Стихи Евгении Андриановой — самые популярные.

В ночь на ретроградную венеру я пущу себе огонь по венам, и бродить случайно по вселенным- возводить и жечь мосты.

В ночь на ретроградную венеру я прощу себе с тобой измену, потому что с ветром, как и с верой лучше не дружить, но быть на "ты".

 

Ты меня услышишь непременно- не напрасно в окна плещет Сена нашей прошложизненной игры.

 

Проще быть сожженной за неверность, чем прощенной за твою неземность. Я за уходить, чтоб стать нетленной и с тобой всегда на "ты".

Она знает себя, но не знает причины.

Ей вскрывают канал в течение лета, чтоб, якобы, разогнать морщины, чтоб, якобы, переросла в осень.

Ей твердят, что небо неприкосновенно, и ей хочется быть им.

 

Невесомая, чуть тронутая сном насекомых, далекая от жизни, рождаемой на земле, далекая от неба, знающего, что этой ночью его настигнут улицы, оно станет досягаемым, ощутимым, касаемым, как раны богинь, когда любят человека.

Недостаточно победить утро,

разломить сон- стать глазами-

смотреть на женщин, всех желая.

Недостаточен покров собора,

в его сводах обманчиво эхо,

его своды уводят в соблазн взгляды.

Недостаточно, как ни старайся,

когда матери умирают,

ни победить полдень,

голод так здесь и будет.

 

Недостаточно быть поэтом, никогда достаточными не были

слова, которые не от голода;

недостаточно созывать конгрессы,

она- здесь, в десяти километрах к югу,

в двух кварталах налево,

в шаге вперед,

протяни руку

 

недостаточно, чтобы у них болело,

тебе тоже должно быть больно.

В моем мире мы неразлучны, глубоко порочны и точны в каждой строчке осознанны точки и многоточия выверенны и прочны.

 

А вдруг не отзовешься- сразу холодно, тесно и неправильно. Выжить можно, но негласное правило- не разделять нас.

 

Я иду к тебе в свои мечты.

Аксиома задана заранее, она буквальнее и сильнее меня. Чувствовать обострение-надышаться вдоволь и довольно, перезимую пока.

 

Боковым зрением, хоть иногда, издалека видеть тебя, как облака.

Взгляд твой не подвластен ни времени, ни тлению. Взгляд твой освобождает от чувства долга и бремени, рассеивает сомнения, что все в порядке и своим чередом и ходом. Ты доволен и волен быть там, где тебе рады, где ты сможешь заново, как хотелось бы, где новое тело и цели, где жизнь в начале апреля, а ты идешь по лесу, как тогда, или плывешь по морю, и ветер в спину. Бесконечно благодарю за веру в меня, за нежность твою, за силу любви внутри и снаружи. Ты конечно мне невосполнимо нужен. Но я смогу сама. Отпуская тебя, нашу связь не нарушу. Ты слышишь, она стала тоньше и глубже. Ты за ниточку ведешь меня. Она радугой светится над поколениями сквозь измерения, вопреки изменениям. Путешественник в пространстве и времени, плыви по течению или против течения. Люблю тебя, папа.

Я устала, устала в каждом ногте и волосе, устала в каждой своей невыполненной мечте. Дай мне время отмокнуть, погреться тут у тебя вполголоса, отлежаться, чтоб снова ветер и снег в голове. Но который год я живу так, и день пролетает за двое, ползаю у тебя под окнами, жду чего-то, ловлю твой взгляд, вспоминаю прошлое, вру, реву и вздыхаю, все пытаюсь себя отмотать назад. Ты не гонишь меня, но терпишь, ты знаешь, что я тут доживаю, что я тут не насовсем. Иногда, подливая мне чаю, следишь за часами, я тогда отворачиваюсь, как будто не замечая.

А ты просто возьми меня и кинь в форточку бережно, я расправлю крылья, я забыла, но вспомню, что рождена летать. Южный ветра порыв и от солнца сила мне помогут подняться повыше и не упасть. Мои крылья огромны и целы, не тронуты ни тоской, ни разлукой, ни скукой прошедших лет, их узор затмевает все страхи и доводы, все «да,но», от которых спасенья нет. Первый жест неуверенный, но с каждым вдохом все выше, все просторнее небо, увереннее и плавнее взмах. Благодарный взгляд над твоею крышей. Я люблю тебя, но я не хочу назад.

Прорастать в тебя, словно ты земля, словно я хочу испещрить тебя, порождать себя, обнажать тебя. С каждым корнем вглубь, с каждым цветом ввысь, в каждом слове ключ, в каждой капле ртуть.

 

Прорастать в тебя лишь по памяти...за семью морями бескрайними были мы землею и деревом, что-то мы с тобою не сделали, недоумерли, недомерили, не доверили, недоверили. И теперь нам идти в неведении, в заточении, в помрачении. Без меня тебе как без имени, как без памяти. В безымянности и в безумии забывания - расставания, расстояния, мы кого-то ждем, маемся, снуем, пробуем на зуб, пробуем на суть, пробуем занять, ухватить, урвать.

Но нельзя унять той смолы поток...

И опять не тут и опять не тот, и опять рассвет, а тебя все нет. И по памяти создавать портрет столько сотен лет, сколько сотен лет? Сколько надо бед, сколько надо тел, кем же надо стать, чтобы мир опять стал песчанно цел?

Тогда это все же был июль, жаркий, что невозможно и на террасе спать, потому что больше воздуха раз в пять и непросто объять лето и звездное небо и все-все сказать. К тебе это все же была страсть такая, от которой полнее и ярче жить, такая, что хочется крикнуть «держись» и кружиться и тебя кружить. И вскружить тебе голову потому, что только ты можешь так видеть и удивлять, что сразу попадаешь в радость и мир наливается цветом вишни и никто и ничто из этого мира не выпадет, пока мы держимся за руки, стоя на фанерной крыше. Там, в той жизни все более взрослое, чем во взрослой жизни, и хочется повторить и вернуть себя ту, у которой все кошки и бабушки живы, где целы у забора сливы и день измеряется лужей у канавы с крапивой, через которую мы прыгали как будто и не подозревая, что лета кончаются, а бабушки умирают, и ни разу, слышишь, ни разу уже не будет так много воздуха, как в том нашем дачном счастье из того измерения, куда, кажется, рукой подать, как только наступает весна.

Ну что, узнала? Я - ты большая. Ты так стремишься скорее стать взрослой. Ты веришь в чудо и хочешь в сказку. Конечно, я вовсе не поумнела. Я стала сильной, довольно гибкой, я стала смелой, но ты смелее. И я в тебя неизменно верю. О чем живу я? Да все о том же: как в омут в дружбу, любовь и музыку, а все другое такое узкое, по-своему ценно, но пусть останется пока за сценой. Да, ты умеешь летать и верить, и ты права, что любовь все может. Твои глаза освещают землю и всегда помнят дорогу к морю. И ты умеешь говорить с ветром и понимаешь цветы и кошек. Ты потеряешь панамку в горошек, я и сейчас на тебя похожа. Готовишь сани- получишь зиму. Боишься боли- боль неизбежна, а значит бояться- тоже быть смелой. Не сомневайся в себе ни разу, не верь тому, кто в тебя не верит, не поддавайся на уговоры, люби сильнее братьев и папу, как можно больше, потом узнаешь. И да, права ты: жизнь неизбежная и смешная , я знаю точно, я проверяла. Цветы по осени умирают. А время никого никогда не лечит, да времени как такового и нету. Да, ты сумеешь распознать знаки. Однажды получишь за четверть двойку, но это не важно совсем нисколько, гораздо важнее уметь слышать. Ну вобщем, что еще: не напрасно и не случайно, не сомневайся, не жалуйся, не жалей и не бойся, а когда грустно, зови- я близко.

Из каждой строчки мироздания, из сознания и бессознания я стремлюсь к тем губам, читая по ним свою жажду и его неумение молчать. Он - течение, неизменное в постоянстве изгибов. Привлекая его внимание, я выбираю жить. Я выбираю жаждать его и остаться собой- наедине с морем. Ведь в нем тот огонь, о котором я вспоминала и слышала сказания и музыку наперебой. Вот он- такой ледовито-чужой, но все же живительно- влажно свой? Да, и огонь пылает влагой, когда жажда совсем не земная. Я приду, и сама не подозревая. В конце пути ничего больше не останется как бесшумно вместе уйти.

Твоё имя не склоняется на моем языке. Лишь молитвою изгоняется и то не совсем.

Твоё имя проявляется белой рябью на черной воде и бесшумно растворяется при новой луне.

Оно преданиями и клятвами обрастает в моей памяти. Неприкаянное, отчаянно сквозит наперекор разуму. Уклоняться бесполезно: отдай его мне насовсем, я буду верна ему также как, наверное, неверна тебе. Я построю на нем храм и создам мир о новом и вечном. В нем будет место тебе настолько, насколько ты сам захочешь, в нем не будет ничего и никого извне, а впрочем, пусть качается в ритме неизвестности многоточием...

 

 

 

 

А в противовес этому сиреневый вкус лета, невесомая фиолетовость твоего взгляда, тычиночный рассвет в фиалковом где-то. Не надо немого крика ни рядом, ни под, ни в воздухе. Закопать запах страха и засадить жимолостью, жасмином и юностью. Ослеплённый солнцем он растворится и больше никогда никому не приснится. Все обратимо, замоется и замолится, обратится. Крик убаюкается, а не смолчится.

Я запрещаю тебе предавать себя, да, ты не ослышалась, -запрещаю. Ты -цветение жизни в мае, ты огромная лёгкая птица, летящая в стае, которую тут мало кто знает, мало кто видит. Эта стая из другого края, взмахи ваших крыльев растворяют страхи и создают реки и горы. Эта стая- твоя опора, с ними в унисон ты, не с теми. Те- это тени, чьи - пока сами не знают. Когда -нибудь растает лёд, непременно растает, но сейчас останься верна себе и свободе, ветру. Проветри свой дом и проверь, чтобы не было в нем чужих вещей, старых плащей и горестей. Вытряси и выверни наизнанку, поставь заплатку.

Это все мелочи по сравнению с вечностью.

Так бесстыдно беспечно в вечности отражаясь в твоих зрачках, ощущаю всеми пальцами, как дышит в них пламя, ступаю смело и мягко на пальцах, настоящая и живая. Поймай меня в своём взгляде, задержи, запомни, и, может быть, я все-таки сумею заполнить ею себя эту. Лавой рассвета это тело, чтобы юность в нем осмелела до точки невозврата и я уже не смогу обратно.

Твоя армия грезила вечность,

Предвкушая фрегаты победы.

Твой народ замерзает у входа

В богоизбранную благодать.

Воевода устал, воевода

По наитью срезает погоны,

Он стремится в подземные воды,

Воевода не смеет мечтать.

Ты глядишься задумчиво в омут,

Отраженье смелей год из года,

И вытаскивает колоду,

Ставя всё на девятку мечей.

Отраженье мутней год из года.

Богоизбранность для народа

Беспощадней глупых людей.

Мы взываем ко всем канонам,

Мы стучимся во все набаты,

Превращается в иней злато

Наших луковичных церквей.

Прочитайте главу обратно,

Проберитесь в необратимость!

Может, где-то таится милость,

Что пускает минуты вспять.

Нам известна твоя природа…

Неуклюже лежит у входа

олимпийский дырявый мишка

С красной свастикой на груди.