Стихи Lorik_6504 — самые популярные.

Не все люди стыдятся невежества, ибо многие даже не подозревают о том, насколько малы их знания.

"Невежество - это сумрак, там рыщет зло..." - говорил Гюго.

Да, часто самовлюбленные интеллектуалы высмеивают невежд, одних вынуждая замыкаться в себе, без перспективы самосовершенствования, других же , напротив, воодушевляя вызванной злостью и- проецируемым из неё - стремлением «доказать» и «засвидетельствовать» - перенастраивают на новый вектор мышления и жажду знаний. Да и сама я была высмеяна такими - не раз, в пору упоительной и высокомерной своей юности, когда считала , что знаю больше всех и возносилась , что скрывать, над своим же окружением. ..

Родители тоже , бывало, давали понять, как мало я знаю. «Читай, Лора, читай, ибо чтение - это путь к себе».

«Какой еще путь»-, раздраженно думала я… Мне было тринадцать, у меня были "круглые" пятёрки по всем предметам, правильная речь и - неправильные знания. Вернее, НЕ достаточные. Я знала всю хрестоматийную литературу, историю, географию, согласно - учебникам и чуть-чуть - познавательным передачам, а также гордилась кое-чем запомнившимся из уроков внеклассного чтения, в голове крутились хороводом какие-то пословицы, поговорки, изречения без авторов и бабушкины хлесткие афоризмы "из жизни" типа "когда ехать, тогда и кобылу шить" и «днём с огнём, ночью прИсветле» (это загадочное «присветле» так и осталось не распознано мною, лишь интуитивно наталкивало на догадку о ночи без освещения, но почему «присветле» ? А у бабули спросить всё было недосуг) .

Самой себе я казалось искрометной и неповторимой.

А "знатоки" с этим были не согласны. Одни смеялись, другие - советовали читать и восполнять пробелы.

Я обижалась, стыдилась, но понимала, что, возможно, они правы. И - читала. Не всё подряд, а то, что советовали папа и мама, пожилая соседка- университетский педагог на пенсии, мальчишка "из дома напротив", младше меня на пару лет, но прочитавший книг во сто раз больше, чем я в ту пору...

Он тоже подтрунивал надо мной, но это было не обидно, потому что мальчишка мне нравился и его "подначки" были добрыми, хотя и острословными ...

Это он , впервые увидев меня с книжкой на лавочке (я читала Ж.Санд, кажется) улыбчиво произнес: "Георгиевскую почитай. Лгунью. Тебе понравится". Помню, как меня разозлил этот совет, но про Георгиевскую я ничего не знала, и даже не слышала. Он тоже это понял.

Но дальше насмешничать не стал, а просто вечером, когда я шла из булочной, выскочил откуда-то сбоку, выдохнул "привет" и протянул мне книгу. "Сусанна Георгиевская. Лгунья".

Не припомню, чтобы в те годы меня поразило что-то больше, чем эта повесть и чтобы над чем-то я рыдала сильнее. Следующей книгой была "Уарда" Георга Эберса.

Абсолютно контрарная "Лгунье", но весьма "умненькая" ( категория присвоена Мишей).

Да, его звали Мишей.

Он был (надеюсь, что и сейчас жив-здоров!) из породы этаких интеллектуальных "вскормышей",

но - с поражающей свободой ума (это в 70-е -то годы!!, в эру серых красок и нарочитого морализма!)

Он говорил так легко, так точно мог описать какое-либо действие или событие! Он мог подобрать на улице щенка и принести домой без спросу, вымыть , накормить и "оставить у себя жить". Я с ужасом, помнится, наблюдала за его действиями со щенком, за тем, как песик напрудил лужицу посреди кухни, за тем, как лужица была тщательно убрана , а щенок обласкан вместо полагающегося наказания (хотя бы потыкать носом, мол- нельзя!), и ведь впереди неизбежной была реакция родителей... Я спросила - а что скажут они? Ответ был ошеломляющ : «Щенок бездомный, а у нас есть дом. Это правильно. Родичи поймут.» (И ведь поняли!! )

Мне до одури хотелось стать равной ему, до щекотки в мозгу... Мишкина эрудиция была непостижимой, а доброта – обезоруживающей.

У него дома была огромная библиотека, предмет моего восхищения, хотя и у нас дома книг было не мало, и всё же… ЭТА библиотека поражала воображение - в трехкомнатной квартире не было уголка, в котором не ютились бы книги!!

Они заполняли все стены по периметру, включая коридор и даже часть кухни. Были там и старинные, я запомнила одну - руководство мореплавателя или что-то в этом духе, одна тысяча семьсот....(кагого-то ) года издания...

В синем кожаном переплете, с выцветшими золотыми буквами, с "ятями" на желто-серых страницах.

Ух, какая эта была библиотека!!!

Из его родителей я познакомилась только с мамой и помню, как была очарована какой-то внутренней её изысканностью, неким светом, излучаемым лицом, переливчатым смехом , манерой речи. Это была красота, которая сражает не сразу, но - наповал.

Её звали Людмилой Павловной. Мою маму тоже звали Людмилой.

Но это были совершенно разные Люси.

Моя Люся была из породы лесных красавиц ( навроде Олеси у Куприна ) с высоким IQ , усиленным сарказмом и самоиронией и особым даром хлебосольства, что, безусловно, притягивало к ней людей, влюбляло и завоёвывало, оставляя в друзьях , как говорится, навеки...

Мишина Люся - была сродни Ирэн Форсайт ( о которой, кстати, я прочла по очередному совету Мишки, когда я самопогруженно выискивала "ту самую вкусную книгу" в безбрежном море

колоссальной их библиотеки, а он мне вдруг сказал деловито: "Сагу о Форсайтах " возьми. Думаю, осилишь" ). Итак, другая Люся, ассоциировавшаяся у меня с Ирэн, относилась к породе "опасных красавиц", приковывавших к себе внимание не столько волнующей улыбкой или взмахом тенистых ресниц, сколько магией ничего не значащей первой произнесенной фразы , подобно песне русалки, увлекавшей за собою , примагничивающей. Их грацию нельзя уловить, а обаяние - объяснить.

После произведенных открытий и очарований в отношении этой семьи, я уже понимала , что отец семейства просто обязан быть потрясающим ! Мишиного отца иногда я встречала на улице, но случая познакомиться так и не представилось.

Он остался в моей памяти таинственным "Икс".

Что касается вундеркинда Мишки, то мы не были влюблены друг в друга, как этого требует повествование. Но очарована я им была определённо.

Я мечтала о таком брате, хотя у меня был собственный - младший, еще дошкольник, за которого иногда приходилось заступаться перед обижавшим его дворовым «хулиганьём».

Горячо любимый младший братик , до диалога «на равных» с которым было еще очень далеко.

А мне хотелось уверенности и защиты.

Мишка и дрался - самозабвенно, как бы получая от этого удовольствие, пугая своей застывшей улыбкой инициаторов побоищ.

Драки (я была свидетелем двух) заканчивались скорой победой или "ничьей" , ибо нападавшие испуганно отступали, когда Мишка начинал цитировать своих любимых авторов (а их было немало).

Вообразите, парню заезжают кулаком в бровь, а он, улыбаясь, делает выпад и кричит : "усмешки недостойных над достойным решит удар кинжала!" или что-то вроде… Я только позднее поняла, что это - перекроенный Мишей – отрывок из монолога Гамлета.

Он был такой ... невероятный.

Через год они уехали, очень как-то скоропалительно, Мишка сказал - я напишу. Но не написал, конечно.

Это же не было любовью... Это было волшебство общения.

Куда они уехали? Миша объяснял, что в Ленинград, из-за перевода папы. Вполне возможно.

Но сплетничали, что - в Израиль. Это тоже - возможно.

Спустя годы, когда появился интернет ( а с ним возможность отыскать кого угодно, было бы желание), помнится, я подумывала разыскать Мишу, но каждый раз будто срабатывал внутренний «стоп-кран», оберегающий память чувств, проникновенную музыку юности - от пугающей вариативности того, чем могли бы увенчаться эти поиски.

Я хотела реанимировать волшебство, но страшилась разочарований, а потому никогда больше не пыталась его разыскать, оставляя за собой право полагать , что у него , вероятно, всё хорошо.

 

Прошло столько ... десятилетий. А я все помню.

Мой "путь к себе" начался со знакомства с этим мальчиком.

Произошли описываемые события в бытность мою проживания в одном из старых районов Москвы, в доме, подлежащем сносу, из которого бОльшая часть жильцов перебралась в новые апартаменты, а в доме «живых» осталось лишь несколько квартир, в их числе и та, в которой проживала я в ту пору.

Мне и моим сосоедям по квартире ( Толику и его родной тётушке) посчастливилось меньше других, ибо в ожидании расселения, в подъезде мы остались единственными жильцами.

Однажды в наш осиротевший подъезд, не защищенный более домофоном, (который был демонтирован на стадии тотального расселения), занесло как-то компанию изрядно подвыпивших, разнузданных и весьма агрессивных молодых людей. Расположились прямо напротив двери в нашу квартиру на втором этаже, частично на лестничных маршах, человек этак десять (факт дислокации был передан мне тетей Зоей- наблюдавшей за компанией в дверной глазок).

События развивались ближе к полуночи. Толик, вернувшийся с работы и принявший дежурную бутылочку «с устатку», крепко почивал в объятиях Морфея, что исключало его участие в назревающем конфликте. Шум, издаваемый подвыпившими парнями, нарастал,к нему прибавились новые звуки - звон бьющихся бутылок и дикий хохот с нецензурной бранью.

Тетя Зоя порывалась звонить в полицию, но, помня о том, что в подъезде остались лишь мы одни, я решила унять её порывы, предположив, что последствия вызова будут печальными - ведь съезжать на следующий день не планировалось, и этот факт снимал ограничения для мести «противоборствующей» стороны .

Погасив свет во всей квартире и отправив соседку спать, уже принявшую изрядную дозу успокоительного, я прилегла на диван, не скрою- в тревожном состоянии, и стала лихорадочно искать решение - как выдворить их из подъезда, как говорится, без риска для жизни?

Я лихорадочно перебирала в уме варианты, как вдруг вспомнилась одна методика, успешно опробованная мною однажды, скорее из праздного любопытства, чем из желания получить подтверждение её жизнеспособности.

Суть методики заключалась в создании ярчайших образов и даже целых эпизодов , адресно транслируемых субъекту для достижения желаемого- всегда только положительного (иначе не работает) – эффекта.

В тот же день ,когда я впервые прочла об этом способе, который вызвал у меня лишь умеренное любопытство , мне представился случай проверить его эффективность.

Когда я возвращалась с работы домой, на одной из станций метро в вагон вошла парочка чрезвычайно эмоциональных молодых людей – девушка буквально выкрикивала слова-аргументы в лицо парню, который не менее громко ей отвечал, при этом фразы его были длиннее и оттого еще более резали слух. Я устала, раздражало буквально всё, что выходило за границы притягательной для меня в тот момент тусклости и приглушенности.

Тем временем диалог между молодыми людьми становился всё более агрессивным и громким.

На них обращали внимание, оглядывались и раздраженно поводили плечами.

И тут я вспомнила про упомятую методику воздействия образами.

Я , подумав, «а почему бы нет», от всей души представила этих двоих крепко обнимающимися и целующимися в сладостном упоении , щедро осыпала их потоками цветов и конфетти, под ливнем из которых они , как , светлячки, засветились безграничным счастьем.

Удивительно, но буквально через минуту накал страстей стал затихать, парочка постепенно перешла на нормальный уровень речи , а потом и вовсе затихла. Я видела, как девушка уткнулась лицом в плечо своего парня, счастливо улыбаясь. Я удивилась и порадовалась такому совпадению – моей трансляции и скорому умиротворению ссорящейся пары, но была довольна результатом, не вдаваясь в анализ произошедшего. А после и вовсе забыла об этом эпизоде.

И вот вновь вспомнились и методика, и тот случай.

Итак, абстрагировавшись от шума на лестничной клетке, я задумалась - а чего, собственно, хотят эти люди? Что для них было бы счастьем в данной конкретной ситуации?

Главное - ПОНЯТЬ.

И я представила всю эту гогочущую компанию на берегу океана, где прибой пенился, словно чешское пиво, в котором они плескались, окунались в эти волны-"барашки" , вдыхали доносящийся с берега аромат жареного мяса на гриле, которое готовили великолепные девушки , влюбленные в них. Повсюду смех, радость, музыка. С Ч А С Т Ь Е….

Это было точное попадание.

Компания за дверью как-то быстро умолкла, а вскоре послышались топот ног и хлопанье подъездной двери, прозвучавшие торжествующим маршем в моей «гениальной» голове !

Потом приходили еще раз.

Но я уже знала, что делать, и выдворила их снова.

Но уже не «счастьем», неясное воспоминание о котором, возможно, и привело их вновь на то же место, а наоборот – неуютностью, метелью, которая заметала лестничные марши и вьюжила , вьюжила, а их всех ЖДАЛИ в теплых и красивых домах – их родные с ужином и подарками, ТАК ЖДАЛИ, так волновались и хотели поскорее увидеть, обнять, поделиться новостями…что компания вскоре покинула подъезд и более не докучала нам, дав возможность без приключений пережить этап расселения.

Невероятно, правда?

Кто дорог был мне,- одинок.

Плывя на корабле бумажном,

он дышит весело и влажно,

как заигравшийся щенок.

 

Кто был любим, сошел на нет.

Болтун ! В погоне за химерой,

ей служит правдою и верой,

моею верою согрет.

 

В его горячечной крови-

безумство потерявших зренье

от тщетной жажды повторенья

неповторяемой любви.

Увы, наступят времена

утрат иллюзий и амбиций,

и станут наши имена

длинней. И постареют-лица.

 

Никто не будет нас хвалить

за так, без аргументов веских,

и где вино и хлеб делить

нам будет незачем и не с кем.

 

И, возлагаясь на весы,

не обесценит мудрость-лета

благословенные часы,

где нам по двадцать было где-то.

 

Где старость, обретая власть,

надломит дух и выжжет тело,

чтоб больше никакая страсть

нас одолеть не захотела.

 

И станут дни равны зиме-

невыносимой и бессрочной,

где ты не вспомнишь обо мне,

и я тебя забуду - точно.

Опять непрошенно, бессовестно,

 

 

на части разрывая ночь,

 

 

ко мне является бессонница-

 

 

тоски отзывчивая дочь.

 

 

 

Мы с ней подруги слишком давние,

 

 

нельзя не отомкнуть дверей,

 

 

и с откровенностью подавленной

 

 

всё-всё рассказываю ей:

 

 

 

 

как я вассалкой верноподданной

 

 

сражаюсь в избранном аду,

 

 

как плачу от руки не поданной,

 

 

смеясь, над пропастью иду.

 

 

 

За всхлипами слова теряются,

 

 

стихает буйства соловей,

 

 

и это всё не одобряется

 

 

полночной визавИ моей.

 

 

 

Хозяйкою гостеприимною

 

 

я не кажусь. Ну что ж, и пусть.

 

 

Она уходит,- и гостиную

 

 

на время покидает грусть.

 

 

Но, чтя усталость, как спасение

 

 

от всех бессонниц на земле,

 

 

не беспокоюсь о прощении,

 

 

пока в полурассветной мгле -

 

 

 

сна милосердием объятая,

 

 

дневных печалей не храня,

 

 

спит ребусная, непонятная

 

 

жизнь драгоценная моя.