: общение). - Уа [у-а] — «Ты-во-мне», любовь, принятие, сострадание. - Оа [о-а] — «Солнце-в-камне», тепло, вечность, памятник. - Иэ [и-э] — «Луч-ветра», вдохновение, мимолётная мысль, пробуждение. - Ао [а-о] — «Я-как-мир», гармония, просветление. - Уоу [у-о-у] — «Бездна-между-звёздами» (досл. «глубина-свет-глубина»), космос, одиночество, красота. - Эоэ [э-о-э] — «Птица-сквозь-солнце», ослепление, transcendence, восторг. --- Поэтические тексты (с приблизительным переводом) 1. Минималистская хайку-медитация: А уа о. У оа у. Иэ ао. Перевод по смыслу: Я в любви с миром. Ты — вечный камень в глубине. Луч ветра — я есть всё. 2. Короткое стихотворение (песня): Ау, уа... Оа и? И-и. Оа ао. Уоу эоэ. А... Перевод-интерпретация: Встреча, слияние... Неужели этот свет вечен? Нет. Он вечен лишь пока я в гармонии. Космос — это ослепительный полёт. Я (есть). 3. Поэтическая формула-благопожелание: Уа ао иэ! Перевод: Пусть в тебе будет гармония и вдохновение! (Досл.: «Любовь-гармония-луч-ветра!») --- Философия языка: - Аурайа — это не язык описания предметов, а язык состояний, связей и оттенков чувств. Он похож на японский своей лаконичностью, опорой на недоговорённость (югэн) и вниманием к природным явлениям. Его сила — в интонации и контексте, как в музыке. Одна и та же последовательность «А У О» может быть прочитана как грустное «Я тоскую по свету», спокойное «Я пью лунный свет» или вопросительное «Есть ли свет во мне?» — в зависимости от тона, долготы и внутреннего настроя говорящего. Послесловие: - Аурайа — Это язык для тишины, который рождается на границе дыхания и мысли.

На днях Надежда Бесфамильная опубликовала, – здесь, на ПБ – новое стихотворение «Зингер». Я прочитала текст дважды. Может быть, трижды. И весь оставшийся день он меня не отпускал. Я вспоминала маму, которая на своей ручной машинке «Зингер» (уже в те времена, когда могла позволить себе десяток новых, современных, с разными прибамбасами) шила мне шикарный джинсовый костюм. А потом – модный бирюзовый сарафан с белой накидкой (распашонкой?) в бирюзовый (в тон) горошек. Это было время, когда такие вещи были настоящим эксклюзивом, они ярко выделялись на фоне ширпотреба, купленного в универмаге. И поэтому ценились особенно. Никто не верил, что это домашний handmade. Благодаря маме и вечной стрекотухе "Зингер" я не знала, что такое дефицит. Я всегда была прекрасно одета. А мама категорически отказывалась менять свою помощницу на что-то продвинутое. А ещё я ужасно взволновалась: господи, ну куда делась эта машинка? Эта изогнутая красавица "Зингер", которую я помню практически с рождения, рядом с которой я выросла? Я так и не вспомнила, ни куда она делась, ни откуда появилась у мамы (не верю, чтобы она не говорила об этом). А потом я прочитала «Белое облако в рыжих подпалинах» и заплакала. Почему? Тем, кто это прочитает, всё будет понятно — объяснять не нужно. Пишу вот и думаю: а я вообще о себе пишу или о Надежде Бесфамильной, прекрасном поэте, каждый стих которой (-ого?) становится событием? Не слишком ли много меня в тексте, который называется «Надежда Бесфамильная»? Но оставила так, как есть. Уверена, что высшая степень признания для любого поэта — это когда ты читаешь его стихи, пишешь о нём, а в итоге получается, что о себе... Потому что всё, что написано этим поэтом, ты пропускаешь через себя. Проживаешь это вместе с автором. Носишь в себе целый день (и не один) этот текст, чтобы всплыла какая-то деталь, обновились давно забытые чувства, всколыхнулась очень личная память... Надежда Бесфамильная — большой поэт. И профессиональный переводчик. Все её звания и регалии легко найти в открытых источниках, я не буду повторяться. Она призёр, лауреат и победитель множества конкурсов, автор нескольких книг, удивительно тонкий и душевный автор, который охотно – деликатно и неформально – общается со своими читателями. И да, к моей огромной радости, Надежда согласилась стать членом жюри нашего конкурса #Бродский. Terra Incognita»! До начала голосования остаётся чуть больше суток. Дорогие мои, пишите свои шедевры, присылайте их. Быть прочитанным в конкурсе профессионалом такого уровня – это дорогого стоит. Не откладывайте. И (уже почти традиционно) хочу предложить вам несколько стихов Надежды, которые проникли в меня, прошили насквозь. Очень надеюсь, что они понравятся и вам. Поскольку правилами Альбома публикация стихов не предусмотрена, то оставила подборку только в своем Дневнике (найти не сложно). "Зингер" публиковать не буду – идите на страницу Надежды и читайте, комментируйте, ставьте лайки :) Сегодня, кстати, Надежда опубликовала новое стихотворение. Давайте вместе сделаем всё, чтобы Надежда не ограничилась участием в конкурсе, в составе жюри, а осталась с нами, в нашем уютном сообществе. Ссылка на страницу Надежды Бесфамильной https://poembook.ru/id116036

Ну и что? Пишет себе и пишет. И не только стихи пишет, а статьи, заметки, советы дает, ведёт деловую переписку, помогает выбирать лучшее и облегчает жизнь. А ваши стихи никому кроме вас не нужны. Ну, разве что поисковым системам при правильной настройке алгоритма, так ведь и эти системы тоже ИИ. Читаю сейчас дискуссии смертельные здешние — забавно очень: в реальной жизни — зауряднейшие люди. Можно сказать — никто и звать никак. Сидящие за стойкой портье, заполняющие ведомости сданного в прачечную постельного белья, перелистывающие десятилетиями одни и те же ноты, кичащиеся знакомствами с дальними родственниками неизвестных, в общем-то, авторов... Вы кем себя возомнили? Кто вам дал право быть судьями в оценке действий других пользователей? Ах, да — лиги, то, сё... З. Ы. Устроили тут цирк с конями: ах, Бродский, ах, растоптали память, ах, ах... З. З. Ы. Бродскому уже всё равно — он умер. З. З. З. Ы. Живых беречь надо, пока они живы!

«Нынешнее дело – дело нашего поколения; никто его больше делать не станет, понятие «цивилизация» существует только для нас. Следующему поколению будет, судя по всему, не до этого: только до себя, и именно в смысле шкуры, а не индивидуальности. …Изящная словесность, возможно, единственная палка в этом набирающем скорость колесе, так что наше дело – почти антропологическое…» Иосиф Бродский Якову Гордину, лето 1988 года. Родившийся накануне Великой Отечественной Войны в Ленинграде, отринувший школу после неполных восьми лет мытарств, побывавший три раза в тюрьмах, два раза на принудительном лечении в психиатрической больнице, изгнанный из страны в тридцать с небольшим, выучивший самостоятельно не только несколько языков, но и многие, многие науки, лауреат Нобелевской премии в столь молодом возрасте, поэт-лауреат США, обладатель различных премий, профессор с восьмилетним образованием, американский гражданин и русский поэт, всю свою в общем-то недолгую жизнь служивший Слову , чрезвычайно уверенный в своих убеждениях и безгранично верный себе, отчаянно любил Россию, но даже после смерти не пожелал вернуться в его "вскормившую страну". Человек-загадка, которого, даже в периоды практически нулевого интереса к литературе и поэзии, читали, о котором писали, спорили, которого слушали, брали многочисленные интервью и прочее, прочее... У него довольно сложная биография, много и долго можно говорить и рассказывать, но... Как сказал сам Иосиф Александрович, биография поэта "лишь в его гласных и шипящих, в его метрах, рифмах и метафорах". Со слов Бродского, писать он начал довольно поздно - в восемнадцать лет. Однако, по крайней мере два стихотворения написаны им значительно раньше. Вообще, Бродский - человек-противостояние. Когда все твердили - Пушкин - наше всё. Иосиф говорил - Боратынский (кстати, интересные казусы с фамилией - то Баратынский, то Боратынский - но верно - Боратынский) наше всё. А ещё "сирота ахматовская", как окрестил четверых молодых тогда ещё поэтов Дмитрий Бобышев в своём стихотворении "Все четверо": И, на кладбищенском кресте гвоздима душа прозрела: в череду утрат заходят Ося, Толя, Женя, Дима ахматовскими си́ротами в ряд. так вот, сирота-Ося утверждал, что в некотором роде его стихи - подражание Марине Цветаевой, которую он ставил выше всех остальных поэтов, ну ещё Одена, пожалуй, но на деле-то учился он у Анны Андреевны, а потом у Мандельштама. Дух противоречия был очень силён в поэте и это прекрасно. А ещё очень здорово то, что он , Ося и Иосиф Александрович, всегда был уверен в своей правоте. Никого не слушал. Разве что своего друга Рейна. К нему, по словам самого Бродского, он прислушивался. Но только прислушивался... Вернусь к стихам его. Первый опубликованный - "Пилигримы". Написан в 1956 году. А вот вдохновили юного поэта англичане. Да и тема позаимствована у них. Правда с такими изменениями и преобразованиями, что справедливо считается открытием Бродского. Но вот эпиграф всё-таки взят у Шекспира: «Мои мечты и чувства в сотый раз идут к тебе дорогой пилигримов». Эпиграф, тема, сами пилигримы - это всё у английских писателей позаимствовано, только вот у Бродского несколько иные пилигримы, совсем не богомольцы, и ищут они не святые места. Хотя стихотворение напоминает и гимн, и песнь, восхваляющую подвиги. Только вот странники Бродского находятся в вечном поиске истины, но тем не менее они и герои, потому как и непреклонны, и к подвигу стремятся. Эдакая стилизация под а-ля старина, но в новом платье. Остов старый - мясо новое. Типичный постмодернистский приём, как и минимализм, как и интеллектуальность. Чётко выстроенная композиция. Сначала цель путешествия или описание пройденного, затем характеристика самих пилигримов, затем небольшое абстрагирование и как бы взгляд назад - "а чего мы там изменили?; ну и заключение-рассуждение и, конечно же, вывод. А вывод прост - "остались только иллюзия и дорога". Почему солнце синие? Ну синий - это вечность, глубина, верность, и тайна, конечно же. Взболтав этот коктейль значений, получаем что? А получаем мы ничто иное, как символ. Синие солнце - символ поиска. Чего ищем? Истину, разумеется, а ещё вечность. Но на родине Бродского не печатали. Была публикация в детском журнале, но...Однако с его творчеством были знакомы многие и не только в СССР, но и за его пределами. На помощь приходил самиздат. Реагировали на стихи Иосифа по-разному. Кто кричал - Долой его, это не поэзия; а кто, срывая голос, требовал читать ещё и ещё. Бродский очень своеобразно читал свои стихи, да и не только свои. Я слышала, как он читает Пушкина. К слову сказать, в последние годы он почти не выпускал из рук томик со стихами Александра Сергеевича. А помнится, говорил-то другое.. Так вот про манеру чтения стихов. Когда я услышала впервые, то обалдела просто. Вылез наружу идиотский вопрос - какого черта? Но потом, когда я прослушала его десять, двадцать и более раз, до меня дошло (!). Это же... это же как церковное чтение псалмов. А ещё в каком-то интервью, Бродский говорил, что ощущает вкус стихотворений, что прослеживается отчётливо в его прочтениях. Иногда кажется, будто он делает глоток воды. А бывает, что он лезет куда-то вверх, закручивает пружину так, что она вот-вот лопнет, а ему, Бродскому, словно не хватает воздуха, и все жилы, вены его собираются в кучу, натягиваются струнами до звона, до критической точки. Долго слушать его не могу. Просто не выдерживаю. Ибо слаба нервами и крыша моя не так уж и крепко приделана. Печатное издание на родине у Бродского было единственное (до 1992 года). И появилось оно благодаря его отъезду, а точнее, изгнанию из СССР. В 1972 году, в мае, в конце первой его декады, Бродского "пригласили" в ОВИР. И добрый дяденька из КГБ протянул Иосифу два кулачка: в одном - "горячие денёчки" в СССР, а в другом - незамедлительный отъезд в Вену в группе еврейской эмиграции и лишение советского гражданства. Бродский, побывавший к тому времени и в тюрьме, и в ссылке, и в психушке, прекрасно знал, что означают эти "горячие денёчки" из уст дяденьки в пиджаке, поэтому ответил коротко: "Где бумаги?" Свой отъезд затягивал, как мог. Но его торопили, и документы, которые обычно готовятся год, а то и два, ему сделали за несколько дней. Узнав об отъезде Бродского, Владимир Марамзин предлагает издать собрание сочинений, разумеется, самиздатовское, машинописное. И Иосиф Александрович успевает до отъезда, то есть до 4 июня 1972 года, авторизировать четыре тома собраний сочинений. Это и было первое и до 1992 года единственное печатное издание стихотворений Бродского. В интернете "гуляют" несколько фотографий, где Бродский сидит на фанерном чемодане или на лавочке. Эти фото сделал в день его отъезда Михаил Исаевич Мильчик. Как рассказывает спустя полвека Михаил Исаевич, фото сделаны буквально за три минуты до... Бродского пришли провожать человек двадцать. Родители Иосифа простились с сыном дома и больше никогда с ним не встречались. А Мильчик сделал не только фото самого поэта, но и комнаты, из которой тот навсегда однажды вышел. Книги, книги, книги и проигрыватель с пластинкой Моцарта, дивертисмент ре мажор, которую Бродский слушал накануне. В чемодане пара бутылок водки (на подарок), томик стихов Джона Донна, пишущая машинка и смена белья. В голове - незаписанное стихотворение, которое Бродский быстро заносит в блокнот, сидя на скамейке перед самым отбытием. Друг Бродского, Евгений Рейн, рассказывал в интервью, что Иосиф очень не хотел лететь вместе с эмигрирующими евреями, просто категорически не хотел и просил отправить его отдельно и не в Вену. На что ему сказали, мол, долетите до Вены, а там "вольному - воля, спасённому - рай". Конечно же, и Бродский, и провожающие прекрасно понимали, что с одной стороны Бродский и они, а они даже в большей степени, очень много теряют, навсегда расставаясь, но с другой стороны - перед поэтом открываются новые, огромные перспективы, которых, останься он в стране, никогда не будет. Что и вышло в итоге. Когда Иосиф Александрович приехал в Вену, то почти сразу же отправился к Уистену Хью Одену, который жил в Австрии. Он то и взял Бродского под свою опеку и ввёл в литературные круги. И уже в июне Бродский участвует в Международном фестивале поэзии, проходящем в Лондоне. А в июле Иосиф Александрович, имеющий за плечами восемь классов образования и необъятные полки с прочитанными книгами, преподаёт в Мичиганском университете, приняв пост "приглашённого поэта", до 1980 года, ну и , конечно же, переезжает в США. и на протяжении двадцати четырёх лет занимает профессорские должности в шести(!) американских и британских университетах. Он преподавал русскую и мировую поэзию, историю русской литературы, теорию стиха, читал стихи и лекции на международных фестивалях и форумах, в университетах и библиотеках Италии, США, Англии, Франции, Канады, Ирландии, Швеции. В 1978 году Иосифу Александровичу была сделана операция на открытом сердце. Его родители много раз обращались с просьбой разрешить им посетить сына, но всегда получали отказ, даже в этот раз, когда он нуждался в уходе. Не пустили и Бродского на похороны родителей. Не помогло даже вмешательство конгрессмена и известных деятелей культуры США. Бродский посвятил своим родителям стихотворения «Памяти отца: Австралия» (1989) и «Мысль о тебе удаляется, как разжалованная прислуга…» (1985); эссе «Полторы комнаты» (1985) и книгу «Часть Речи» (1977). Знал ли, предполагал ли наш "советский, самый гуманный суд в мире", что своими действиями способствует популяризации поэта Бродского, "тунеядца и антисоветчика"? Вряд ли. Но по иронии судьбы случилось именно так. В 1964 году состоялся суд над "тунеядцем" Бродским. Журналистка и писательница Фрида Вигдорова вела запись на двух заседаниях. Запись эту у неё неоднократно хотели отнять, но, к счастью, не отняли, и она была опубликована, не в СССР, разумеется, а за его пределами. Поэтому, когда поэт приехал на Запад, его стихи и переводы часто появлялись и в изданиях русской эмиграции, и в журналах Англии и США. Выходит книга переводов. А в 1977 году издаются новые книги на русском языке - «Конец прекрасной эпохи» (стихотворения 1964 - 1971 гг) и «Часть речи» (стихотворения 1972 - 1976 гг). Такое разделение, по словам самого поэта, отнюдь не осознание судьбоносности переезда (эмиграции), вовсе нет. Дело в том, что Бродский считал переломным моментом в своём творчестве период 1971-1972. Именно в этот период качественного изменения, написаны "Письма римскому другу", "Одному тирану", "Одиссей Телемаку", "Песня невинности", "Похороны Бобо", "Натюрморт". 1972 год Птица уже не влетает в форточку. Девица, как зверь, защищает кофточку. Подскользнувшись о вишнёвую косточку, я не падаю: сила трения возрастает с паденьем скорости. Сердце скачет, как белка, в хворосте рёбер. И горло поёт о возрасте. Это — уже старение. Старение! Здравствуй, моё старение! Крови медленное струение. Некогда стройное ног строение мучает зрение. Я заранее область своих ощущений пятую, обувь скидая, спасаю ватою. Всякий, кто мимо идёт с лопатою, ныне объект внимания. Правильно! Тело в страстях раскаялось. Зря оно пело, рыдало, скалилось. В полости рта не уступит кариес Греции древней, по меньшей мере. Смрадно дыша и треща суставами, пачкаю зеркало. Речь о саване ещё не идёт. Но уже те самые, кто тебя вынесет, входят в двери. Здравствуй, младое и незнакомое племя! Жужжащее, как насекомое, время нашло, наконец, искомое лакомство в твёрдом моём затылке. В мыслях разброд и разгром на темени. Точно царица — Ивана в тереме, чую дыхание смертной темени фибрами всеми и жмусь к подстилке. Боязно! То-то и есть, что боязно. Даже когда все колёса поезда прокатятся с грохотом ниже пояса, не замирает полёт фантазии. Точно рассеянный взор отличника, не отличая очки от лифчика, боль близорука, и смерть расплывчата, как очертанья Азии. Всё, что и мог потерять, утрачено начисто. Но и достиг я начерно всё, чего было достичь назначено. Даже кукушки в ночи звучание трогает мало — пусть жизнь оболгана или оправдана им надолго, но старение есть отрастанье органа слуха, рассчитанного на молчание. Старение! В теле всё больше смертного. То есть, не нужного жизни. С медного лба исчезает сияние местного света. И чёрный прожектор в полдень мне заливает глазные впадины. Силы из мышц у меня украдены. Но не ищу себе перекладины: совестно браться за труд Господень. Впрочем, дело, должно быть, в трусости. В страхе. В технической акта трудности. Это — влиянье грядущей трупности: всякий распад начинается с воли, минимум коей — основа статики. Так я учил, сидя в школьном садике. Ой, отойдите, друзья-касатики! Дайте выйти во чисто поле! Я был как все. То есть жил похожею жизнью. С цветами входил в прихожую. Пил. Валял дурака под кожею. Брал, что давали. Душа не зарилась на не своё. Обладал опорою, строил рычаг. И пространству впору я звук извлекал, дуя в дудку полую. Что бы такое сказать под занавес?! Слушай, дружина, враги и братие! Всё, что творил я, творил не ради я славы в эпоху кино и радио, но ради речи родной, словесности. За каковое реченье-жречество (сказано ж доктору: сам пусть лечится) чаши лишившись в пиру Отечества, нынче стою в незнакомой местности. Ветрено. Сыро, темно. И ветрено. Полночь швыряет листву и ветви на кровлю. Можно сказать уверенно: здесь и скончаю я дни, теряя волосы, зубы, глаголы, суффиксы, черпая кепкой, что шлемом суздальским, из океана волну, чтоб сузился, хрупая рыбу, пускай сырая. Старение! Возраст успеха. Знания правды. Изнанки её. Изгнания. Боли. Ни против неё, ни за неё я ничего не имею. Коли ж переборщат — возоплю: нелепица сдерживать чувства. Покамест — терпится. Ежели что-то во мне и теплится, это не разум, а кровь всего лишь. Данная песня — не вопль отчаянья. Это — следствие одичания. Это — точней — первый крик молчания, царствие чьё представляю суммою звуков, исторгнутых прежде мокрою, затвердевшей ныне в мёртвую как бы натуру, гортанью твёрдою. Это и к лучшему. Так я думаю. Вот оно — то, о чём я глаголаю: о превращении тела в голую вещь! Ни горé не гляжу, ни долу я, но в пустоту — чем её ни высветли. Это и к лучшему. Чувство ужаса вещи не свойственно. Так что лужица подле вещи не обнаружится, даже если вещица при смерти. Точно Тезей из пещеры Миноса, выйдя на воздух и шкуру вынеся, не горизонт вижу я — знак минуса к прожитой жизни. Острей, чем меч его, лезвие это, и им отрезана лучшая часть. Так вино от трезвого прочь убирают, и соль — от пресного. Хочется плакать. Но плакать нечего. Бей в барабан о своём доверии к ножницам, в коих судьба материи скрыта. Только размер потери и делает смертного равным Богу. (Это суждение стоит галочки даже в виду обнажённой парочки.) Бей в барабан, пока держишь палочки, с тенью своей маршируя в ногу! 1972 г. Это стихотворение, посвященное Виктору Голышеву, начатое в СССР и законченное за его пределами, даёт чёткую формулировку: Всё, что творил я, творил не ради я славы в эпоху кино и радио, но ради речи родной, словесности. « поэт всегда знает... что не язык является его инструментом, а он — средством языка» - а это высказывание Бродского из нобелевской лекции. Кстати, название книги поэтической "Часть речи" также говорит о многом. С 1972 года Бродский начинает писать эссе и данное увлечение не прекращается до конца жизни. Кстати, в США он больше известен, как непревзойдённый эссеист, эссе пишет в основном на английском. И вот что интересно, по рассказам того же Евгения Рейна, говорил Бродский по-английски с ошибками, но писал безукоризненно. Три книги эссе выходят в США. В 1986 году "Меньше единицы", в 1992 году "Набережная неисцелимых" и в 1995 - "О скорби и разуме". За "Меньше единицы" Бродский получает Национальную книжную премию общества критиков, как за лучшую литературно-критическую книгу США за 1986 год. Но это была уже далеко не первая его награда. В 1981 году поэт стал лауреатом стипендии Мак-Артура, к тому же имел в своём арсенале несколько званий члена литературных академий и почётного доктора не одного университета. А в 1983 году выходит книга "Новые стансы к Августе". Все стихотворения в которой посвящены М.Б., Марианне Басмановой. И это единственная книга стихов на русском, которую составлял сам Иосиф Александрович. Несколько лет спустя он скажет: «Это главное дело моей жизни... "Новые стансы к Августе“ можно читать, как отдельное произведение. К сожалению, я не написал „Божественной комедии“. И, видимо, уже никогда её не напишу. А тут получилась в некотором роде поэтическая книжка со своим сюжетом…» В 1987 году выходит ещё одна книга стихов -«Урания». И в этом же году «за всеобъемлющее творчество, проникнутое ясностью мысли и поэтической интенсивностью» Иосифу Александровичу Бродскому присуждают Нобелевскую премию по литературе. А в девяностые годы - четыре поэтических книги: «В окрестностях Атлантиды», «Примечания папоротника», «Каппадокия» и уже после смерти Бродского «Пейзаж с наводнением». Но Бродский не только поэт, эссеист, но и драматург, переводчик и литератор. Им написаны две пьесы - «Мрамор» и «Демократия». Переведены с английского произведения Эндрю Марвелла, Джона Донна, Ричарда Уилбера, Константиноса Кавафиса, Еврипида, Константы Ильдефонса Галчинского, Томаса Венцлова, Чеслава Милоша. Переведены на английский произведения Мандельштама, Цветаевой и не только. Написано более сотни статей, рецензий, писем в редакции, предисловий, рекомендательных писем. Нередко он оказывал материальную помощь. Получив звание поэта-лауреата США на 1991-1992гг, Бродский активно пропагандирует поэзию. Именно по его идее создаётся проект "Поэзия и Грамотность", благодаря которому с 1993 года раздали бесплатно более миллиона сборников стихов в отелях, школах, в магазинах, на вокзалах и во многих других общественных местах. В 1995 году, осенью, Иосиф Александрович предложил мэру Рима создать академию для обучения и работы российских учёных, художников и писателей. И академия была создана, но уже после смерти Бродского. А в 2000 году в Рим прибыл первый поэт по направлению Фонда памяти Иосифа Бродского и в 2003 году - первый художник. Начиная с 1973 года вышли четыре сборника переводов стихов Бродского на английский язык. В два из них вошли как переводы, так и стихи, написанные на английском. Но, как признаётся сам автор, он не считал себя двуязычным поэтом. Он говорил, что стихи на английском - это для него игра. "Я - еврей, русский поэт и американский гражданин" - так он говорил про себя. А директор Американской Академии поэтов считал, что речь Бродского при вступлении на пост Поэта-лауреата «стала причиной трансформации взгляда Америки на роль поэзии в её культуре». В 1987 году, опять же по иронии судьбы, совпали две знаменательные даты - перестройка в СССР и присуждение Нобелевской премии Бродскому. И как результат, словно прорвав многолетнюю плотину молчания, стихи и эссе Иосифа Бродского хлынули на его не ласковую родину. Первым опубликовал подборку его стихов "Новый мир" в декабрьской книге в1987 году. А в 1992 году выходит четырёхтомник сочинений Бродского. В 1995 году Иосиф Александрович становится почётным гражданином города Санкт-Петербурга. Бродского реабилитировали по процессу 1964 года в 1987 году. Казалось бы, поэт наконец-то сможет вернуться на родину, которую он, безусловно, любил, любил, как навсегда потерянную первую и единственную Любовь. Но он не приехал, сказав «Лучшая часть меня уже там — мои стихи». Я не могу утверждать, могу только предполагать и ощущать, но приводимый в различных публикациях аргумент его отказа - плохое здоровье, по-моему, не является решающим. Тем более для такого человека, каким был Бродский. Уж кого-кого, а себя он не щадил. Он ушёл с субботы на воскресенье, 28 января 1996 года. Ушёл в воскресение... Похоронен в Венеции в протестантской части старинного кладбища на острове Сан-Микеле. И у критиков, и у читателей отношение к стихам Бродского и их восприятие не однозначно. "Пониженная эмоциональность, музыкальная и метафизическая усложнённость" и бла, бла, бла... А ещё "холоден“, "однообразен“, "бесчеловечен“… и "окостенение, оледенение, умирание" "особенно "позднего" Бродского". Так писал о творчестве поэта А Солженицын, так, почти слово в слово, писал о нём и Д. Быков. Но Бродский сам дал ответ на эти и подобные им высказывания. Он ответил, как и подобает поэту, своими стихами. Предпоследнее стихотворение Иосифа Бродского Меня упрекали во всём, окромя погоды, и сам я грозил себе часто суровой мздой. Но скоро, как говорят, я сниму погоны и стану просто одной звездой. Я буду мерцать в проводах лейтенантом неба и прятаться в облако, слыша гром, не видя, как войско под натиском ширпотреба бежит, преследуемо пером. Когда вокруг больше нету того, что было, не важно, берут вас в кольцо или это — блиц. Так школьник, увидев однажды во сне чернила, готов к умноженью лучше иных таблиц. И если за скорость света не ждёшь спасибо, то общего, может, небытия броня ценит попытки её превращенья в сито и за отверстие поблагодарит меня. 1994 г. Грусть и философия в обнимку. Ранимость и глубина стыдливо прячутся за иронией интонации, которая ничто иное, как борьба с пошлостью, глупостью и фальшью. И неважно в ком эти три сестрицы обнаруживаются: в себе ли или в ком-то ещё.. Отсюда и чередование возвышенного и приземлённого, пронзительного и бытового, земного и небесного, вечного и проходящего, жизни и смерти, которые невозможны друг без друга, а значит и неразлучны. Соседство поэтизмов и разговорной лексики, стремление уйти от возвышенного, но снова и снова возвращение к нему, будто уйти очень хочется, но не получается, - всё это особенности, характерные для Иосифа Бродского, его убеждённость - только Слово способно противостоять неопровержимости закона жизни и смерти. Но куда загадочнее последнее стихотворение Бродского, датированное январём 1996 года и опубликованное уже после смерти поэта. Август Маленькие города, где вам не скажут правду. Да и зачем вам она, ведь всё равно – вчера. Вязы шуршат за окном, поддакивая ландшафту, известному только поезду. Где-то гудит пчела. Сделав себе карьеру из перепутья, витязь сам теперь светофор; плюс, впереди – река, и разница между зеркалом, в которое вы глядитесь, и теми, кто вас не помнит, тоже невелика. Запертые в жару, ставни увиты сплетнею или просто плющом, чтоб не попасть впросак. Загорелый подросток, выбежавший в переднюю, у вас отбирает будущее, стоя в одних трусах. Поэтому долго смеркается. Вечер обычно отлит в форму вокзальной площади, со статуей и т. п., где взгляд, в котором читается «Будь ты проклят», прямо пропорционален отсутствующей толпе. Сказать про такое "холодное, мёртвое, бесчеловечное, окостенение" и так далее - надо быть самому чёрствым и слепым, и глухим, - трупом. "Маленькие города" - это же незначительность и беззащитность многочисленных городов, в которых люди живут обособленно, отчуждённо друг от друга; это ограничение свободы, лишение её как таковой, зависимость от государства, от судьбы, от обстоятельств, в силу которых человек не принадлежит себе. И эти города "не скажут правду". А почему? Да потому что они её не знают, не хотят знать, а если даже что-то и знают, то не хотят говорить, потому как им эти знания не нужны. И сколько боли и безысходности во фразе "да и зачем вам она, ведь всё равно - вчера". Здесь такая концентрация, что задыхаешься. "Всё равно - вчера" - здесь и разочарование в поисках правды, и равнодушие к самой правде, и острое предчувствие смерти, которое подхватывают "вязы шуршат за окном" - это же дерево над могилой. У Михаила Юрьевича "Тёмный дуб склонялся и шумел". А у Бродского - "вязы шуршат". У Лермонтова - "надо мной", у Иосифа Александровича - "за окном". Но если у Лермонтова смерть - переполненный жизнью сон "Я б хотел навеки так заснуть, чтоб в груди дремали жизни силы", то вот у Бродского запредельная безысходность. И неспроста упомянут именно вяз. Вот стихотворение "Под раскидистым вязом" Под раскидистым вязом, шепчущим «че-ше-ще», превращая эту кофейню в нигде, в вообще место — как всякое дерево, будь то вяз или ольха — ибо зелень переживает вас, я, иначе — никто, всечеловек, один из, подсохший мазок в одной из живых картин, которые пишет время, макая кисть за неимением лучшей палитры в жисть, сижу, шелестя газетой, раздумывая, с какой натуры всё это списано? чей покой, безымянность, безадресность, форму небытия мы повторяем в летних сумерках — вяз и я? Здесь чётко видно, что вяз - символ смерти. А шепчущийся вяз превращает кофейню в "нигде, в вообще", и завершающий, финальный аккорд - "безымянность, безадресность, форму небытия мы повторяем в летних сумерках — вяз и я?" А в стихотворении "Август" голос звучит из этого "нигде", из "вообще". И в следующей строке появляется поезд - перевозчик в мир мёртвых, "Поезд, которым еду в бессмертие" у Марины Цветаевой и вагон уносит "на звучный пир в Элизиум туманный" у Осипа Мандельштама. А у Бродского поезд идёт по известному только ему, поезду, ландшафту, ибо человеку знать того не дано. И тут же, рядом, в этой же строке, пчела "гудит" в продолжение поезда. Не жужжит, и не пчёлы, а именно одинокая пчела и именно "гудит". "Если бывает на свете пчела без улья с липкой пыльцой на пальцах, то это ты" - так ранее писал Иосиф Александрович в стихотворении "О, если бы птицы пели". Причём, "ТЫ" здесь - обращение поэта к самому себе. И далее "витязь на перепутье". Это уже былинное "пойдёшь направо -..., пойдёшь налево..." Перепутье, перекрёсток - выбор, конечно же. Но между чем? Между дорогами жизни, но и между самой жизнью и смертью. И витязь этот прошёл трудный путь. И вот итог - пройденный путь превратился в обычную улочку, и кто угодно может по ней идти без особого труда и риска, а богатырь, который прокладывал этот путь, превратился в простого регулировщика. Бродский о дуэли Пушкина в разговоре "...Он был на перепутье, и светофор там не стоял.." Вот и Бродский был на перепутье двух дорог - жизни и смерти. "Плюс впереди река" - ну, здесь совсем всё ясно - река Лета. Размышления о смерти продолжаются: "и разница между зеркалом, в которое вы глядитесь, и теми, кто вас не помнит, тоже невелика." Бродский переплетает реку и зеркало,. Отражение - это не сам человек, и входа за грань зеркала для человека нет. Зеркало же только отражает оболочку, только отражает, не запоминая..., как мелькнувшее и исчезнувшее навсегда. Вспоминается стихотворение "Ниоткуда с любовью..", в котором есть "как безумное зеркало.." Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря, дорогой, уважаемый, милая, но не важно даже кто, ибо черт лица, говоря откровенно, не вспомнить уже, не ваш, но и ничей верный друг вас приветствует с одного из пяти континентов, держащегося на ковбоях. Я любил тебя больше, чем ангелов и самого, и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих. Далеко, поздно ночью, в долине, на самом дне, в городке, занесенном снегом по ручку двери, извиваясь ночью на простыне, как не сказано ниже, по крайней мере, я взбиваю подушку мычащим «ты», за горами, которым конца и края, в темноте всем телом твои черты как безумное зеркало повторяя. Но если в этом стихотворении "всем телом твои черты как безумное зеркало повторяя"., то в "Августе" зеркало ничего не повторяет, ничего не запоминает, оно - забвение, нереальность человека. Частица тепла и света мелькает в третьем четверостишье - ставни, окно, передняя - всё это из прошлой жизни, воспоминания о родине, крошечные зарисовки дома, в котором живёт подросток, отражения в памяти, чем-то напоминающие отражение в зеркале. Но "ставни увитые сплетнею" моментально гасят пробившийся свет и тепло. Замкнутое, ограниченное пространство дома, ставни заперты, не смотря на жару, словно живущий в доме не может, а возможно и не хочет, их открывать, или боится чего-то. И ставни эти "увиты сплетнею или просто плющом, чтоб не попасть впросак" и "подросток отбирает будущее". Что это, если не размышления о смерти? Дороги назад, в прошлое, не существует, нельзя ничего вернуть. Человек уходит и "всё равно - вчера". И ему действительно будет уже всё равно, вспомнят ли о нём или нет. И последние четыре строки в стихотворении и в жизни Иосифа Александровича Бродского. В них, присутствующая с первых нот (слов стихотворения) темнота, сумрак, если угодно, приобретают такую концентрацию, превращая воздух в вязкую густую массу, что дышать становится не просто трудно, а невыносимо. Пустая тёмная площадь, без толпы, статуя на площади, обыденная и пошлая, - проводник в потусторонний мир, и светофор, регулирующий это движение. И взгляд. Взгляд "в котором читается «Будь ты проклят», .Чей это взгляд? Площадь пуста. Нет никого на ней: "Вечер обычно отлит в форму вокзальной площади, со статуей и т. п". Да нет никакого взгляда! Ничего нет, потому как взгляд "прямо пропорционален отсутствующей толпе". Всё! Всё закончилось. Сказано последнее Слово, подведён итог, поставлена последняя точка. Человека больше нет, и никто никогда не вспомнит его ни злым, ни добрым словом. Разочарование полнейшее, во всём. Старость. И нет и невозможна никакая мудрость. И чушь это всё, что старость=мудрость. Бродский так не считал, хотя в литературе эти два слова зачастую выдавали (да и выдают) за синонимы. Безнадёга. Бессмыслица. Ни жизнь человека, ни мир, его окружающий, и даже ни искусство не имеют никакого смысла.. Пустота. Всепоглощающая пустота и вокруг (нет толпы, нет) и внутри человека (нет даже такой малости, как отражение). И выражено всё это не только в форме поэтической, но и в математической. - "плюс", "разница", "прямо пропорционально", "ландшафт, известный только поезду". Вот так: ДАНО: маленькие города, отсутствие правды, витязь, перепутье, поезд, зеркало, река, пчела. ДОКАЗАТЬ: нет смысла ДОКАЗАТЕЛЬСТВО: "ведь всё равно - вчера", "сделав карьеру, витязь теперь светофор", "никто вас не помнит", подросток отбирает будущее" ВЫВОД: Бродский чётко и жестоко отчеканил в последнем четверостишие, подводя неутешительный итог не только стихотворения, но и всей жизни, всего творчества, всего вообще. ​Ну и в конце хочется сказать про название стихотворения. Почему же "Август"? Вроде как январь на дворе, зима. О каком таком августе говорит Бродский. А всё просто. Август - конец не только лета, улетают птицы, умирают цветы, облетают листья, "пышное природы увяданье" - конец жизни. А если вспомнить стихотворение другого Нобелевского лауреата, Бориса Леонидовича, так и вообще всё встаёт на свои места и, начиная с названия, понятна тема. ​Вот он, страшный "Август" Пастернака ​ Август Как обещало, не обманывая, Проникло солнце утром рано Косою полосой шафрановою От занавеси до дивана. ​ ​Оно покрыло жаркой охрою Соседний лес, дома поселка, Мою постель, подушку мокрую, И край стены за книжной полкой. ​ ​Я вспомнил, по какому поводу Слегка увлажнена подушка. Мне снилось, что ко мне на проводы Шли по лесу вы друг за дружкой. ​ ​Вы шли толпою, врозь и парами, Вдруг кто-то вспомнил, что сегодня Шестое августа по старому, Преображение Господне. ​ ​Обыкновенно свет без пламени Исходит в этот день с Фавора, И осень, ясная, как знаменье, К себе приковывает взоры. ​ ​И вы прошли сквозь мелкий, нищенский, Нагой, трепещущий ольшаник В имбирно-красный лес кладбищенский, Горевший, как печатный пряник. ​ ​С притихшими его вершинами Соседствовало небо важно, И голосами петушиными Перекликалась даль протяжно. ​ ​В лесу казенной землемершею Стояла смерть среди погоста, Смотря в лицо мое умершее, Чтоб вырыть яму мне по росту. ​ ​Был всеми ощутим физически Спокойный голос чей-то рядом. То прежний голос мой провидческий Звучал, не тронутый распадом: ​ ​«Прощай, лазурь преображенская И золото второго Спаса Смягчи последней лаской женскою Мне горечь рокового часа. ​ ​Прощайте, годы безвременщины, Простимся, бездне унижений Бросающая вызов женщина! Я — поле твоего сражения. ​ ​Прощай, размах крыла расправленный, Полета вольное упорство, И образ мира, в слове явленный, И творчество, и чудотворство». 1953 г. ​По-моему, комментарии излишни. Разница лишь в том, что Пастернак прямо говорит о смерти: "Мне снилось, что ко мне на проводы...", "Исходит в этот день с Фавора", "лес кладбищенский", "Стояла смерть среди погоста, Смотря в лицо мое умершее, Чтоб вырыть яму мне по росту", "горечь рокового часа" и несколько раз повторяющееся "Прощай". Бродский же, оставаясь верен себе, не упоминает смерть напрямую, но она присутствует в каждом слове, в каждой паузе, и между строк, и после них... Поэзия Иосифа Александровича Бродского изобилует ассоциациями, параллелями, связями и литературными аллюзиями, поэтому часто кажется сложной. В ней всегда есть намёки скрытые, но явные для читателя образованного, понимающего и равного поэту Бродскому (если такое вообще возможно). Недаром Иосиф Александрович в Нобелевской лекции называет наиболее близкими поэтами для него Марину Цветаеву, Осипа Мандельштама, Анну Ахматову и Уистена Одена. Это ничто иное, как подсказка, как золотой ключик, если угодно, к пониманию его поэзии. И это ко многому обязывает, создавая некую интригу. Благодарю за внимание НК

Всем доброго вечера. Сегодня я зашёл на сайт и обратил внимание, что некто LXIX удалил(а) свою страничку. Не знаю этого пользователя и не знаком с его творчеством — всё что я видел, это вчерашние комментарии упомянутого юзернейма, в которых не прослеживалось ни намёка на грубость или оскорбления. Там было что-то про зелёный чай и фраза из Откровения. Зато в ответ строящая из себя затравленную жертву особа с каким-то нездоровым рвением вылила на человека ушат помоев. Под бурные аплодисменты сочувствующих, прошу заметить. Этим ситуация — комичная, нелепая, не стоящая выеденного яйца — не ограничилась. Я хорошо представляю себе, что значит в определённый момент принять решение покинуть то или иное комьюнити, и это не всегда легко. Но тут... Камон, блин, человек же мирно выразил своё мнение и отношение. Почему его сразу записывают в группу орущих завистников, подлецов и врагов, а потом выкатывают простыню смехотворного самолюбования, где негласно включают этого человека в группу "обиженных" (sic!), приписывают ему и остальным личные проблемы, придумывают всевозможные скверные мотивы и черты характера? Никому не кажется, что это, как минимум, ту мач, а, как максимум, простите, клиника? LXIX, если вы это читаете, примите мои лучи поддержки. Вряд ли что-то можно исправить, но я надеюсь, что после прочтения текста ниже ваше огорчение сменится снисходительной улыбкой. И вы найдёте в себе силы вернуться. ------------------------------------------- “Глупость высмеивается не для того, чтобы истребить глупость — она неистребима. Это делается для того, чтобы поддержать дух разумных” (с) Фазиль Искандер Учительница зашла в класс, устало улыбнулась и праздничным тоном объявила: — А сегодня у нас день памяти Александра Сергеевича Пушкина! Все выучили стихотворения? Кто начнёт? Стремительный скачок руки с первой парты едва не сбил с ног преподавательницу, но она тактично сделала вид, что не заметила, ибо давно убедилась в безнадёжности замечаний склочному ребёнку. “Я памятник себе нерукотворный,” — нетерпеливо заверещал голосок. — Очень хорошо, Леночка, мы с удовольствием тебя послушаем. Леночка приняла важный вид. Она любила не только цитировать невпопад, но и считала себя обладательницей редкостного поэтического дара. Пиная рюкзаки, до которых могла дотянуться, и приговаривая “раскидали ранцы мелкие засранцы”, она вышла к доске и, выдержав драматическую паузу, уверенно начала: — Вы любите розы? А я на них срал! Учительница опешила, на этот раз не смогла сделать вид, что не заметила, и робко произнесла: — Леночка, это же не Пушкин… — И на это я тоже срал, – как ни в чём не бывало продолжила неугомонная девочка. С задних рядов послышались редкие смешки. Тут Леночка насупилась, в её возвышенную интонацию закрались истерические нотки: — А че ты ржёшь, Богуслав?! Забыл, свинья такая, как в твой размалёванный альбом я смотрела на уроке рисования и даже не плюнула — исключительно из соображений благотворительности, между прочим! А ты, Наташка, весело тебе, да? В жизни больше других радостей нет, кроме как преследовать одноклассницу и потешаться над ней грязным своим ртом?! А ты… вы — с очками и указкой которая! Какая вам хрен разница, Пушкин или Колотушкин, я изначально говорила, что не являюсь большим знатоком, да и вообще до вас только на восьмом слове дошло, что что-то не так… Тут взгляд Леночки скользнул на подоконник, где доживал свои недолгие дни покрасневший от испанского стыда букет. — Ага, это всё розы ссаные виноваты, вот кто меня с толку сбил! Такие цветы нормальный человек не посадит, поди ИИ сгенерировал, как минимум процентов на 50, да и то с колючками, ради дешёвого хейта и хайпа. Образовались не пойми откуда и ещё пытаются самоутвердиться этой своей образованностью. Обратно в землю их закопать! Завибрировал телефон, и происходящее вокруг резко перестало волновать Леночку. Она достала смартфон и начала записывать полные беспросветного горя кружочки в свой приватный телеграм-канал в поисках фраз поддержки вроде “держись там”, “караван идёт”, “никто от такого не застрахован”, “не обращай внимания на жалких злопыхателей”, “ты проделала колоссальную работу в нечеловеческих условиях” и проч. Тайминг видеосообщений ограничен одной минутой, поэтому кружочков получилось девяносто девять — в решающий момент гаджет предательски разрядился. Начиналось каждое послание словами: “Я всего лишь один раз ошиблась, а они всё обгадили…”

Многие мои друзья, просматривая список жюри конкурса #Бродский, не удержались от восклицания: "Ух ты, Ирина Ремизова!" Да, Ирина Ремизова. И я считаю ее участие в судейском составе нашего конкурса гипер удачей - для конкурса, для сайта и для себя лично. Пафоса вроде не хочется, но не могу не сказать, что Ирина профессионал. Большой поэт нашего времени. Когда я впервые прочитала стихи Ирины Ремизовой, на какие-то полчаса просто замолчала. Как замолкаю всегда, сталкиваясь с реальным чудом. Когда от прочитанного возникает волнение. Стихи Ирины удивили... концентрацией, не знаю, как сказать лучше. Концентрацией всего - смыслов, эмоций, точности, интеллектуальности, образности, глубины и лёгкости одновременно. Это тексты, в которых нет даже намека на избыточность, все выверено, каждое слово - прямо в цель. А какая тонкая, просто филигранная работа со словом, какая кристальная чистота языка - обратите на это внимание! Ирина родилась и живёт в Кишиневе. У неё филологическое образование, большой преподавательский и редакторский опыт, она автор нескольких поэтических книг, многих журнальных публикаций, лауреат и призёр престижных литературных конкурсов, победитель и неоднократный призер открытого Чемпионата Балтии и Кубка мира по русской поэзии, которые хорошо знакомы многим поэмбуковцам. Не буду дублировать информацию, которая есть в открытом доступе. У меня другая цель. Я бы очень хотела, чтобы присутствие Ирины на ПБ не ограничилось судейством в конкурсе. Хотелось бы и дальше живого присутствия, продолжения общения, участия в наших активностях. Её замечательных стихов и эссе на страницах сайта. Поэтому просто заходите на её страницу и читайте. И берите в Избранное. Это действительно прекрасно. Приведу несколько стихотворений Ирины, которые неизменно трогают меня. Хотя их много-много-много больше... Но поскольку правилами Альбома стихи публиковать запрещено, приглашаю ознакомиться с моим выбором в дневниковой записи. Ссылка на страницу Ирины https://poembook.ru/diary/127996-irina-remizova