Стихи Mortudex — самые популярные.

Mortudex • 75 стихотворений
Читайте все стихи Mortudex онлайн.
Полное собрание стихотворений с комментариями и оценками.
ДАТА Все время
ЯНВ
ВЕФ
МАР
АПР
МАЙ
ИЮН
ИЮЛ
АВГ
СЕН
ОКТ
НОЯ
ДЕК
ПН
ВТ
СР
ЧТ
ПТ
СБ
ВС
ЖАНР Все
Шипят на ветру, как змеиная кожа,
Кишки, что иссушены временем смерти.
Не зноем, не засухой, ветром разрухи.
И падают, ломкие, листьями мрака
На землю, испившую черную воду
Страданий,
Его напитавшую,
Что им же отравлена.
 
Слушает музыку певчих птиц,
Когда их мелкие кости стучат о землю,
Выпадая из серых клубков паутины,
Сухие шипы обвившей.
 
Слушает музыку,
Теряя музыку.
 
Одна к одной, как на подбор,
Солдатики армии вечности.
Песчинки забвения.
Миллиарды их, безжалостных и безликих.
У подножья.
 
Но что ему время – безумие смертных.
Мёртвому.
 
Дерево.
 
Вперед!!! – Молчит он.
 
Не шелохнется вечность.
Всё забыто.
В нем самом лишь память.
В мёртвом.
 
И землю жует он корнями беззубыми.
Тьму.
Беспамятство червей, и костей, и предков.
 
Лишь вечное небо безумного манит.
 
Синь его чистую силясь отнять,
Вгрызает в него свои черные ветви.
 
Лишь клочья сырой пустоты вырывает.
Изнутри,
Из себя,
Где прежде хранилось небо.
 
Как ножны для молнии,
Пустые.
 
Обугленный остов,
Сгореть вовремя не сумевший.
 
Душа.
Без души.
 
2 - https://poembook.ru/poem/2719319-sluzhitel-zakatov-i-rassvetov
Мальчик зевнул, потянулся и открыл свои заспанные глаза. Ледяные мурашки пробежали по телу. Он спал стоя, а вокруг было множество детей таких же, как он. Спящих точно так же, как несколько мгновений назад спал и он. Глаза зажмурены, лица неподвижны, строй четкими порядками теряется в полумраке зала. Запах сырости, затхлости и плесени, густой туман над всем и тишина. Как в склепе…
 
Мальчик подошел к стоящему рядом, его лицо казалось чем-то знакомым… И тут мальчик с ужасом понял, что не помнит ничего. Вообще ничего! Только свое имя, Гун-Хар-Тан.
– Э-э-й! – прошептал Гун-Хар-Тан, но ничего не произошло… – Эй, проснись! – повторил Тан и дернул спящего за рукав. Ничего… Тогда Тан подошел к девочке, стоявшей рядом. – Проснись, проснись! – затряс он ее, схватив за плечи. Но та просто меланхолично отстранилась от него, отступив на шаг назад. Глаза ее остались закрытыми, и на лице ничего не отразилось. А когда Гун-Хар-Тан в полном смятении опустил руки и отошел, она снова вернулась на то место, где только что стояла. И все стало по-прежнему.
 
Тан затравленно оглянулся по сторонам. Сотни спящих лиц, незнакомых, но вместе с тем знакомых… Кто они? Почему они спят? Где они? Да и кто он сам? И почему он ничего не помнит?
 
Тут позади него послышались шаги. Гун-Хар-Тан рывком обернулся и застыл. Перед ним стояла высокая фигура в темном плаще, вместо лица – металлическая маска, чем-то напоминавшая морду рыбы с неестественно большими глазами, а медные механические руки переплетены жилами или проводами. Рыболикий протянул руку и коснулся головы Гун-Хар-Тана. Свет померк в его глазах, и мир стал уплывать вдаль маленькой искоркой. Тьма обволакивала его сознание. Тьма, тишина и пустота, великое ничто. Как Тан ни старался, ему не удавалось пошевелить ни одним мускулом. Мысли застывали тоже, как ледяные узоры на стекле. Тан изо всех сил старался сохранить в сознании хоть что-то, но все мысли таяли вдали меркнущими искрами. И вдруг, на границе полного забвения он узрел крохотную искорку, которая не меркла. Тогда Гун-Хар-Тан медленно поплыл к ней через тьму. Это было озеро, которое слабо светилось изнутри. То есть когда-то это было озером, теперь же от него осталась лишь небольшая лужица. Пульсирующее сознание Тана зависло перед этой лужицей и все остановилось. Абсолютная пустота, искра сознания Тана и кружок пульсирующей светом воды, которая была единственной реальностью, поддерживающей существование его сознания. Неизвестно, сколько так продолжалось, и было ли вообще здесь время… Но в какой-то момент давление усыпляющей механической руки исчезло. Вода озера всколыхнулась, и на поверхности показалась покрытая зелеными и коричневыми узорами голова черной саламандры.
– О, Хозяин Недр и Камней, Гун-Хар-Тан, проснись же и прозрей! Твое озеро созерцания высыхает, время на исходе, и у меня может больше не хватить сил помочь тебе. Ты должен освободить Хозяйку Теней, – промолвила саламандра, блеснула радугой из глаз и коснулась лба Тана своим холодным язычком.
 
Вспышка света – и вот Гун-Хар-Тан снова в туманном зале среди сотен детей. Но теперь он вспомнил, кто они. Он и все те, кто стоял здесь – вершители реальности. Также он вспомнил имена многих из них. Мальчик, которого он тряс за рукав – хозяин западного ветра, Анскайро, а девочка – хозяйка горных ключей и родников, Квилана. Где-то глубоко внутри них Гун-Хар-Тан ощущал почти высохшие озера созерцания с обессиленными духами-хранителями, с белоснежной чайкой хозяина западного ветра и зеркальным карпом хозяйки горных ключей. А также сотни иных истощенных, умирающих духов-хранителей других спящих вершителей. Тан снова оглянулся по сторонам и, пригнувшись и прислушиваясь, чтоб не пропустить приближения рыболикого, побежал вперед между рядами спящих вершителей реальности.
 
Через несколько десятков метров Гун-Хар-Тан увидел огромную запертую дверь в стене, проступившей из тумана, подошел к ней, повернул направо и стал пробираться мимо нее и дальше вдоль стены. Ему нужно было найти какой-нибудь укромный уголок, чтоб отдохнуть и все хорошенько обдумать. Спящие дети остались позади. Однажды он увидел среди них еще одного рыболикого, но уже был достаточно далеко и незамеченным растворился в тумане.
 
Кругом трубы и механические узлы. И нарастающий гул по мере удаления от массивной двери и спящих вершителей перед ней. Зал закончился, и Гун-Хар-Тан свернул в тоннель четырех метров высоты, тоже наполненный различными трубами, проводами и механизмами. Вдруг впереди в тумане проявилась высокая фигура. Тан стал лихорадочно озираться, ища какое-нибудь убежище за трубами, но они шли вплотную к стене, и спрятаться было негде. Фигура приблизилась, но стало видно, что это обычный человек, только двигался он как-то медленно и сонно. Глаза его были открыты, но он даже не взглянул на Тана, проходя мимо. Через несколько десятков шагов Гун-Хар-Тан увидел такую же женщину. С третьим человеком Тан попытался заговорить.
– Сколько времени? – спросил Тан, не придумав ничего лучшего.
– Здесь… Нет… Времени… - ответил человек пустым голосом, скользнув по нему невидящим взглядом, и побрел дальше.
– Куда ты идешь? – спросил Тан у другого.
– На ферму выращивания тумана, – ответил тот.
– А зачем он вам?
– Не знаю… - апатично ответил человек и побрел своей дорогой.
Неужели они здесь все такие? – подумал Тан и пошел дальше.
– Где мы? – спросил Гун-Хар-Тан у нового встречного.
– Четвертый южный коридор двенадцатого яруса башни тумана.
– Башни тумана? – и тут Тана озарила страшная догадка. – А откуда вы берете туман? – спросил он.
– Мы испаряем озера созерцания вершителей, – безразлично ответил тот, вдыхая леденящее душу осознание в разум Тана.
Вдруг в тумане Гун-Хар-Тан увидел знакомый блеск металлической маски рыболикого и опрометью бросился в ближайший боковой тоннель. Бежал без оглядки, пока, почти выбившись из сил, не нашел небольшой тупичок, закрытый трубами и заваленный сломанными механизмами и всяким хламом, забрался в него и обессиленный сел в углу. Один в недрах незнакомого враждебного мира, не помнящий почти ничего, уставший, голодный и не понимающий, что делать дальше… И тут рядом с ним зашевелилась груда мусора, и из-под нее выползла большая крыса и внимательно посмотрела на него.
– Приветствую тебя, вершитель! – почтительно проговорила крыса, слегка склонив перед ним голову. – Мы уже утратили надежду увидеть кого-то из вас пробужденным, ведь прошло столько времени с тех пор…
– С каких пор? – удивленно спросил Гун-Хар-Тан. – И кто ты?
– Я – предводительница серых крыс башни тумана, старая Шурхана. Здесь очень сложно выживать, немногие остались… Ящерицы и саламандры, что на нижних уровнях, мыши да мы, крысы. Уже тридцать три века наше племя хранит предание о том, как серые предки обманом завлекли юных вершителей в большую башню и, одурманив их сном сонных машин, начали испарять их души, их озера созерцания, в которых обитают духи, помогающие вершителям управлять миром и поддерживать баланс. Испаряют, чтобы самим обрести власть. Лишившись вершителей, мир вокруг башни увядает и чахнет, недолго уже осталось ему, и мы начали было терять надежду, но тут почуяли тебя. Ты очнулся в критический момент.
– Я ничего этого не помню… - печально пробормотал Тан.
– Нестрашно, для этого мы и несем вахту в этой мрачной башне уже больше трех тысяч лет. В надежде, что кто-то из вас, возможно, очнется от гибельного сна и поможет остальным. Я расскажу тебе, что мы успели узнать, выживая в этом мрачном месте, не знающем солнечного цвета.
– Почему я проснулся? – спросил Гун-Хар-Тан. – И почему кроме меня не проснулся больше никто?
– Заточая и усыпляя вершителей, серые предки при помощи этой башни отсекли их от сил, которыми они владеют, чтобы духи-хранители озер созерцания не смогли разбудить заточенных. Но твоя сила, видимо, все это время тянулась к тебе, прорастала каменными и кристальными корнями из недр земли по стенам башни. Тебя, Гун-Хар-Тан, разбудил шепот камней. Так засни же настоящим сном, вспомни все и вновь обрети свою силу! – старая крыса Шурхана коснулась его лба своими усами, выдохнула, и Тан погрузился в сон. А узорчатая саласмандра из озера созерцания восстанавливала его память, смытую тысячелетним забвением конфигуратора сна.
 
Серые предки, или рыболикие, как назвал их Гун-Хар-Тан, построили машину, которая создавала сны и через них высасывала энергию вершителей, преобразовывая ее в туман, что одурманивал других людей. Их рыболикие использовали в качестве безвольных рабов для обслуживания этих самых машин и создания новых, чтоб еще больше людей попадало под их влияние. Перчатки рыболиких были связаны с конфигуратором сна и погружали в глубокий сон-забвение всех, к кому прикасались. Металлические маски защищали самих рыболиких от одурманивающего тумана.
 
А еще старая Шурхана рассказала, что не все вершители спят перед гигантской дверью. Одну из них, Финсару, хозяйку теней, не удалось усыпить. Мрак был нужен рыболиким, не переносящим яркого света. Они обездвижили и заточили хозяйку теней в самом сердце башни, пытками обрекая часть ее сознания вечно бодрствовать и поддерживать ночь во всем мире. К ней же и был подключен конфигуратор сна, напитывая силой хозяйки теней бесчисленные ретрансляторы, разбросанные по всей башне тумана, громадной цитадели рыболиких.
 
Тан проснулся от ощущения того, что его лица будто бы коснулось что-то мягкое. Он открыл глаза и увидел большую летучую мышь перед своим лицом. В ней он вспомнил духа-хранителя озера созерцания хозяйки теней, Финсары.
– Вставай, хозяин недр и камней! – промолвила летучая мышь голосом своей хозяйки. – Время на исходе. Озера созерцания вершителей почти пусты. А если они высохнут совсем, то их обладатели погибнут, серые предки обретут власть над духами-хранителями, и все будет потеряно. Мир погрузится в древний мрак безвременья и изначального хаоса.
 
Старая Шурхана рассказала Гун-Хар-Тану о расположении всех машин, тоннелей и залов башни тумана, а хозяйка теней, Финсара, чье сознание отражала в себе летучая мышь, помогала ему держать путь во мраке башни. Да и сама пульсация камня и металла подсказывала Гун-Хар-Тану расположение машин и тоннелей, а также предупреждала об опасности.
 
Блестящая медная конструкция сонного ретранслятора, монотонно гудящего, опутанного подвижными деталями, трубами и проводами предстала перед Таном в одном из сумрачных тоннелей. Он на минутку замер в нерешительности, потом коснулся своими ладонями вибрирующего корпуса машины, ощущая структуру металла. Ретранслятор вздрогнул пару раз и затих. Металл повиновался силе хозяина недр, Гун-Хар-Тана, вернувшего власть над той частью мира, за которую он был в ответе. Но еще нужно было отключить великое множество усыпляющих машин…
 
Дальше действовать им было сложнее: после первой уничтоженной машины рыболикие усилили патрули, силясь отыскать их. Теперь им нужно было опасаться даже безвольных людей, так как те, хоть и не пытались задержать их, но докладывали рыболиким о том, где видели их.
Седьмую машину Гун-Хар-Тан нашел в большом зале
– Беги, Тан! – прокричала вдруг летучая мышь, встрепенувшись на его плече, как только он взялся отключать ретранслятор.
Тан кинулся к ближайшему тоннелю, но из него медленно выходил рыболикий. Напротив следующего уже стояло двое рыболиких. И дальше тоже… Гун-Хар-Тан был окружен. Зал был слишком большим, и он не сумел вовремя почувствовать приближение врагов, которые в конце концов сумели окружить его. Один из рыболиких коснулся его головы своей механической рукой-ретранслятором сна – и Гун-Хар-Тан снова был ввергнут во тьму. Но теперь он чувствовал свою силу. Она ярким пламенем горела в каменных стенах, балках и перекрытиях башни, не давая своему хозяину утратить себя в пустоте. Тогда рука рыболикого, больше не способная погрузить в сон, отдернулась от головы Тана, и на него обрушился первый удар кулака в железной перчатке. За ним – второй, третий…
 
Что может ребенок сделать с тремя мужчинами? После одного из ударов Гун-Хар-Тан потерял сознание. Старая крыса Шурхана валялась здесь же, раздавленная, с треснутым черепом. Она сражалась до последнего.
 
В реальный мир Тана вернула нестерпимая боль, которая пронизывала все тело, все его переломанные конечности и изувеченное лицо. При попытке двигаться он смог лишь слегка пошевелиться своим телом. И тьма. Боль вместо глаз. Боль, безбрежная, как космос. А над ней тяжелая скорбь о тающей жизни мира, о шансе, который рассыпался в пыль и утёк сквозь пальцы. Потом пришел покой. Тяжелым гранитным одеялом укрыл его с головой.
 
К нему явилась саламандра. Они беседовали с ней. О восходах и закатах, о шуме ветра и движении гор. Он любовался перетеканием зеленых и коричневых линий на ее черном тельце. Линии складывались в удивительные геометрические узоры, а то вдруг ползли, словно побеги винограда, гипнотизируя разум Тана. Постепенно они начали замедляться, пока не замерли совсем. И все окутал мрак и неведомый доселе покой.
 
Но потом, через вечность, проснулся камень, что внизу, в самых раскаленных недрах древней земли. Он тоненькими ручейками пополз вверх, всасываясь в изувеченное тело Гун-Хар-Тана причудливыми узорчатыми нитями, яркими, словно солнце. Медленно наполнял его кости жидкой яшмой, втекал в глаза расплавленным кварцем, застывал на ногтях обсидианом, черным, как ночь его забвения.
 
Что-то в нем сломалось, но саламандра заменила это новым, чем-то иным. Изменения коснулись не только его изувеченного тела. Все существо Гун-Хар-Тана теперь было пронизано печалью, древней, как кристаллы бездонных недр, как темные и холодные реки подземных глубин. И многое было принесено в жертву, утрачено безвозвратно, навсегда.
 
Придя в себя, Гун-Хар-Тан открыл свои новые глаза из кварца. Окружающий мир виделся сквозь них непривычно ярким и четким, но холодным. Старая Шурхана подмигнула ему своим новым рубиновым глазом, царапая каменный пол зала алмазными когтями, словно проверяя их прочность, и они отправились дальше.
 
Теперь стоило лишь Тану поднять взгляд – и рыболикие с истошными воплями валились на пол, сминаемые своими же железными масками и перчатками, а конфигураторы сна растекались лужами расплавленной меди при одном лишь приближении Тана. Только вся боль рыболиких, серых предков, отражалась теперь в его душе, выжигая остатки какой-то надежды. А узорчатая саламандра в такие моменты билась в судорогах внутри кипящего озера созерцания хозяина недр и камней.
– Будь ты навечно проклят! – взревел последний серый предок, корчась в смертных муках на каменном полу башни перед дверью зала, где тридцать три века конфигуратор сна высасывал силы хозяйки теней, Финсары, одурманивая вершителей реальности.
– Не придумать тебе проклятья страшнее, чем то, которое я сам возложил на себя… – подумал Гун-Хар-Тан. Он поднял взгляд – и дверь взорвалась осколками и брызгами расплавленного камня. За ней громыхал своими узлами и механическими сочленениями конфигуратор сна. И Финсара, прикованная и обездвиженная медными кандалами и пластинами на корпусе гигантского механизма. В ее глазах Гун-Хар-Тан увидел все эти три тысячи триста лет пыток. Она долгие века наблюдала и чувствовала, как при помощи ее силы разрушался мир, но ничего не могла с этим поделать. В ее глазах Тан увидел ту же древнюю и безграничную печаль, что расплавленным камнем влилась в его кости и глаза из недр земли.
 
Вырванная из металлических машин хозяйка теней тут же уснула крепким сном на каменных руках Гун-Хар-Тана. конфигуратор сна был разрушен, и хлынул ливень из тридцати векового тумана, наполняя почти высохшие озера созерцания вершителей реальности. А сами вершители пробуждались от бесконечного сна в мрачном зале, который медленно, словно нехотя отказываясь от застарелой привычки, начинал светлеть.
 
Туман рассеялся, а ливень стих, наполнив энергией озера созерцания вершителей реальности и восстановив их силу. Массивные створки двери башни разъехалась в стороны, открывая сотням глаз светлеющий горизонт и мир, который так долго ожидал своих детей, заточенных в башне серыми предками, пережитками прошлого, силившимися взять власть. Так и стояли проснувшиеся дети мира в молчании, наблюдая за восходящим солнцем, что впервые за три тысячелетья наполняло истощенный и едва не погибший мир красками, а их глаза теплом. Утро набирало силу, пробуждая мир, и дети покидали башню, неся свою силу весне нового времени.
 
А в дверях древней башни, на самом пороге стоял маленький каменный хозяин недр, Гун-Хар-Тан со спящей хозяйкой теней Финсарой на руках, старой крысой Шурханой у ног и узорчатой каменной игуаной на плече, смотрел на мир глазами из вечного льда и улыбался улыбкой старика.
 
(Старенькое, 2014 год)
(Где-то 2015 год)
 
За верхней границей живут бесплотные сияющие многокрылые эранги и хрустальные драконы. Триумф их света лучится в верхние сферы, за границы, к самому Су-Раду, откуда волны изначального света расходятся широкими кругами, по пути рассыпаясь проявленностью, плотностью и временем.
 
За нижней границей живут плотные, но бесформенные черные ма-о-хай и обсидиановые големы. Их бесчисленные корни прорастают вширь и вглубь, за границы, к самому Тан-Ма, где время плотное, словно холодная черная сталь. Где бесформенный хаос мрака спрессован в кристалл, под которым Ничто.
 
Срединные миры велики и разнообразны своими законами и народами. В них цветет безграничное многообразие жизни. В центральном королевстве, в главном зале яшмового дворца на малахитовом фундаменте покоится Сердце Мира, словно огромная перламутровая жемчужина. Оно существует в пространстве в центре всего, оно есть основой всего, к нему тянутся бесчисленные струны со всех уголков мира.
 
Длинное платье Янтарной Королевы соткано из искр и застывших языков пламени. Её прекрасное лицо скрыто мерцающей огненной вуалью. Мягкое сияние янтарного амулета, что гладкой каплей висит на ее груди, перетекает через медово-желтое к вишнево-красному, и назад. Кажется, что Янтарная Королева всегда находится в каком-то неуловимом танце. Будто в ней отражаются все ритмы жизни всего сущего.
 
Перед Янтарной Королевой простирается граница верхних миров, пелена света, что пузырится вспышками, словно стена тумана, сквозь которую пробивается солнце. Янтарная Королева так нежна и грациозна... Но лишь один взмах ее широкого рукава – и со скипетра, зажатого в руке, срывается яркая молния, рассекающая пространство множеством огненных трещин. Против этого оружия не может устоять ничто во всех срединных мирах.
 
Стремительные четырёхкрылые огненные сиршы кружат за спиной Янтарной Королевы, готовые в любой момент сжечь яростным огнем и разорвать своими клювами и когтями любого, кто, поправ законы и переступив через границу, пожелает облечь живым телом свою бесплотность.
 
Грозный доспех Рыцаря Теней выкован изо льда черных вод забвения, из северных ветров смерти и металла, выжженного из крови самой земли срединных миров и закаленного в реке времени. Его лицо не помнит света, скрытое тяжелым забралом из зеркальных пластин застывшего времени. На его груди висит гранёная капля, амулет из чёрного кварца, медленно пульсирующего тьмой. Создается чувство, что незыблемый покой мыслей Рыцаря Теней древними корнями уходят вниз, сквозь холодную толщу вечности. Словно в нем отражено все молчание и статичность всего сущего.
 
Перед Рыцарем Теней простирается граница нижних миров, пелена мрака, будто стена огромной грозовой тучи, за которой замерла ночь. Рыцарь Теней так спокоен и статичен... Но лишь одно едва заметное движение руки под черным пластинчатым доспехом – и его длинный меч рассекает пространство холодной молнией, рвущей время. Против этого оружия не может устоять ничто во всех срединных мирах.
 
Длинноногие ледяные волки, каунги возвышаются по обе стороны от Рыцаря Теней. Они в любой момент готовы заморозить своим дыханием и разбить на осколки своей широкой грудью любого, кто пожелает отделить свою сущность от застывшего холодного хаоса и вторгнуться в мир живых, преступив закон.
 
Лишь отмеченные сияющим круглым символом Сердца Мира, знаком рождения, могут проскользнуть мимо двух этих армий и их предводителей, и ступить в мир живых.
 
Янтарная Королева и Рыцарь Теней встречаются перед яшмовым дворцом Сердца Мира после каждого витка. После каждой волны рождений.
Бесчисленные витки, бесчисленные рождения...
Но покидают ли они свои посты на границах? Или силой своей воли просто изгибают время и пространство, чтобы оказаться друг перед другом возле центра мира? Или силой своей любви, своей безграничной любви! Но некому ответить, ибо одно только безмолвное Сердце Мира древнее их самих во всех срединных мирах.
 
- О, моя королева, я преклоняюсь перед вашей красотой! – трепетно произносит Рыцарь Теней, опускаясь на колено перед троном Янтарной Королевы.
- О, мой рыцарь, я восхищена вашим мужеством! – с дрожью в голосе произносит Янтарная Королева, вставая с трона и делая шаг к Рыцарю Теней.
- Дайте же мне вашу руку и поднимите вуаль, о, королева! – восклицает Рыцарь.
- Встаньте же с колена и поднимите ваше забрало, о, рыцарь! – шепчет Королева.
- Моя прекрасная королева! – шепчет Рыцарь.
- О, рыцарь, о мой воин! – срывается с губ королевы.
Мгновение! И их руки натыкаются на незримую преграду, Всё вспыхивает, и новый удар Сердца Мира разносит их по разные границы сущего.
 
И они кричали бы, они бы залили всё своим раздирающим криком отчаянья, если могли бы кричать! Если могли бы! Но их молчание куда более скорбно. Оно течет из их глаз, словно реки холодного огня, словно реки горячего льда. Оно пульсирует в душах, что амулетами висят на их груди, разодранные, разделенные бесконечностью пространства и времени. Раздавленные обреченностью одиночества. И почти уничтоженные бесконечностью этих циклов.
И только стоны.
- О, моя королева, моя королева!
- О, мой рыцарь!
 
Они секут порождений света и порождений тьмы, что стремятся туда, куда им ступать не дозволено законом. И в этом их безграничная безысходная ярость.
Они ограждают своими телами всех рожденных. Добрыми духами следуют по пятам за каждым из них. Поддерживают, напитывая своей любовью. Своей безграничной светлой любовью, не находящей выхода.
 
Встреча!
- О, моя королева!
- О, мой рыцарь!
Расставание.
 
И новый виток...
 
У Янтарной Королевы несметное воинство огненных сирш, а строй ледяных каунгов Рыцаря Теней кажется бесконечным. Но после каждого витка погибает одна огненная сирша и один ледяной каунг. А с каждой из смертей лопается струна, идущая к Сердцу Мира.
И слезы срываются с ресниц двух стражей, двух предводителей армий защитников серединных миров. Как же медленно падают эти слезы! Кажется, что проходят века пока они долетают до земли... Удар! И они разлетаются миллионами брызг, миллионами осколков, в каждом из которых отражена какая-то картина, какое-то мгновение из жизни погибшего.
 
Конец.
 
И снова встреча.
- О, моя королева! – слетает с губ не теряющего надежду.
- О, мой рыцарь! – вторит ему верящая вопреки всему.
Снова расставание.
 
И новый виток.
 
Пелена света вздрагивает, рвется, сквозь нее протискивается огромный эранг со множеством почти прозрачных крыльев. Стремительная огненная сирша бросается ему наперерез, но Янтарная Королева не успевает взмахнуть своим скипетром, и они падают вниз в смертельных объятьях друг друга, на лету рассыпаясь ворохом искр.
 
Пелена мрака колышется, сквозь нее выползает и тянет свои черные щупальца ма-о-хай. Ледяной каунг прыгает вперед, они сталкиваются и падают вниз, рассыпаясь на множество осколков. Удар меча Рыцаря Теней запаздывает лишь на долю мгновения, но рассекает уже только безжалостную пустоту и мертвые осколки, летящие вниз.
И снова две слезы из глаз стражей тяжелым и медленным молотом чеканят скорбь в землю срединных миров.
 
Конец.
 
И снова встреча.
- О, моя королева!
- О, мой рыцарь!
Расставание.
 
Новый виток.
 
И вот, когда осталось лишь две струны, идущие к Сердцу Мира, Янтарная Королева и Рыцарь Теней остались одни каждый на своем рубеже. Все их когда-то бесчисленные армии были уничтожены созданиями света и созданиями тьмы. Остались только они вдвоем, но по отдельности, с разных сторон бесконечной вереницы срединных миров.
 
И границы срединных миров взорвались волнами вторгшихся иномирцев. Тучи хрустальных драконов и многокрылых эрангов, стены обсидиановых големов и ковры из щупальцев черных ма-о-хай. Молнии и вспышки скипетра Янтарной Королевы и меча Рыцаря Теней заплясали среди волн вторгшихся. Но на этот раз стражи были смяты. Погребены под телами иномирцев. Задавлены их числом.
 
- О, моя королева, они разбили ваш амулет... Они сорвали вуаль с вашего прекрасного лица, они изорвали ваше платье, они погасили ваше пламя! – пальцы Рыцаря Теней нежно скользили по лицу Янтарной Королевы, будто стараясь вернуть ей её ослепительный облик, но они оставляли кровавый след на ее щеке! – О, моя прекрасная королева! – И слезы катились из его глаз.
- Мой рыцарь! Мой рыцарь, вы изранены... Ваши доспехи... Они пробиты, помяты, они разрушили вашу броню! Ваши раны! – руки янтарной королевы скользили по его телу, стараясь зажать раны и порезы. Испачканные его кровью руки Королевы старались обнять Рыцаря со всех сторон, защитить, укрыть, сохранить в нем жизнь. – О, мой воин, живите, только живите!
 
Они были на грани гибели, у них больше не осталось ничего, но они впервые были вместе. Они лежали на полу в центральном зале яшмового дворца на малахитовом фундаменте, а над ними висело в пространстве круглое перламутровое Сердце Мира. На нем лопнули две последние струны. Оно вздрогнуло, и начало медленно вращаться, пульсируя мягким светом и издавая глубокий мелодичный звон, который стал складываться в удивительную спокойную мелодию.
 
Янтарная Королева и Рыцарь Теней отдали всех себя этому миру. Они утратили свои армии, доспехи своих правд и темницы долга. И только теперь они стали свободны. И теперь само Сердце Мира восстанавливало, перерождало их, согласно велению их любви. Согласно единственному подлинному закону мира. Оно пело, танцевало, светилось и уменьшалось, вливая себя в тех, кто теперь воплощал в себе саму идею его существования. Саму идею жизни срединных миров вселенной. Оно вливало себя в тех, кто, утратив свои армии, израсходовав доспехи своих условностей, наконец-то смог ее воплотить.
Он приходит из песков.
Он пересекает пустыни и мёртвые земли.
Пустыня,
Смерть
Не властна над ним,
Он несет в своей сумке её сердце.
 
На плечах его плащ.
На плечах его лежит ночь.
Он служитель закатов и рассветов.
 
Мертвое дерево стоит перед ним.
Раскидистое и слепое,
Огромное,
Словно скорбь.
 
Дервиш стучит своим посохом в мертвое дерево.
И этот стук - музыка.
Он сотрясает каждую ветку и корень.
 
Паутина,
Оплетшая выжженную сердцевину,
Звучит, как струны.
И сгорает…
Птичьи кости дождем падают вниз.
 
Дерево открывается,
Словно дверь.
Дервиш входит в нее,
Словно ветер.
 
И дерево поёт.
 
Служитель закатов и рассветов.
Он превратился в ветер.
А дерево превратилось в музыку.
 
Они оба стали песней,
Когда дервиш вынул сердце пустыни и смерти
Из своей старой сумки
И поместил его внутрь мертвого дерева.
Внутрь опустевшего хранителя небесного огня,
Хранителя молнии.
 
Песня вырывает огромное дерево из земли,
Выстреливает его вверх,
Рвет в клочья, уничтожает, распыляет на атомы.
 
Очищает.
 
И дерево взрывается чистым звоном огромного медного диска
Из сердца смерти и пустыни,
Изнутри себя.
 
И только звук.
В чистоте земли и неба.
В калейдоскопе закатов и рассветов
Кружения
Вечности.
 
3 - https://poembook.ru/poem/2807871-3-semena-iz-rukavov-dervisha
Сверху колонны живая клеть.
Слепая неясыть скрежещет клювом, глодает ребра.
Совенок - птенец незрелой правды.
Он глотает мясо, из которого в сгусток жизни сплетен человек, что в позе младенца лежит на пороге.
 
Человека укрывают листья с широких ветвей дерева мира.
Они падают, словно медленный снег звезд.
Согревают дух и разрушают тело, как время.
 
А когда совенок спит, он видит печальные человеческие сны.
О том, как человек полз к вершинам по камням. И на вершинах он иногда находил обломки колонн из холодного мертвого камня. И щемило у него в груди в такие минуты и слезы текли из глаз. И спускался вниз, ища иное.
 
И вот, нашел высочайшую гору.
И из лучшего, что в нём было, создал высокую колонну на ее вершине.
 
И, забравшись на плоский верх колонны, человек упал.
 
А совенок ожил и начал пожирать плоть. Якорь междумирья. Тело искривленного света.
 
Человек был мертв днем, а ночью спал и видел сны звезд. Музыку из вибрирующего света, игру струн-путей. И терпеливо сплетал себя согласно ей, тончайшими узорами.
 
А когда совенок съел всё – он вырос. Расправил крылья – и блестящие человечьи ребра разлетелись в разные стороны, будто слова и мысли человеческого сознания, неся в себе осколки памяти.
 
И уже большая сова на широких крыльях планировала вниз, к подножью гор, оставляя за спиной столб ослепительного чистого света из вершины колонны.
 
И когда сова мягко опустилась на плечи другого, совсем юного человека, свет излился, горизонт погас и осколки колонны посыпались вниз.
 
И сова закричала, пробудив юного человека.
 
Сова поймала своими большими глазами последнюю вспышку уходящего.
И, ослепнув от этого невероятного света, сгорая, осыпалась прахом на камень, скатившийся с горы.
 
И юный человек подобрал камень, хранящий дух правды, приставил к нему тесло из кристалла разума и занес молоток.
 
И сердце ударило, рождая нового слепого совенка правды.
 
Рождая кровавого безжалостного цензора и верного помощника души в вечном странствии между мирами.
0
Тот, кто пришел, чтоб жить, кто привёл живых,
Тот, кто пришел, чтоб рогами расчёсывать нити норн,
Пряжа чья тоже лежит на его рогах,
Тот, кто принёс сам путь для идущих в мир,
Тот, кто вдыхает тьму,
Тот выдыхает реки, ветра и туманы гор.
Тени его лижут соль убывающих лун,
Словно у тех, кто спешит до заката к огню успеть,
Духи тьмы лижут ночи грядущей животный страх.
Хозяин небесных, сердечных, земных дорог,
Тот, кто древнее правды и мыслей, сплетённых в сеть,
Сырой дикой жизни и смерти рогатый бог.
 
Эпохи ушли.
Реки песка утекли, ушли жизни лесов и мгновенья гор.
Образ забылся. Прибоем времён занесло и сокрыло лик.
Забыл его явь в ступе правды растёртый в пыль человечий ум.
Измельчал человечий нрав, стал туманен взор,
Искривился путь, огрубел язык.
Не по росту им стал великий рогатый бог.
 
И по образу их
Демон пустыни пришел наводить свой лад.
Беснуется он, в теле мира распухший прыщ:
«Цени милосердие, падший, так уж и быть, живи»,
Аудумлу, основу жизни назвав золотым тельцом,
А хранителя мира - самим безусловным злом,
На ими хранимой земле отведя им ад.
 
Тот, кто пришел дать жизнь –
Тому место и право жить.
Тот, кто пришел убить,
Тот несет две смерти.
 
Несет нищету
Хозяин чужого богатства.
А хозяин раба несёт на себе
Его кандалы,
Судьбу
И печать его рабства.
0

Кузнец

25.12.2022
Старый Аун шагал из центра деревни к опушке леса и прижимал к своей груди спрятанный за пазухой небольшой матерчатый сверток. Старый нож ведьмы. За спиной у него оставался набиравший силу веселый праздник. Но высокий седой Аун не принимал в нем участие. Сквозь вечерние сумерки он спешил в свою кузницу. Он должен успеть все сделать к рассвету.
 
Едва он переступил порог, в полумраке вечерней кузницы яркие глазки зыркнули из кармана на фартуке. Аун последнее время видел своего домового. Такого же старого, как и он сам. Домовой перебрался из дома в большой карман его тяжелого кузнечного фартука из толстой грубой кожи и обычно спал теперь там. Аун снял фартук с крючка и надел, крепко завязав его сзади. На крючке рядом висел фартук его ученика Датмира. Аун с любовью провел по нему своей большой шершавой ладонью. Этот фартук был гораздо более новый, но уже хранил на себе несколько обожженных черных отметин от выскочивших из клещей раскаленных стальных заготовок. И Аун вспомнил свои первые ожоги. Как давно это было! Больше, чем пол века назад…
 
Датмир сейчас в деревне в центре праздника. Сегодня Ауну трудиться одному. Он подумал об этом с некоторым сожалением и радостью одновременно. Но это дело лишь для него одного. А Датмир еще успеет потрудиться…
 
- Ничего. Ничего, справимся… Вся ночь у нас, справимся уж. – Произнес он тихонько и почти нараспев своим глубоким низким голосом. И легко похлопал по карману фартука. Там зашуршало, забормотало.
- Всё в порядке, - бормотал домовой, - всё присмотрено, справно да слажено. Еще одно дело хорошее нам ли не осилить?!
 
Аун улыбнулся. Он добрыми мыслями думал о домовом. И тот отвечал.
 
Но нельзя было терять времени, Аун надел повязку на голову, чтоб его длинные седые волосы не мешали в работе, повернулся, подошел к горну в углу кузницы и принялся разжигать его. И когда языки пламени заплясали между дубовыми дровами и кусками угля, Аун словно ступил в другой мир. Из звуков и образов деревни и оставшегося там шумного праздника он перенесся в чертоги творения, в храм кузницы.
 
Пора! - почувствовал он и полез за пазуху. Рука нащупала согретый на груди обернутый тканью нож и его глубокое и древнее волшебство, тонкую силу в нем. И тени вздрогнули по углам кузницы. Ожили, судорожно рванулись, заструились, зазмеились к центру! Но свет огня горна, будто священным огнем Даждбога жег их и отбрасывал назад.
 
Старый Аун развязал веревочку и развернул серую ткань. Блеснул сточенный почти до обуха клинок, а тени по углам зашипели дернулись, как от удара.
- Ха, не по нраву вам этот нож?! – Ухмыльнулся Аун. – Не по нраву, да не по зубам. Не совладать вам с ним! Сколько жизней он выдрал из ваших мерзких лап! Злитесь? Злитесь-злитесь! Да всё это пустое. Нет вашей власти здесь, тати поганые, мразные!
Старый кузнец бросил в огонь горна несколько больших кусков угля, взметнув ворох искр. Тени дернулись, отпрянули, а домовой в кармане довольно заворчал.
 
Сегодня деревенская ведьма и травница Огвия дала ему этот нож. Ей он достался от той, что обучала ее в свое время. Давно… Пожалуй, в то же время, когда учитель Ауна, дед Мирьяр преподнес ему первый кузнечный молот. Кто знает, в руках каких знахарок и ведуний он побывал? Сколько целебных трав собрал на рассвете, сколько пуповин младенцев перерезал, сколько злых хворей поразил в самое их черное сердце, сколько жизней вырвал из лап недуга! Но всему в мире есть свой срок… И Аун добрыми глазами смотрел на уставший от долгой службы почти сточенный клинок, на рукоять, отполированную добрыми руками, бережно передававшими этот нож сквозь время во имя служения человеческим жизням.
 
- Как мне передать его Зорьке? – Говорила старая добрая Огвия, шатая своей трясущейся головой? – Как мне передать его таким? Не хватит его на ее век… А как же без его силы? – И наворачивающиеся слезы и морщины в уголках ее глаз просили. Глубоким синим космосом, цепочкой ее мудрых предшественниц, уходящей в древность. Не от ее имени просили. Но от имени Зорьки, которая уже много умела, но еще не ведала всего. И от имени всего их народа. От имени всех еще не рожденных и уже ушедших.
- Только у тебя это может удаться, сквозь тебя сами боги проливают свою силу в мир! Возьми! – И она протянула ему сверток дрожащими руками.
 
Аун взял нож, кивнул и ушел с праздника, где звучала веселая музыка, песни и где танцевала Зорька, радуя его старческие глаза. Но он видел, он понимал, что необходимо всё сделать до рассвета.
 
Старый кузнец вернулся в реальность своей мастерской, положил нож на подставку с инструментами возле наковальни и занялся мехами. Нужен был большой жар, чтоб сковать воедино куски крицы. Нужно было много сильных ударов, чтоб выбить из них весь шлак. Нужно было много внимания и точности, чтоб выковать новый клинок и соединить его со старым ножом. Нужно было много веры, силы и внутренней чистоты, чтобы сохранить его волшебство. И он принялся за работу.
 
- Что твой Датмирссс?… - сипели тени по углам. – Оссставил тебя одного? Танцсссует? Веселитссса?!
Аун глянул на них искоса и вернулся к работе.
- Умрет с тобой твое мастерссство! Не пойметссс он его, не оценитссс! Не Сссссохххранииит! – Исходили они злобой, не в силах дотянуться до заветного ножа.
 
Старый Аун глянул внимательными глазами на стойку с инструментами Датмира, на его фартук, на полку, где лежали его заготовки и готовые изделия. От заступов и кос, до изящных ножей и украшений. Нет, не убедило его злое шипение. Он умел видеть и проницать в суть вещей и глубины человеческих душ. Хороший мастер рос, равный ему кудесник. Всякое было в обучении… Но последнее время Датмира никак нельзя было назвать нерадивым учеником.
 
– А проклятая ведьма, Огвия, ссстара. Умрет ссскоро-ссскоро! Не передассст сссилу, не сссумеет. И кому? Зорьке твоей? Она, вон, тоже, танцсссует! И ей сссладить с нами? Со сссмертью сссражатссса?
 
Кузнец вспоминал, как веселая Зорька пела, собирая травы на рассвете. Она уже пять лет помогала старой знахарке. И в последний год сама лечила людей. В памяти Ауна промелькнула румяная мордашка карапуза Радки, который приплясывал с бубликом в руке на том празднике, который Аун некоторым сожалением оставил за своей спиной. Если бы не Зорька… Не было бы его, этого веселого карапуза в мире живых. И еще были, кому она помогала, Зорька-травница, Зорька-жаворонок.
 
Не проняло его мерзкое шипение. Работа спорилась. Молот удобно лежал в ладони. Знай, пот время от времени утирай, да радуйся тому, как сияет будущий нож. Еще бесформенный кусок металла, но уже рожденный в помыслах мастера. Всего-то осталось, что свести податливый металл с ярким образом, горящим в сердце!
 
Но тени вдруг сгустились, налились свинцовой тяжестью, единым порывом обрушились на него со всех сторон, окутав черным туманом. Кузница поплыла, завертелась… Наковальня, горн с мехами, нож на подставке с инструментами, всё подернулось дымкой, закрутилось, исчезло вдали во мраке. Всё поглотила тьма.
 
Аун очнулся на полу кузницы. В голове шумело, плечо болело от удара, всё окутывал сумрак. Старый кузнец оперся ладонью о шершавый земляной пол, с трудом приподнялся и огляделся по сторонам. Огонь горна почти погас, только угли слабо тлели. Вокруг с бешеной скоростью и шипением сновали тени, стремясь подобраться к нему и к ножу, что лежал на подставке возле наковальни, а домовой из последних сил крутился вокруг него косматым вихрем, как клубок живой ярости и рвал их своими когтями. Единственный крохотный его защитник, выбивающийся из сил, но бесстрашный и стоящий на смерть!
 
Аун уперся руками и рывком встал во весь рост. В голове потемнело, но он устоял, собрав всю свою волю в кулак! Он схватил нож, другой рукой подхватил едва живого израненного домового, посадил в карман, схватил висящий на груди оберег, рванул и швырнул в угли горна, рассыпав остатки искр.
 
- Мара!!! – Закричал он. – Мара!!! Матерь тьмы, навья власть!!!
 
И словно кто ночью накрыл угли! Огромной черной ладонью и холодом, синей тьмою да запахом смерти. Явилась она! Ступила, приглашенная, в самый центр, в самое сердце Ауновой кузни, кузни его предков.
 
Дрогнули эти жуткие злобные тени, темные духи. По сравнению с ее безупречной силой и чернотой вдруг сникли, сжались и выглядели теперь блеклыми, слабыми и серыми. Обвела она своим взглядом кузню, прижимая теней к самой земле силой и тяжестью своего безмолвного взгляда. А потом заглянула в глаза Ауна. Но он, как есть, стоял прямо, будто врос в землю корнями своих предков. Сжимал правой рукой нож, а левой будто заслонял карман, где подрагивал его верный домовой.
 
Встретились их взгляды, словно прозрачный воздух с силой самой ночи. Но дух Ауна был чист и безупречен. Прошил его этот взгляд насквозь, до самых глубин, до самого дна, не затронув. Словно черная стрела сквозь чистые воды ручья. И тень улыбки мелькнула в черном взгляде Матери. Взмахнула она рукавом, и одним движением вымела всех теней из кузницы, словно обрывки старой паутины, покрытой пылью. Взглянула Мара еще раз Ауну в глаза и ступила из кузницы во тьму своей ночи.
 
Глубоко вздохнул Аун, перевел дух, провел рукой по своей бороде, смахивая сор и пыль, запутавшиеся в нее на полу, и повернулся к горну. Поднял поленья, чтоб разжечь едва теплившийся огонь и замер. Круглый деревянный амулет Рода лежал в самых красных углях нетронутый. Ни дымка не было, ни черноты на нем. Лежал деревянный символ солнца, мира и круговорота жизни, и не горел в огне. Протянул Аун руку к нему, словно не до конца веря своим глазам, подобрал его бережно, не почувствовав жара, и снова повесил на грудь, связав разорванный ремешок.
 
- Не пропали мы с тобой, боронитель мой отважный! Благодарю тебя! – Прошептал Аун своему домовому. А тот зашевелился и заворчал тихонько, исцеляясь добрыми словами своего хозяина.
- Откликнулась Мара, древняя Мать, на наш зов, помогла. И отец наш, Род не оставил. Сдюжим наше дело. Сдюжим. – Произнес кузнец, словно подбадривая себя.
 
Снова огонь заплясал в горне. Снова легла в ладонь рукоять его молота, который словно слился с его рукой и разумом в едином помысле переродить нож, верой и правдой служивший его народу многие поколения. Снова раздувались меха, вдыхая запах и цвет солнца в языки пламени. Снова удары ложились ровно, очищая и выравнивая куски пористой крицы, перерождая ее в безупречную сталь.
 
Но время шло, и с каждым ударом молот становился все тяжелее, с каждым ударом рука теряла силу. Как ему успеть, как ему справиться? Домовой заворчал в кармане фартука, чувствуя его слабость и тревогу… Но чем он здесь поможет?
 
Старый кузнец, обессилив, прикрыл глаза. И вспомнился ему его учитель, суровый дед Мирьяр с голубыми глазами, словно пронизывающими душу любого, на кого ни посмотрят, и с бородой, собранной в косу. Не часто он произносил слова похвалы, но оттого они были еще более ценны. «Ладно сработал, Аун!», словно услышал его голос, прозвучавший, пробившийся сквозь толщу ушедших десятилетий и почувствовал себя смущенным но гордым мальчишкой, впервые сумевшим сделать хороший нож.
 
Собрался с силами Аун, вытащил заготовку из горна, положил на наковальню и ударил молотом! Да так, словно всю свою веру и всю свою душу вложив в этот отчаянный удар. А в следующий миг крепкий сияющий кулак опустился на заготовку. Капли шлака брызнули из нее в полумрак кузницы, словно звезды в только что рожденном небе!
 
Справа от наковальни стоял сам сияющий светом великий Сварог, и бил своим кулаком, словно молотом. Радость ярким светом разлилась в душе Ауна! Не оставили его боги, второй раз пришли на помощь! И с новыми силами он поднял свой молот!
 
Удар молота!
Удар кулака!
Удар огромной кости!
 
Напротив него проявился дух его сурового учителя Мирьяра с костью вместо молота, и смотрел ему в самую душу, как и пол века назад.
 
Удар узловатой ветки дерева!
 
Слева от наковальни возник сияющий дух пращура Вятума, из рассказов и легенд учителя, с веткой дерева вместо молота в руке.
 
Домовой робко выглянул из кармана фартука и, встретившись с ясным взглядом Сварога из-под седых бровей, юркнул смущенно назад. Этот взгляд был таким сильным, пронзительным и добрым! Он приласкал домового, как маленького котенка, за хорошую службу, за верность. Он словно завернул его в мягкий теплый платок, сотканный из солнечных лучей.
 
И удары посыпались ровным ритмом. С небес, из памяти, из глубины веков, из сердца. И с каждым ударом заготовка из куска пористой крицы превращалась в безупречную сталь.
 
Словно четыре стороны света, четыре кузнеца вокруг наковальни, вколачивали свою силу в металл. Светлый бог Сварог с востока бил своим тяжелым кулаком, наполняя металл вечной силой светлых богов. Кремезный яроглазый Мирьяр с севера бил костью, наполняя металл жесткой силой нави и мертвых. Дремучий сгорбленный пращур Вятум, с лицом, скрытым копной волос и с бородой до пояса, с запада бил веткой дерева, наполняя металл глубокой силой и памятью предков. А сам Аун с юга вколачивал верным молотом в нож свою любовь, веру и жизнь.
 
Удар! Удар! Удар! Удар!
Кулак, кость, дерево, молот.
Сила! Ярость! Память! Жизнь!
 
В храме кузницы удары звучали ритмом своей музыки. Такой ровной и мощной, как само биение сердца жизни.
 
Где-то вдали в деревне звучала музыка праздника и шумела свадьба.
Датмир венчался с Зорькой.
 
А под ритм ударов молота старый кузнец менял себя на нож.
Аун венчался со своей смертью.
 
***
За окном начало сереть. Работа была сделана.
 
Развеялись добрые образы его древних пращуров, словно пар над перекованным и закаленным клинком, обретшим новую жизнь. Стоял старый Аун посреди кузни держал перерожденный нож в руке, и словно плыл внутри его истории. Сколько ему еще служить? Сколько людей спасти?... То неведомо смертным. Но Аун знал, что много. Он вытер клинок своей рукавицей, смахнул окалину с наковальни и положил на нее нож, как на алтарь. Аун словно видел тонкие синие и зеленые нити силы, окутывающие нож. Они живой лозой заплели кузницу. Сильные, тонкие и добрые звучали музыкой в его сердце. Рукоять еще… Но Датмир сделает. Он почувствует, он поймет, как. В нем тоже сила течет. А он, старый Аун, исполнил свою работу, исполнил просьбу старухи Огвии.
 
Медленно обвел он взглядом кузницу, снял свой фартук и повесил на крючок. Домовой, свернувшись клубочком, крепко спал в кармане. Аун бережно достал его обеими своими большими и шершавыми ладонями. Старый Аун смотрел на него и улыбался. А две слезы по руслам его морщин несли его прощание. Он опустил спящего домового в карман фартука Датмира. Он проснется. Он проснется молодым.
 
Аун стянул повязку с головы и опустил усталые руки. Волосы серебром рассыпались по его плечам. Он поднял взгляд, и сквозь окно кузницы восход красным заревом выстрелил в его глаза, пробил его насквозь, пролился в его душу светом, водой и огнем. Аун ступил вперед, вышел из светлеющего сумрака кузницы в утро. Светлый, как сон. Спокойный и сильный, как молчание богов внутри его сердца. Свободный и легкий.
 
Черная добрая земля встречала его стопы, как старуха-мать.
Свет нового солнца укрывал плащом его плечи.
Чистота прохладой касалась его глаз.
А внутри что-то тихо пело.
Аун смотрел вверх.
Звездочет и мальчик
 
Звездочет привык к одиночеству и очень удивился, когда в дверь постучали.
На пороге стоял маленький мальчик, а у его ног сидел большой пес с добрыми глазами.
– Привет, – сказал мальчик, гладя по голове пса. – Мы будем тут жить.
Пес высунул от удовольствия язык, но перед звездочетом все же чувствовал себя немного виноватым.
– Да-да, входите, входите! – только и сказал звездочет. Он долго ждал этой встречи, нет, скорее, надеялся на нее, а когда она произошла, не знал, что сказать... Но было видно, что он очень рад.
 
Кот звездочета не выглядел столь восторженно, особенно глядя на пса, но в душе он тоже был рад. Ему просто нужно было время, чтобы понять это.
 
 
Облака и звездный свет
 
– Эти облака снова заслонили все небо и скрыли звезды, – сказал звездочет и, немного подумав, добавил: – Хотя если бы не было облаков, свет звезд не был бы таким прекрасным.
– Нет, звездный свет всегда прекрасен, – сказал мальчик. – Просто без облаков мы перестали бы его ценить…
 
 
Синица и океан
 
– Ты опять пытался поймать синицу во дворе, когда на кухне уже две недели живет крыса, – упрекал звездочет своего кота.
–Но как же, – сказал кот, – как же я пойду против своей природы, против инстинктов?
Звездочет не нашелся что ответить и тоже опустил глаза. Он ведь не всегда был звездочетом, раньше он был моряком. А бывших моряков не бывает. Ему ведь по-прежнему снится бескрайний океан. Наверно, так же, как коту снится синица на ветке…
 
 
Как улыбается звезда
 
– Нужно достичь высоты, – сказал звездочет, оторвав свой взгляд от телескопа в комнате, который создавал видимость близости к звезде.
– Лучше искать глубину, – сказал мальчик через окно, из сада, и снова поднял глаза к ночному небу. – Достигнув высоты, ты поймешь, как выглядит звезда, как она светит, сможешь предугадать ее движение. Но только растворяясь в ее свете, когда ты готов нырнуть в небо и почувствовать себя рядом со звездой, только тогда ты сможешь увидеть и понять душу звезды и ощутить ее красоту.
 
Звездочет хотел было возразить, но все же промолчал. Своей душой он чувствовал, что мальчик прав, потому что только ему, лежащему на траве в саду и смотрящему в глубину ночного неба, звезда улыбалась искренне и безмятежно. Не участливо-снисходительно, как через окуляр телескопа, а как равная улыбается равному.
 
Теперь под укоризненным взглядом кота звездочет тоже иногда выходил ночью в сад, оставив свой телескоп дома. Потрепав по загривку пса, он тоже нырял в небо, а звезда в такие минуты становилась для него еще приветливее и добрее.
 
 
О взглядах
 
Дом звездочета стоял на краю городка, но городок был совсем мал, и с крыши дома видна была центральная площадь. Днем, когда звезд не было видно, звездочет и мальчик иногда брали телескоп, поднимались на крышу и в обществе кота, греющегося на солнце, смотрели на людей, что гуляли по площади. Люди – они как звезды, у каждого свой путь, каждый сияет по-своему. Но о людях им было известно больше, чем о звездах, так что наблюдать за людьми, узнавая что-то новое, мальчику и звездочету было сложнее.
 
Вот по площади идет женщина. Посмотрев на ее янтарную брошку, так умело подобранную к бежевому платью, художник увидит в ней натуру, понимающую красоту и расположенную к искусству. Заметив ее красивые легкие и точные движенья, хореограф увидит в ней танцовщицу. Увидев две объемные сумки с продуктами, игрушками и детской одеждой, человек в старом засаленном пиджаке увидит в ней обычную домохозяйку и мать двух детей. Глянув на ее старенькие, но хорошего качества кожаные туфли, лавочник увидит в ней женщину среднего достатка.
 
– И не важно, кто на что посмотрел, – сказал мальчику звездочет. – Не важно, кто из них прав, и прав ли кто-то вообще. И не главное, кем она является на самом деле. Важнее всего понимать, что каждый сам выбирает, на что смотреть, обращать внимание и куда направлять свой телескоп. Только так можно увидеть душу человека.
 
Кот потянулся, зевнул и подставил солнцу другой бок. Он не слушал звездочета, он и так это знал, ведь крыша – это его второй дом, а наблюдая сверху, он многое успел увидеть и понять…
 
 
Кто что ловит
 
Как-то у кота спросили:
– Зачем ты ловишь крысу и синицу? Ты хочешь их съесть?
– Нет, что вы! – возмущенно ответил кот. – Если я их съем, мне больше некого будет ловить, а коту нужно кого-то ловить.
– Но зачем ты их ловишь?
– Затем же, зачем звездочет ловит звезды и улыбки, зачем мальчик ловит сердца и взгляды, а пес – солнечных зайчиков. – И видя, что его все еще не понимают, кот продолжил: – Когда я ловлю крысу, я вижу домашний уют ее глазами. В такие минуты я чувствую ее счастье от теплого очага, от упавшей на пол пищи и от ее уютной норы. Крыса показывает мне радость живого дома, в котором достаток и гармония. А синица дарит мне свои песни, радость полета и свободу неба, – задумчиво добавил кот.
– А зачем же тогда их ловить? – не унимались вопрошающие.
– У каждого свой путь познания, – сказал кот. – Звездочеты наблюдают, мальчики участвуют, а коты ловят. Такова наша природа…
– А почему пес ловит только солнечных зайчиков? – не отставали от кота.
Кот нахмурился и хотел было уже сказать, что у пса больше ни на что мозгов не хватает, но это был честный кот, а наивность пса ему уже начинала нравиться. Поэтому он на минутку задумался и ответил правду:
– Помните, я сказал, что мальчик ловит взгляды и сердца, так вот, он не ловил сердце пса. Пес сам подарил ему свое сердце и всегда дарит свои добрые взгляды. Пес нашел в мальчике свою судьбу, поэтому ему больше не нужно ничего ловить. А солнечные зайчики – он просто находит забавным гоняться за ними…
 
 
Споры
 
Они иногда спорили. Звездочет доказывал важность науки в понимании звезд. Мальчик говорил о связи взгляда и состояния души. Пес и кот спорили о режиме дня, о том, где чья миска для еды, и о том, кто сегодня будет спать на коврике. И все вышеперечисленные спорили с синицей о мелодичности, громкости, да и вообще уместности ее песен в половину пятого утра под окнами.
Только с крысой никто не спорил, потому что все и так знали, что когда тепло и есть еда, это хорошо.
 
 
Два мира
 
Иногда синица вспархивала с ветки, прилетала к окну дома и садилась на подоконник. А крыса вылезала из своей норки и забиралась на табуретку, что стояла под окном. И они смотрели друг на друга через оконное стекло…
Они не говорили, нет… Им не о чем было говорить. Да они и не поняли бы друг друга, такие разные… И они осознавали это. Просто смотрели, наблюдали друг за другом, наслаждаясь созерцанием своей противоположности. Такие разные дети таких разных миров…
 
Даже кот в такие минуты не мешал им. Он сам за ними наблюдал…
Синица на подоконнике с одной стороны стекла, и крыса на табуреточке – с другой. Как же тонко они отражали его душу в такие минуты!
 
 
Время и сила
 
Иногда к звездочету в гости заходил философ. Кот любил философа, и как только тот садился куда-нибудь, тут же запрыгивал к нему на колени, сворачивался калачиком и начинал мурлыкать от удовольствия.
– Кому принадлежит мое время, мои силы, мое внимание и участие, – говорил философ. – Кажется, я начинаю осознавать ответственность за них, понимать, чего они стоят и чего не стоят. А главное – кому они нужны, и как ими распоряжаться в жизни, что мне отмерена.
Я по-настоящему ощущаю свободу, когда понимаю, что мне не принадлежит ничего в этом мире. Рычаги управления просто в моих руках. Это как быть за рулем автомобиля, скакать верхом на лошади или просто идти, ощущая себя отдельно от тела, лошади или машины – от того, что энергетически наполнено и имеет силу влиять на мир.
Сила и возможности твоего существа принадлежат не тебе, а всему миру. Ты просто призван управлять той частью возможностей и мира, что отведена тебе в том, что мы называем жизнью. Осознание этого меняет представление о том, что важно и что вообще стоит делать в нашем мире, а что не стоит...
– Да-да, конечно, – говорил звездочет, садясь напротив философа с чашечкой чая в руках, и временами кивал головой.
 
Мальчик сидел на полу рядом со скучающим псом, гладил его по голове и немного недоумевал. В общем-то, мальчик был согласен со всем сказанным, но к чему столько слов, если можно просто больше внимания уделять псу.
 
Пес мало говорил и не отличался изощренностью ума. Но он приносил им по утрам тапки, облизывал им руки, когда они грустили, прощал цинизм кота и невнимательность звездочета, радовался вместе с ними, веселил своими нелепыми прыжками, вселял веру в добро своей преданностью и любовью. А еще приносил с улицы утреннюю газету.
Пес был искренен, внимателен и жил для других, для всего мира, без оглядки на себя. Вот достойный пример!
А слова… Что слова? Даже если они правильны… Ведь они по-прежнему останутся только словами…
 
 
О поступках и молчании
 
– Кап, кап, кап… – капельки воды рисовали круги в желтом тазу под треснувшей трубой.
Сломался водопровод и звездочет позвал мастера.
 
Тот пришел в старой серо-зеленой куртке с аккуратным ящичком инструментов в руках. Его взгляд был спокойным и сосредоточенным.
– У нас, вот, труба… – сказал звездочет, проводя его в дом. Кот на всякий случай забрался повыше на шкаф и подозрительно косился оттуда на мастера, а то, мало ли что…
– Все хорошо было, а тут вдруг… – продолжал звездочет, недоуменно глядя на трубу.
– Угу, – ответил мастер, и звездочет замолчал.
 
Подошел пес и с интересом посмотрел на незнакомого человека. Мастер слегка улыбнулся и подмигнул ему. Пес завилял хвостом, высунул язык и уселся рядом.
– Может ее как-то резиной и проволокой… Или заклеить… – с ноги на ногу переминался звездочет, стоя позади мастера.
– Угу, – сказал мастер, снял куртку и принялся аккуратно раскладывать свои инструменты.
– Если что-то нужно… – продолжал звездочет.
– Угу, – снова сказал мастер и принялся за работу.
 
Мальчик сидел на подоконнике, с интересом наблюдал за мастером и иногда поглядывал через окно в сад.
А из дальнего темного угла под шкафом поблескивала глазами печальная и мокрая крыса и дрожала от холода.
 
И вот мастер закрутил последний болтик. Участок трубы теперь тускло блестел новой медью. Мастер улыбнулся, глянул на пса и почесал у него за ухом. Пес опять завилял хвостом и лизнул его в руку.
 
Пока звездочет что-то говорил, мастер сложил инструменты в чемоданчик и надел свою старую куртку.
– Угу, – сказал он на прощание, улыбнулся и ушел. Пес проводил мастера до калитки и вернулся назад немного печальным.
Кот слез со шкафа.
 
– Какой-то он странный, – пробормотал звездочет, закрывая дверь дома, – неразговорчивый…
Мальчик отвернулся от окна и внимательно посмотрел в глаза звездочета.
– Он смотрит на простые вещи так же, как я смотрю на звезды, – ответил мальчик. – Мастер умеет их любить. Он, как философ, только вместо слов у него действия и поступки. Поэтому много слов ему не нужно.
 
 
Мгновение и вечность
 
Из открытой форточки снежинка залетела в комнату и, подарив мгновение своей неповторимой красоты, растаяла на теплой ладошке мальчика.
– Они так похожи на звезды, – сказал мальчик. – Почему же они так мало живут, а звезды почти вечны? Ведь красота звезд и снежинок совершенна…
– Они обе вечны и мгновенны, – ответил звездочет. – Просто время для каждой из них течет по-своему, и те самые мгновения превращений снежинки звезда проживает миллионы лет. Космическая пыль, из которой рождается звезда, или капельки тумана в воздухе, из которых рождается снежинка… Разница есть только для тех, кто на них смотрит со стороны... А бесконечность повторения этих циклов делает вечной каждую из них. Душа снежинки в капле такая же древняя и одновременно молодая, как душа всего мира.
Мальчик задумался и по–новому посмотрел на капельку вечности на своей ладони…
 
 
Жизнь и смерть
 
– Звезда погасла, – печально сказал мальчик. – Она умерла?
– Да, я тоже это видел, – ответил звездочет. – Но она погасла десятки лет назад, и все это время мы видели лишь ее свет, что преодолевал расстояние на пути к нам.
 
– Значит, она бессмертна, – улыбнулся мальчик.
– Как это? – не понял звездочет.
– Просто она вся обратилась в свет, оставив позади свое тело из камня. Она же, как человек, а человек – это ведь не тело, это его дела и поступки. Им не грозит смерть, они живут в сердцах тех, кто был ими согрет.
 
Свет не исчезает, он просто летит дальше, наполняя глаза и души тех, кто смотрит в небо нашей бесконечной вселенной.
 
И каждый раз, когда ты делаешь шаг дальше –
Твой тёмный двойник неизменно шагает следом,
И тобою открытый волшебный мир
Заражен твоею же прежней скверной.
А открыть иной тебе уже не под силу.
Исчерпан.
Рафинируй прежнее.
Поля свежие
Другов и недругов
Скошены...
Пусто.
 
От чего умирает взрастивший внутреннего пожирателя?
От рака
Души,
Или от отравления радиацией, или химией
попытки конформизма?
 
От неверия.
От бесцелия.
Лишенный имени...
Племени...
Пламени.
 
Только смертью не найденный,
Безымянный,
Безпаспортный.
Хворь твоя пожрала имя.
И нет тебя, потому и жив,
Ведь из круга ты вычеркнут непричастностью.
 
Стоишь вне, глазами хлопая.
Только что осталось?
Серебро,
Бесконечность,
Слова на ветер
В горах...
Такая малость...
 
Эй, человек, ты вставай, иди!
Коль не смог уснуть и утратил якорь
На самом дне.
Отныне твой путь без возврата.
Ни вчера, ни завтра.
Через вечность,
Космос,
Сквозь иные миры,
Народы,
К истокам.
 
И творение,
Как тело пути –
Красный ветер из горьких капель.
Из глаз да из рук, чертящих символы.
Из внутреннего танца души, что за внешним покоем.
Засеивать поле, что было скошено,
Искрами из глаз,
Семенами из широких рукавов,
Осколками, мыслями да каплями,
Как узорную скатерть
Созвездий.
 
4 - https://poembook.ru/poem/2807872-4-pyl
0
Храм разрушен.
 
Впервые ли?
 
Переиначат и сложат другой храм из сколотых блоков, щели между которыми толщиною в палец? Как новую мечту, попроще, из осколков былого грандиозного замысла? Как шаткий компромисс, из обломков триумфа прошлого?
 
Или оставят как есть, сокрытые пылью веков блоки и барельефы, чтобы через тысячелетья и эпохи никому не нужные историки пытались вдохнуть жизнь в то ненужное, что погибло вместе с ушедшей культурой, нравами и народами?
 
А может, построят свинарник из обломков безупречного мрамора, чтоб свиньи ходили, похрюкивая, между колонн, врастающих в небо, чтобы гадили в обители бога?
 
А есть ли там бог?
 
Но там только древние каменные колонны и грязные свиньи.
 
Может быть, он в голове священника, что пасет свиней?
 
Но нет, мозги священника, разбрызганные по каменной мостовой под высокой колокольней, такого же цвета, как мозги еретика, что под давлением пыточных машин вытекают из его ушей в подвале храма-свинарника, который заняла инквизиция.
 
Да и мозг свиньи, зарубленной для рождественского пира, точно такого же цвета.
 
Здесь больше нет бога.
 
Здесь нет бога.
 
Нет.
 
Он ушел вместе с зодчим.
Он спит, словно младенец в его сумке.
Он спокойно спит на остриях его тёсел, в его молотках, в его карандаше и блокноте.
 
Он отдыхает после тяжелой работы в его глазах и в его сердце.
 
Ноги зодчего отмеряют шаг за шагом, он идет дальше, оставляя прошлое тем, кто не умеет жить настоящим и без страха смотреть в будущее.
 
А когда дорога и зодчий придут к новому незримому храму, бог просыпается и в этом месте расцветает новым каменным цветком, который еще прекраснее прежнего.
 
Новый храм воздвигнут.
 
Теперь зодчий снова идет вперед.
 
А в его небольшой сумке снова спокойно спит маленький бог.
 
И богу нечего бояться.
 
Ему не нужно бояться лжи и религий.
 
Его храм становится реален на острие тесла лишь тогда, когда оно выводит линию на камне, отражая образы любви и бесконечности из глаз зодчего.
 
Этот храм невозможно разрушить или извратить.
 
Он вечен, как сам путь.
 
Ты сидишь перед костром в лесу, ты, мыслящий. А вокруг много всего и одновременно пусто. Пусто потому, что ты ощущаешь такую седую древность, что даже холод – не холод по сравнению с ней.
 
Нет ничего привычного, деревьев нет. А если есть, то другие. Камни не те, звезды в небе иначе расположены. А может, и небо другое... Потому, что все непрестанно меняется, но ты все это видел.
 
Только огонь все такой же.
И холод.
И человек, что сидит перед огнем.
 
Это было так давно...
 
Так давно...
 
Только печалью можно это выразить, глубокой, как одиночество.
Ты сидишь – и никого.
Нигде...
Никогда...
 
Меняется твоя одежда, твоя речь, твое тело. Меняются планеты, горы, деревья. Меняются измерения, законы, времена.
Только взгляд твой не меняется. Он все так же наполняет языки огня печалью одиночества.
 
И холод, что неизменно обнимает тебя за плечи. Он проникает сквозь брезентовую куртку, сквозь пластины мягкого теплого металла, сквозь дырявую шкуру пещерного медведя, сквозь облегающий синий пластик, сквозь куртку из оленьей кожи с красивой бахромой. А снежинки порывами ветра проносятся мимо твоей головы, оседают на усах и бороде.
 
И сквозь это все неизменным проносится только огонь в круге камней и человек, сидящий перед ним на земле и протягивающий к нему руки. Небольшой круг света от пламени и тьма за ним. Холодная бездна мрака.
 
Ты ищешь.
 
Ищешь уже вечность.
 
Ты умирал, рождался, снова умирал, снова рождался. В разных телах, в разных мирах... Вереница твоих жизней, как цепь, спущенная с незримых слепящих высот древности в глубину будущего, задернутую пеленой тьмы времени, холодной, как черный кварц горных глубин.
 
Твой поиск вечен, как и вечно знание того, что тебе не найти это никогда.
 
Никогда.
 
В круг света осторожно ступает большой снежный волк. Он жадно ловит блики света, игру теней на твоем лице в красных отсветах костра.
 
Что-то шевельнулось у тебя внутри. Тебе страшно. Страшно оттого, что ты не испытываешь страха смерти. Ты устал умирать. Ты устал рождаться.
Ты так устал, так устал...
 
Ты смотришь в серые глаза волка и видишь в них холодный космос. Жажду, которую нельзя утолить, пустоту, которую нельзя заполнить. Тишину столь глубокую, что она звенит, как клинок ветра внутри каньона. Только этот звук не заглушить ничем, он внутри тебя, пробирает тебя до костей, как холод, от которого даже твое время застывает, пронизанное иглами боли. И даже боль исчезает, поглощенная великим звенящим ничем, необъятным мраком холода бесконечности.
 
Это – твои глаза.
 
В них – твоя печаль. Твое одиночество.
 
Волк исчезает. Его никогда не было, есть только ты и твои призраки, твои тени, твои агенты бесконечной вереницы миров. Они – как прибой, накатывают и снова отступают. Они обволакивают весь мир, все уголки твоего сознания, силясь отыскать эту искру. Эту заветную искру чего-то иного!
Мгновение – и их смывает волной смерти.
 
И все сначала...
 
Снова, снова и снова…
 
Твой маленький плот подплыл к плоской грани серебряного зонга, ты голый по пояс, с коричневым загаром, ты отдираешь своим обсидиановым скребком раковины моллюсков, что прицепились к безупречной грани зонга. Твои руки в порезах, а на зонге ни царапины. Он огромный и пирамидальный. Двести метров в высоту? Триста? Такой же, как и все остальные, что ровными рядами выстроились в бескрайнем океане. Их сотни, тысячи. Кто их создал? Какие народы, цивилизации? Для чего? Но ты просто собираешь моллюсков, чтобы прокормить свою семью...
 
Ты несешься на резвом белом скакуне, из-под его копыт взвивается пыль дорог и песок пустыни. Твой халат в золотых узорах, на поясе кривой меч, а за пазухой письмо, скрепленное красным сургучом. Шесть налетчиков остались лежать за поворотом в луже собственной крови. Тебя хорошо обучали. Судьба Сирии в одной бумаге. Ты скачешь во весь опор. Только бы успеть!
 
Твой космический корабль дымится позади. Твой шлем разбит. Ты сидишь перед костром, в котором горят куски пластика и фрагменты местной растительности, и зашиваешь длинную рану на своей руке. Твой напарник здесь же, но он мертв, скончался от потери крови. С рассветом тебе отправляться на северо-восток. Твой сканер засек там упорядоченное электромагнитное излучение. Триста семьдесят километров по незнакомой земле. Дойдешь ли ты? Найдешь ли ты там что-то?
 
Ты медленно открываешь глаза, и вот ты снова сидишь возле костра.
И тьма вокруг.
И холод.
И снежинки заплетаются узорами ветра.
 
К тебе осторожно подходит синий мохнатый паук с двенадцатью ногами. Он размером с голову серого медведя, который тоже стоит здесь. И длинная изящная ящерица размером с лисицу с четырьмя перепончатыми крыльями на спине. Ты вспоминаешь, что она называется Зьянш в мире Нурсайн.
 
Это было так давно...
 
Так давно...
 
Они жадно смотрят на тебя, на единственное живое лицо во всей вселенной, во всех временах, на блики света теплого огня отраженные на нем. И в глазах всех их ты видишь все тот же бесконечный и холодный космос. Все тот же мрак. Все тот же холод и пустоту.
 
Ты один.
И ты ищешь.
И ты будешь искать до тех пор, пока существуешь.
Пока существуешь...
 
И когда-нибудь, когда время затвердеет, как кости младенца, тогда ты найдешь.
Но это будешь уже не ты.
Ты будешь рожден.
0

4. Пыль

29.08.2022
Искал великое, стремительное и ослепительно-яркое.
Нашел лишь влажную от крови пыль.
 
Теперь в строки чеканить злобу,
Которой нет, ведь она до крови в пути изжита.
Стерта, как подошва.
Теперь это просто красный ветер.
 
И радостно, что нет ей больше места в словах и помыслах.
 
Может быть, ветер слова мои точит,
Что вылетев копями яркого измысленного духа,
Падают круглой галькой наземь проявленности?
И распадаются на нечто серое...
 
Как же тяжко словам этим следовать.
 
Слова мои, почему вы не долетаете к цели?
Может, пыль под ногами – и есть ваша цель,
Если вы сами от нее не отличаетесь,
Если вы сами – она и есть...
 
Кто я сам себе?
Чувство, что малейшая слабина приведет к краху всего.
К забвению.
 
И капли к морю.
Одна за другой.
Станут ли они из красных прозрачными, проделав этот путь?
 
Добавляют ли путям ликвидности
Печати красных пяток?
 
Но скорее наоборот...
 
Святость дорожной пыли своим касанием
Осеняет кровавые пятки идущего,
Растворяя его в себе.
 
Пыль выпивает вместе с кровью и все грехи.
 
И когда последняя капля вольется в океан – человек полетит.
 
И не человек вовсе, а что-то иное, светлое, то, чему здесь и названия нет.
 
 
5 - https://poembook.ru/poem/2807873-5-otets-pchyol
0
Ходит дурак в толпе,
Всё старается людям карманы дырявые залатать.
- У вас из карманов падает! - Говорит.
- Что падает? Нет ничего!
- Нет... И правда уж нет... - Отступает дурак, потупив взгляд.
А люди бродят.
Засеивают землю человечностью из дырявых карманов.
А разве быть человечности без человека?
Падает человечность - и в правду обращается, от человека отделённая.
А разве быть правде без человечности? -
Вот и кривда.
Падает она, как семена в плодородный бетон, утоптанный сапогами.
И прорастает побегами артиллеристских стволов.
Человечность теряете! - Кричит дурак, заглядывая в глаза.
- Кого вечность? Чего вечность? - Спрашивают исподлобья.
- Души вечность. - Шепчет дурак и отступает, потупив надежду.
- Прочь с дороги! - Каркают люди, - Юродивый!
 
Лазит дурак на коленях,
Вечность собирает, отряхивает и в свой карман кладёт.
Только бы кармана хватило, думает.
Только б кармана хватило...
Когда-то давно мир был более пустым и статичным.
 
Силы и энергии были просты и менялись они медленно, хоть и форма могла бурлить в горниле творения яростными штормами, но преображалось лишь внешнее. А внутренние состояния структуры неживого текли друг за другом, не выходя за пределы этого неизменного круга предопределенных форм и укладов.
 
Трещала земная твердь, тёк светящийся камень, звенел раскаленный водяной пар, которым играли потоки ветра, медленно складывалась безупречная мозаика кристаллов, закаленная леденящим холодом, образуя новую твердь. И всё повторялось снова.
 
И пустота космоса бездною своей укрывала юный, но уже невероятно древний мир.
 
И существовали явленные. Мастера. Те, что были самой сутью явлений этого мира, хранили в себе память о свободе трансформации энергий. Те, которые и были сотворены из подвластных им энергий великим замыслом и обрели сознание.
 
Неспешно текла их беседа, проявленная в танце форм и энергий тех сфер мира, за которые были они в ответе, частью которых были сами.
 
... Но было явлено чудо нового.
 
Всё началось с мастера знаков и символов, которого явленные также мыслили как мастера опавших перьев или мастера костей. Он отличался от других. Он странствовал по просторам этого мира среди других явленных мастеров и искал нечто новое, появление которого смутно ощущал.
 
И вот, это случилось!
 
Оно появилось на рубеже ночи и дня. Оно лежало на пересечении их путей. И путь мастера преображался после этой встречи, а потом терялся в хаосе неопределенного и нерожденного. Сомнений быть не могло. Мастер знаков знал это наверняка, ведь он умел предвосхищать. Но также, он знал, что то, что перед ним - это нечто новое. А новое – это чудо, подобное энергии взрыва по своей силе. Словно мир умножается на самого себя, стремительно выстреливая себя, но дополненного и перерожденного новым, стрелами-потоками, летящими в разные стороны бесконечности. Новое требует исключительной осторожности и внимания. Оно как рычаг, способный перевернуть весь мир.
 
И оно лежало здесь, на пути мастера опавших перьев. Равновеликое всему остальному и ожидающее чего-то.
 
Зверь хаоса, что почти всегда крепко спал внутри мастера костей, пробудился и привел в движение свои отростки. Он тоже зрил и пытался постичь это своими мягкими плавниками, осязавшими тёмную часть мира. Но, видимо, и от его иного взгляда и чувства ускользала суть.
 
Согласно великой идеи пути, следовало действовать.
 
И мастер опавших перьев стал думать своими спокойными и тонкими мыслями, оттого зверь хаоса немного успокоился, привычно свернулся калачиком и снова уснул в своем доме, не преступая линию равновесия. Но событие не утратило своей значимости. И мысли-руки мастера опавших перьев обрели плотность. Он осторожно поднял перо.
 
Одно из искусств мастера опавших перьев – искусство бережно смотреть на вещи и сущности. Мастер распахнул свой плащ и проплыл взглядом по рядам опавших перьев, отдыхавших в мягких карманах на внутренней стороне его плаща.
 
Здесь было много кусочков из сфер явленных мастеров этого мира. Сияли изначальным светом перья из древнейшей, но вечно юной сферы мастера света. Тускло отливали чёрным твердые как алмаз перья из древней сферы мастера недр и камней. Колыхались едва различимые, но прочное, словно сотканные из стальных струн, перья из сферы мастера ветров. Изгибались упругие перья из еще довольно юной сферы мастера вод, в которых мягко переливались и смешивались краски.
 
У мастера символов не было своей сферы в привычном понимании. И он не знал, что его породило. Но он мог смотреть внутрь сфер иных явленных, читать знаки на узорах их реальностей и видеть возможности, предвосхищая свершения. Потому все иные мастера и нарекли его мастером знаков.
 
И ощущая его искания, мастера были участливы к нему.
 
- Сотвори свою сферу из фрагментов наших, – мыслили другие мастера, - и ты обретешь покой ровного пути. И сила твоя прорастет вглубь.
- Здесь нет той материи и тех форм, которые могли бы стать продолжением моей энергии, – мыслил мастер знаков. – То, что явлено – невероятной ценности, но оно не полностью способно хранить то, что ждет внутри меня, чтоб дополнить хранимой во мне идеей.
И мастера возвращались в мысленную тишину течения энергий своих сфер. Они не могли понять мастера знаков, потому, что не было в них еще того чувства.
 
Глубокое чувство печали было его неизменным спутником. Он не имел той наполненности, что была у мастеров всех иных сфер, потому его взор и помыслы часто были устремлены в суть вещей и сущностей. Мастер знаков часто видел в них то, что еще не постигли мастера тех сфер, частью которых эти сущности были. Видел, ибо научился любить и ценить любое проявленное, не имея своего. И потому, что взор его был ясно отполирован и остро отточен бездной пространства и времени поиска своей сферы. Сущности платили ему взаимностью, делились мудростью, хранимой в них, а некоторые отправлялись странствовать дальше с мастером в надежных карманах его плаща. Мастер знаков называл их опавшими перьями, хотя мастера сфер их истоков называли их костями, ведь они не знали различий между разрушением структуры и смертью живого.
 
Опавшее перо несет живой образ существующего. Живого. Того самого, что всей душой предвосхищал мастер знаков, чувствуя печаль смерти. Кости же несут память об образе того, что умерло.
 
Этого не было в камнях, в воде, в ветре. Оно и понимание этого было пока только в душе мастера знаков.
 
И мастер знаков вновь за горизонт устремлял свои помыслы и проявленность, пребывая в вечном странствии и искании. Это чувство было словно вечное странствие духа после смерти живого, после того, как плотная структура остается позади, но что-то гораздо более тонкое и вечное летит дальше. И мастер опавших перьев плыл внутри этого ощущения смерти но пока не находил ощущение рождения и жизни. Лишь предвосхищал.
 
На самой границе доступного мира, где горизонт переставал быть условностью и становился порогом, мастер знаков открыл состояние сна. Только здесь пока он способен был творить. Но реальность ли? Ведь зверь хаоса в этот момент выныривал из сна, и они были словно на равных, но по разные стороны какой-то незримой грани. И они летели вперед, толкая границы космоса, расширяя его. И чем дальше, тем сильнее становилось чувство. То самое чувство, которое отличало мастера знаков от других мастеров этого мира. То, что он так отчаянно предвосхищал и к чему стремился.
 
И так продолжалось несчетные эпохи.
 
Был явлен, возмужал и обрел седую древность мастер камней.
Был явлен и обрел свою силу мастер ветров.
Проявился в этом мире мастер вод...
И многие, многие другие.
 
Только мастер света был всегда, с тех пор, как зажглось сознание мастера знаков, и озарял всё своим ровным присутствием. Да еще тёмный зверь хаоса, который обычно крепко спал внутри самого мастера знаков, свернувшись уютным калачиком. Наверно, хаос тоже был мастером, но каким-то иным. С ним не получалось вести мысленную беседу, как со всеми остальными. Любая мысль действовала на него словно колыбельная, и зверь хаоса засыпал крепким сном. А может, зверь хаоса был частью его самого...
 
И вот мастер знаков встретил перо, у которого не было сферы и мастера. Поднял его с земли и держал своей проявленностью и фокусом мыслей.
 
Тёмный зверь хаоса впервые проявил себя действиями, заинтересовался, посмотрел на новое удивительное перо своим неведомым взглядом изнутри бодрствующего мастера знаков и снова уснул.
 
А перо молчало, сколько вопросов не мыслил мастер знаков.
 
И это перо жило!
Оно было глубоко спящим образом самого себя.
 
Тогда мастер решил спросить другие перья и распахнул свой плащ.
 
- Ты должен создать ему основу, то, из чего оно смогло бы развивать свою проявленность. – Измыслило перо мастера камней.
- Ты должен доставить его к этой основе, погрузить в нее и окружить тем, во что оно могло бы развивать свою проявленность. – Измыслило перо мастера ветров.
- Ты должен предоставить ему то, чем оно смогло бы напитать себя, с помощью чего оно могло бы развивать свою проявленность. – Измыслило перо мастера вод.
 
Мастер знаков раскрыл свои ладони и бережно опустил неведомое живое перо на их поверхность. Он поднял несколько твердых перьев мастера камня и измельчил их, сделал мягкими, превратив в пыль, и сложил горкой, чтоб неведомому перу было надежно, но, в то же время, мягко. Потом он поймал несколько перьев мастера ветров и сплел из них сеть, сделал надежными, превратив в плавные потоки мягкого ветра, и укрыл ими сверху неведомое перо, чтоб проявляясь внутри них, оно ощущало мир. И напоследок он собрал несколько перьев мастера вод, расчесал их потоками своих мыслей, сделав едиными, спокойными и ровными, и пропитал ими то, что вышло, чтобы неведомое перо могло из них творить свою проявленность.
 
Теперь мастер знаков, затаив свои мысли, стал ждать пробуждения чуда, пребывая на самой границе сна. Потому, зверь хаоса тоже почти проснулся, но не шевелился. Он тоже с неведомым восхищением, затаив свою пустоту, ждал пробуждения чуда. Мастер знаков и зверь хаоса теперь были настолько рядом, объединенные единым стремлением, что грань между ними почти стёрлась. Только иногда на самом краю их сознаний мелькали мысли и ощущения. И эти образы были впервые понятные им обоим. Мастер знаков и зверь хаоса теперь словно слегка улыбались друг другу.
 
Это мастер обретал свою сферу.
 
***
 
Холодная тьма, раздираемая чудовищными внутренними напряжениями и давлением со вспышками жара и взрывами, которым некуда высвободиться. Тугой клубок, сгусток чёрного, что рвется на части и снова сминается, сдавливается, скручивается, коверкается, корёжится, снова рвется...
 
Распадается!
 
Оно всё словно исходит светящимися трещинами!
 
Успокаивается, расслаивается. И чем больше расслаивается, тем больше порядка. Движение не замедляется, нет, оно выравнивается, обретает структуру и увеличивается, растет. Сложнейшее хитросплетение светящихся и темнеющих нитей движущегося фрактала бесконечности.
 
Теперь мастер знаков сознает себя в этом. И мастер света явлен напротив него.
 
И создается проявленность. И явленные.
 
Другие мастера являются из усложняющегося узора. Являются сферы их проявленности...
 
И долгое-долгое странствие мастера знаков со спящим зверем хаоса внутри промелькнуло за пару мгновений... Казавшийся бесконечным поиск и следование внутренней печали, упорное предвосхищение жизни.
 
... И было явлено чудо нового.
 
Неведомое перо, прилетевшее на рассвете и опустившееся на пересечении путей.
Перо, которое являлось идеей самого себя, или кость, которая несла в себе жизнь...
 
Семечко. Семечко с неба.
 
Словно порожденное самим бесконечным космосом из снов мастера знаков. Первый живой странник. Живой. Будто бы космос сумел вместить в себя невероятно сложный и простой ответ на ту необъятную печаль одиночества и пустоту, что внутри него. То, что так долго носил и расширял в себе мастер знаков. Одним маленьким семечком уравнялась вся ее необъятность.
 
Первая странствующая сфера для странствующего мастера.
 
Опавшее перо неба прорастает и становится деревом.
Своими корнями оно оплело сердце древнего мастера камней. Его ветви погружены в сердце мастера ветров. В его жилах течет сердце вечно юного мастера вод. Живое дерево прикасается ко всему миру, вбирая всю его мудрость. И на нем зреют семечки, новые перья неба. Живые символы вечного странствия в бесконечности космоса.
И семечки опадают с дерева.
Лес делает шаг.
Молодые побеги перьев неба растут новыми жизнями.
 
Шагающий лес танцует, слушая мелодию космоса, звучащую из сердца мастера знаков.
 
А старые перья неба остаются позади. Они питают мир своими телами.
Сожженные кости деревьев снова превращаются в свет и тьму, из которых всё сотворено. А их души словно вылетают, излучаются вверх из языков пламени и хлопьев пепла. И из опавшей памяти о прежней форме. Они летят к новому дому, к новой проявленности в бесконечном космосе, переставшем быть пустым.
 
***
 
Мастер знаков и зверь хаоса проснулись.
 
Их разбудило дерево, растущее на их открытых ладонях. Они научились слышать его музыку. И сила ее была так велика, что она проявлялась вибрациями в плотном мире. В нем и ощущалось ее звучание, ее вибрации, пробирающие до самых глубин существа.
 
Мастер знаков и символов, мастер костей, мастер опавших перьев, мастер снов, мастер семян... Мастер распахнувшегося космоса... И зверь хаоса внутри – целое ожерелье форм и ролей, они слились в одно, лишившись противоречий. Они проросли вместе с первым живым деревом.
 
Мастер шагающего леса слушал звучание своей сферы. Слушал песню леса, путешествующего сквозь время и космос и несущего в себе жизнь и чувство любви, которое наконец-то проросло в проявленный мир!
 
А все иные мастера стояли вокруг в некотором отдалении и были поглощены явлением нового. Словно струны мира, принимающего новую мелодию, так долго творимую и хранимую внутри.
Они все звучали ею.
 
Жизнь прорастала, шагала поколениями, рождениями и смертями.
Сквозь время и пространство, шаг за шагом, устилая собою путь и наполняя радостью жизни бесконечную печаль космоса.
 
Великий дух шагающего леса нес в своих ладонях растущее дерево, первую сущность своей живой сферы и лучился светлой радостью наполненности и любви.
Он обрел бесконечную свободу и ясность.
Великую силу предназначения.
 
Шагающий лес творил свой путь.
Когда мир был юн, столько солнц назад, сколько иголок в еловом лесу, когда люди жили одним народом и речью одной говорили, а меж ними по земле ходили духи и боги древнего мира, что нынче позабыты, и не было различий меж людьми и богами, тогда не было на свете смерти. И звери жили в мире вокруг людей, внимая их мудрости. И деревья говорили с травами и звездами, а люди со зверьми. И не нужно было им слов, чтобы понять друг друга.
 
Но тот, что первым пришел из пустоты, сотканный из Света, когда создал материальный мир, сам обретясь этим миром, тень отбросил. И ожила его тень, свою волю обретя. Стала Тьмою.
 
Стала Тьма людей поглощать неокрепших и юных, что силу вечного света в себе еще не осознали и богами обратиться не смогли, познав свободу. Накрывала тьма душу неокрепшую, и засыпал человек. Только не просыпался больше… И нигде не могли дух усопшего его близкие отыскать, чтоб в тело вернуть. И к Свету изначальному усопший вернуться не мог, с телом не простившись и с миром этим. Так и блуждал во мраке. И все больше их было, тьмою поглощенных, заблудившихся в пустоте… Истончались их души, тепло теряя… Слабели… Растворялись в пустоте…
И сила богов Света не проникала во Тьму, чтобы помочь им.
 
Жил тогда человек по имени Мирсар. Много друзей его Тьма поглотила, и решил он постараться помочь им и самому отправиться на поиски во тьму. Отговаривали его родичи, никто ведь не возвращался с другой стороны мира… Но воля и печаль за ушедшими у Мирсара были сильны. И лишь его любимая, Окана, молча провожала его в путь, ведь через свою безграничную любовь она приняла его свободу. Только слезы свои хрустальные собрала, на серебряную нить, сплетенную из своих волос нанизав, и на шею надела любимому своему. Ожерелье из первых слез в мире. Обняла на прощание, руку его поцеловала, не сумев поднять глаза, и отпустила во тьму.
 
С тяжелым сердцем уходил Мирсар, но он выбрал свой путь, и этот путь стал им самим. А отказавшись от этого пути, он отказался бы от самого себя.
 
У границы света он увидел одно из умирающих Деревьев Жизни. Но не избрало оно участь медленного умирания, а вспыхнуло жарким огнем, чтобы в последний раз согреть идущего во тьму, подарив остатки своей жизни. Опустился Мирсар перед ним на колени, и свет дерева наполнил его глаза. А когда дерево догорело, Мирсар поклонился, вымазал одежды и свое лицо его черным пеплом, чтоб Тьма не заметила его белой кожи и ярких одежд, и хотел было уже ступить через границу, но тут услышал откуда-то сзади скорбный вой и карканье. Это белоснежный волк Вутана не смог оставить своего друга и бежал теперь за ним, а следом летел старый ворон Кудха. Улыбнулся Мирсар и крепко обнял своих верных друзей. Осыпал тогда Вутана свою белоснежную шерсть черным пеплом и ступил во тьму рядом с Мирсаром, разделив его судьбу. И окутал их мрак, тишина, пустота и холод. А ворон Кудха летел впереди, ибо хоть и был незрячим во тьме, долго прожил в одиночестве на границе света и тьмы и научился чувствовать ее движение. Их глаза были плотно закрыты.
 
Души бродили во тьме, тщетно пытаясь отыскать хоть малейший проблеск света. Заблудшие призраки… Многие из них утратили разум… Пустота поглотила всех их. Не было ни врагов, с которыми сразиться, ни друзей, о которых опереться. Только Тьма повсюду.
 
Но Мирсар не искал свет. Он ведь осознанно ступил в царство тьмы. Он шел к самому ее сосредоточению. Трое спутников тоже были бы слепы по отдельности, но ворон указывал им путь, внимая своей душе, волк поддерживал их своей верой и преданностью, а человек объединял своей волей, наполнял теплом своей души и был реальностью, маленьким миром света внутри тьмы для своих друзей. И они держали путь во тьме.
 
Долго ждала Окана своего любимого, но не было вестей. Мирсар лежал без движения, будто мертвый. У его ног распластался верный волк Вутана, а у изголовья, раскинув крылья, лежал Кудха. И все же Окана чувствовала, что Мирсар где-то есть, чувствовала его борьбу и, как могла, поддерживала его своими мыслями и молитвами. Согревала жаром своей души его остывающее тело. Была рядом.
 
Заблудившиеся души оставались позади, а Тьма уплотнялась и начинала обретать волю. Холод. Холод и злоба. Теперь вокруг трех друзей то и дело шныряли призраки тьмы, ее жители, что пожирали энергию душ. Пока бесплотные и бессильные ее порождения, но уже наделенные своей волей. Еще несколько шагов. Сил все меньше, изможденный ворон сел на плечо Мирсара, волк упал, и Мирсар взял его на руки, как ребенка, но они шли вперед, сами не зная, что ищут, и что будут делать, если найдут это. А призраки тьмы обретали силу, их укусы становились реальны. Их морды клювами и клыками вырывали куски плоти, пили горячую кровь, текущую из ран. И вот гигантский извивающийся ящер возник в самом центре тьмы. Сама суть ее, квинтэссенция ее поглощающей природы. Тьма во тьме. Огромный, как половина мира…
 
Отчаявшись, в ожидании и в горе, видя, как истончается дух ее любимого, Окана решила сама отправиться во тьму. Если не помочь, то хоть погибнуть рядом с любимым, разделив его участь. Но не осталось у нее сил сделать даже шага. Подозвала тогда она своих верных помощников: кошку Лирья, сову Хагута и змею Исс, вырвала свои глаза и сердце – все, что у нее осталось, отдала им, а сама легла рядом с телом любимого, чтобы отдать ему остаток своего тепла. Змея Исс проглотила горячее сердце Оканы и обвила шею кошки. Кошка Лирья взяла в свою пасть зоркие глаза Оканы и устроилась на спине совы. А сова Хагута взмахнула крыльями и понеслась во тьму.
 
Только пересекли змея, кошка и сова границу тьмы, обратились невиданной доселе гигантской птицей, безымянным грифом. Подлетел гриф к обессиленным друзьям и выклевал им сердца и глаза. Ощутили они тогда силу тьмы и прозрели. Вскочил верный волк Вутана, и ринулся на ящера, мертвой хваткой вцепился в горло, придавливая его к земле своим сильным телом. Ворон Кудха, обретя силу, распростер свои крылья и закрыл Мирсара от порождений тьмы. Собрался с силами Мирсар, ощутил тепло из ожерелья слез любимой на своей груди, встал во весь рост и распахнул свои пустые глазницы. Огонь Дерева Жизни хлынул из них яркими горячими потоками, прожигая дыры во чреве темнейшего ящера. И сквозь эти дыры заблестели далекие звезды иных миров, открывая пути душам, поглощенным Тьмой.
 
Безымянный гриф принес Окану в царство Тьмы, к ее любимому Мирсару.
 
И поныне они там.
 
Незрячие, Бессердечные Боги Тьмы.
 
Но вся любовь Оканы – в ожерелье на груди Мирсара. Они едины. Зоркость и тепло любви выше зоркости глаз и тепла сердец.
 
Мало кто может понять силу их любви и цену их жертвы…
 
Они могли бы вернуться…
 
Они могли бы отправиться дальше…
 
Но они ждут во тьме.
 
Они поддерживают открытой дверь между мирами. Ведь только так неокрепшие души могут продолжить свой путь, а не быть поглощенными Тьмой. И им решать. Указать ли путь назад, или на крыльях грифа отправить их дальше, в иные миры…
Не все доходят к ним через мрак, холод и пустоту. Только те, кто научился видеть и руководствоваться любовью могут отыскать путь во тьме.
 
И Боги Тьмы ждут.
 
Лишь вслед за последним они покинут Мир Тьмы на крыльях грифа, их верные друзья последуют за ними, и тогда темнейший ящер снова оживет.
Кто знает, что тогда случится…
Может, Бог Света снова станет единым и неделимым. А может, мир исчезнет…
 
Пока же Боги Тьмы на страже баланса. Ворон, волк, змея, кошка и сова – их помощники в этом мире, а безымянный гриф, накормленный их глазами и сердцами – проводник в миры иные…
 
Рука об руку восседают они на тронах, что высятся на теле поверженного темнейшего ящера, словно на пьедестале.
Безликие, безглазые, бессердечные…
 
И лишь немногие способны увидеть силу их любви за их ужасным обликом…
Мой цыганский бог дороги,
Проходивший сквозь запреты,
Установленные теми,
Кто давно лежит в земле,
Потерял свою бездомность,
Положив её на полку
В угол купленного дома,
Утонувшего во сне.
 
Поднималось трижды солнце,
Трижды землю ковырял я.
Разлились как море реки,
В стены плещется война.
 
Посмотрел по сторонам я -
Дураку здесь не прижиться.
От винта! Взлетаю в небо,
На себя рванув штурвал.
 
Клин разрезав журавлиный
Дом несётся прямо к чёрту.
Крылья машут как деревья,
Глина падает с корней.
 
Охренел бы Миядзаки,
Если б вдруг узрел мой замок.
Я дурак! Кричу зевакам,
Шифером бросая вниз.
 
Шифер кружит, как скрижали,
Разбиваясь на осколки
Из мечты и прелых листьев,
Грязи, мусора и мха.
 
И напомнив мне о главном,
Смысле жизни и полёта,
Из осколков слово «на#уй»
Собирают алкаши.
 
Отгнила повязка ветра
От иллюзий земледельца,
От ошибок смыслоносца
Чужеродного пути.
 
Завершив свой круг почёта,
От земли очистив руки,
Посадил свой белый замок,
Придавив кротов и змей.
 
Снова небо стало сверху,
Рядом лес, восходы сбоку,
И забытый мной будильник
Прозвучал вдруг в голове.
 
Это звон разбитых стёкол.
Злая бабушка удача
Новым кожаным ботинком
Открывает путь домой.
 
Открывает путь из дома
В беспросветную свободу,
В безысходную цепочку
Холодов, пути, огня.
 
Мой цыганский бог дороги,
Проходящий сквозь запреты,
Установленные мною,
Кто забыл себя в земле,
Подобрал свою бездомность,
Положив её на плечи,
И шагнул по новым тропам,
Что открыл в моей душе.
Старик на коленях стоит в снегу.
Молчит ветрам, пескам и седым камням на их языках.
Он молится смерти на берегу.
И стены волн окружают его,
Как стены храмов.
 
Там тысячи безымянных могил,
И всадник с прямым мечом,
Как пустой бурьян,
Срубает флаги.
Забвение -
Пятый всадник апокалипсиса.
 
Тонкий, как струна звуковой волны,
Тяжелый, словно мать перед трупом сына,
И смиренный, как багряный закат,
Их заклейменный путь.
 
Как листок золотой фольги,
Как след ноги дитя, которого уже нет в живых,
Плоский образ успеха продавца миндаля.
 
А внизу у корней ковёр из погибших от яда пчёл,
Это смерть выводит узор на земле щепотками этих святых,
Словно буддийский монах щепотками песка мандалы на каменном полу храма.
 
Старик на коленях стоит в снегу,
Замерзает мир...
 
Или это облетевшие белые лепестки
В песке...
 
По колено погибших пчёл.
 
Он молчит ветрам, пескам и седым камням на их языках.
 
Он выучил язык пчёл.
 
Он молится смерти на берегу.
И стены волн окружают его,
Как стены храмов.
 
Как стенки улья
Отца пчёл.
 
6 - https://poembook.ru/poem/2807875-6-semena
0
Шадьюнг стоял на балконе маленького дворца. И облака плыли внизу, омывали, словно волны, утес, с которым слился дворец. Было прохладно, и ветер развевал синие гобелены с серебряной вышивкой в виде узоров и птиц, что висели между двух мраморных колонн с серыми прожилками. Воздух был прозрачным, Шадьюнг наблюдал за маленьким небесным скатом, что плыл в синеве, медленно махая своими треугольными крыльями и длинным хвостом. Потом повернулся и глянул на вершину горы, и на жилища своего народа, стоящие вокруг огромного белого купола, расположенного за дворцом. Гора была их домом. А купол стоял здесь столько времени, сколько он помнил себя.
 
Народом горы правил его отец, старый мудрый Танкай. Однажды и Шадьюнгу предстояло принять правление народом и быть в ответе за его судьбу.
- Правитель народа горы должен быть мудрым и любящим, – говорил отец. – Это обязанность правителя любого народа, но правитель народа горы просто не может быть иным, потому, что он в ответе и за все другие народы, что живут под горой. И только мудрость и любовь может помочь ему понимать языки семи ветров. От семи ветров нашего мира зависят все народы. И всегда должен быть кто-то, кто может беседовать с ними, а в случае чего и повелевать ими, приказывать им. Для этого нужно много внутренней силы и покоя.
 
Чтобы успеть на холм к рассвету маленькая Такаюлла проснулась еще ночью. Она отодвинула накидку из мягких кроличьих шкурок, встала и осторожно выскользнула из типи, стараясь не разбудить родителей, братьев и сестёр. Ёжась от весенней ночной прохлады она обвела взглядом стоянку племени. Зажженные вечером в шатрах костры давно погасли, и лишь едва слышный запах дыма и предрассветная весенняя свежесть наполняли воздух. Из лесу легкий ветер иногда доносил запах прелых листьев и остатков снега.
 
Шатры ее племени неровными рядами темнели на опушке леса. Разрисованные красными, черными и желтыми узорами и фигурками животных во мраке ночи они выглядели серыми. Но перед рассветом всегда было так, и было тихо, спокойно, не слышно разговоров мужчин, возгласов женщин, крика детей. Все были под властью духа сна в неведомых далёких мирах. Будто это не множество людей спят в своих типи, а мерно дыша спит одно существо, единое племя. И Такаюлла любила такое племя, мудрое той вечностью, что открывает каждому дух снов и что так быстро забывается при свете дня. Когда племя едино – оно не помнит о том, что она калека, ведь в такие минуты она тоже часть его, как каждый отдельный мускул часть красивой и ловкой лесной рыси, как каждый камень часть единого русла широкой реки.