Сообщение.
Ему давно уже следовало бы дописать сообщение, но чувства, овладевшие им, были непередаваемы. Вновь набранные слова не подходили, приходилось стирать и думать заново. Голова трещала, будто от математических упражнений, руки чесались, и в нервном возбуждении он не мог подавить ни дрожания дыхания, ни дрожи в пальцах. Что-то не отпускало его, что-то не давало ему уснуть. Слишком все просто, слишком все на виду. Человечество вроде преодолело прошлый потребительский век, преодолело через Великую Духовную Революцию. Нет той безвкусицы, от которой сводило челюсть, нет скопированных текстов и будто в самое твое существо вживающихся пошлых мелодий и песен. Стихи вновь возвышенные, а картины напоминают далекое прошлое, в котором прекрасное было не просто голой идеей, но и наполненной формой. Зацвели и зазеленели, взметнулись вверх бурной порослью новые певцы страны греческого Калоса.
Но среди этой возвышенности стало сложно найти, обрести самого себя. Все это давит, не дает взглянуть на себя чисто, незамутненно, будто смотришься сквозь рябь, куда не кинь взгляд, кругом крутые волны новых гигантов мысли, пробудившихся ото спячки в Гее титанов. Как не утонуть среди этих громадин маленькой ничтожной шхуне? Как найти свой обетованный остров, когда все земли уже найдены, пронумерованы. Не осталось и незанятых имен, все уже кто-то придумал, причем до тебя уже несколько тысяч раз.
Он понимал все это, знал, что ему не спастись, не пробиться сквозь шторм, что он толком не может написать даже оригинального сообщения. Но он хотел, он желал этого так, как ни хотел никогда и самую развратную, и самую кроткую женщину. В его голове новые идеи вызывали куда более сладкую истому, чем мог подарить любой самый длительный оргазм. Так и не эманируя из головы на листок бумаги, они постепенно затухали, тускнели и умирали, как не упавшие, не съеденные, засохшие и сморщенные плоды. Он привык, но к болезненности нельзя так просто привыкнуть. И снова, и снова его неспособность, его беспомощность вызывали пожар, сжигая все его нутро.
