Стихи Михаила Бруталова

(Из книги: Михаил Бруталов. Мандарин Бальзака)

 

Со стороны Воронцова Поля деревья скрывали большой, довоенной постройки дом — скрывали не весь, но главную цель маршрута: две статуи, вознесённые на постаментах по сторонам высоченной въездной арки на угловом фасаде — так задумал архитектор Илья Голосов, и дом, синтез романтики и классики, считался постконструктивистским шедевром тридцатых годов, времени, грезившего Дворцом Советов. Статуи назывались: рабочий и колхозница — но не мухинские, а менее известного скульптора Лавинского. Фигуры эти Инга видела и раньше, наверняка ещё в детстве, но тогда они не впечатлили, не удержались в памяти как вариации на тему девушки с веслом. Теперь Инга поняла, насколько была легкомысленна. В особенности её привлекала колхозница. Пятиметровая бетонная девушка казалась крупнее юноши-рабочего — может быть, из-за долгополой юбки. Левую руку она протянула к снопу у своих ног, в правой сжимала ружьё, вернее, винтовку с превосходной разработкой деталей — всё как у настоящей. Щёки статуи сохраняли детскую округлость, лицо было встревоженным, без тени улыбки. Юноша с отбойным молотком на плече и книжкой в руке выглядел более мирным и весёлым. Девушка с ружьём, когда Инга к ней получше присмотрелась, показалась похожей на неё саму, Ингу, в чём она, достав из сумочки зеркальце, не замедлила убедиться. Почему-то это обрадовало, словно встретила родственную душу. Инга усмехнулась: единственные друзья — статуи! А с друзьями полагается здороваться. Так возник ритуал.

 

(Из книги: Михаил Бруталов. Мандарин Бальзака)

 

Ингина мама привыкла жить, приспосабливаясь к законам времени, а время настало такое, что лучшей парой следовало считать не какого-нибудь полунищего профессора на госбюджете, а крепкого бизнесмена — правда, они, к сожалению, все бандиты. Разумеется, это было мамино сугубо личное мнение, да и юных мечтательниц это не могло остановить. В те годы девушки-студентки, шумно поздравляя подружку с днём рождения, не желали ей ничего иного, кроме как — олигарха! Конечно, профессора тоже бывают крепкие — те, которые примеряют ковбойскую шляпу, чтобы устремиться в солнечную Силиконовую долину. Но их всех уже успели оседлать ловкие бабы, стерегущие добычу со студенческой скамьи: трах, трах — и поскакали! Разве дурёха Инга способна на такое?

 

(Из романа «И если гром» дилогии «Семидесятые»)

 

Сегодня с большим интересом

Я ночью просматривал сон:

(Из книги: Михаил Бруталов. МАндарин Бальзака)

 

Был вечер, ранняя темнота, погода такая гнусная, какая бывает только в ноябре. Холодный дождь сменяла, обжигая щёки, ледяная крупа, ветер выворачивал зонтик, коварная глубина луж, сиявших отражением фонарей, подстерегала прямо посреди тротуара. Инга в плащике, обманутая утренним солнцем, продрогла, промочила ноги и не чаяла добраться домой. Теперь наверняка сядет голос, а для преподавателя сипеть — нет хуже: студентам смешно, самой — противно. Придётся каждый час полоскать горло: сода, календула, фурацилин — но всё равно нет гарантии. Сволочь Асмодьев, ах, какая же сволочь! Инга не стеснялась в заочных инвективах заведующему кафедрой, который из каждого заседания устраивает театр одного актёра часа на три: по всем темам пройдётся, даже политическим, — будто не профессоришка захудалого вуза, а президент эр-эф. И ведь не старый, сволочь: отца народов не застал!

 

(Из романа «Обратная сторона топора»

тетралогии «Теменос»)

 

Задами в ритме танго дрыгая,

(Из книги: Михаил Бруталов. Мандарин Бальзака)

 

Дома Клепикова не оказалось, и Дятлов перезвонил по мобильному. Абонент был недоступен: скорее всего, лекция. За включённый мобильник, говорят, даже студентов выдворяют из аудитории — лекторов и подавно. Юрий Васильевич решил позвонить вечером, но и вечером связь не устанавливалась. «Театрал!» — выругался Дятлов, подозревая приятеля в посещении какого-либо действа. Юрий Васильевич поставил себе будильник, чтобы порадовать друга телефонным звонком в пять утра, но и утром, и в течение всего дня картина повторялась. Это начинало раздражать. Неужели загулял в каком-нибудь не по возрасту злачном месте? Что ж, свободный человек! Но загулы — всё же не стиль Клепикова.

 

Сошлись три Генриха в войне.

Зарезаны уж двое.

И католической стране

Дан протестант судьбою.

(Из книги: Михаил Бруталов. Мандарин Бальзака)

 

Но всё же нельзя утверждать, что финансовая катастрофа не отразилась на мировосприятии Дятлова. Он стал больше ценить советское культурное наследие. Например, Гимн Советского Союза. Если раньше, вслед за либералами вроде Клепикова, он криво и бездумно улыбался, то теперь постиг подлинную глубину этих строк. И даже, упражняя свой литературный дар, произвёл над первыми двумя версиями гимна операцию, слегка напоминающую трансплантацию органов, в результате которой возник его, Юрия Васильевича Дятлова, личный Гимн Советского Союза.

 

(Из романа «И если гром» дилогии «Семидесятые»)

 

Говорят, есть такая — Америка.

Не видать её с нашего берега.

(Из книги: Михаил Бруталов. Мандарин Бальзака)

 

Дома, со свежей энергией, принялся стратегировать. Любил это необычное слово, вычитанное у одного футуролога — кажется, Переслегина, любил и стратегировать, а означало это — планов громадьё. Мистический детектив! Аномальный детектив! Аномальное явление как основа детективного сюжета! Правда, сам Юрий Васильевич за свою довольно долгую жизнь ни одного аномального явления не наблюдал и сильно сомневался как физик в их реальности, но ведь в этом и соль его бизнес-проекта: чем низкопробнее и наглее ложь, тем она доходчивей, что доказано ещё доктором Геббельсом. Тем она роднее капитализму и его среднему классу!

 

(Из книги: Михаил Бруталов. Мандарин Бальзака)

 

В отличие от Клепикова, Юрий Васильевич — вовсе не либерал. Но и не консерватор, не догматик, не ретроград и не сталинист. И даже не просто благонамеренный государственник. О нет, он — революционер, что гораздо страшнее. Он тоже не любит некоторых своих соплеменников, но не тех несчастных пьяниц, кого не приемлет друг-либерал. Гнев Дятлова нацелен на того, в ком становящийся на ноги российский капитализм чувствует опору: на хозяйственного, домовитого, крепкого мужичка, пресловутый средний класс, по-западному — мидла, который своей выгоды никогда не упустит и который за годы горя народного успел обзавестись и депозитом в инобанке, и барахлецом, и иномаркой, да не одной, а на каждого в семье, и квартиркой — тоже не одной, а чтобы сдавать, а потом с наваром продать, и загородным коттеджиком — дачкой, и заграничной недвижимостью, и по заморским курортам разъезжает, утомившись от трудов, и на бирже поигрывает: подешевле купи — подороже продай. Вот он, столп капитализма, он же — новая русская мечта! Его-то Юрий Васильевич и ненавидит, причём с давних пор, когда призрак подобного мужичка только ещё бродил по тогдашнему Союзу и для проформы осуждался — такими же в душе мужичками из партийно-советско-комсомольского аппарата.

 

Наверно, это моя последняя возможность обратиться к вам: военно-воздушные силы бомбят радиостанции «Порталес» и «Корпорасьон»… Я всегда буду рядом с вами… Знайте же, что недалёк тот день, когда снова откроются широкие проспекты, по которым пройдёт свободный человек, чтобы строить лучшую жизнь.

(Сальвадор Альенде.

Из выступления по радио

11 сентября 1973 года)

(Из книги: Михаил Бруталов. Мандарин Бальзака)

 

Порвать с либерализмом, вирус которого поразил Клепикова ещё на школьной скамье, не смогли заставить его никакие общественные бури, даже либеральные реформы. Что такое либерал в России — знает или догадывается каждый, даже если не читал Салтыкова-Щедрина. Обязательный элемент — русофобия, но не простая, как у Гитлера, а глубоко патриотическая: лютая ненависть — нет, не к русскому мужику вообще, поскольку и сам до десятого колена русский мужик, а лишь к так называемому хаму, который являет собой одновременно пьяницу, лодыря, разгильдяя, дебила, шпану, ворюгу и, главное, до кончиков ногтей — холопа. Он и есть виновник, то есть, как говорили в старое время, вдохновитель и организатор всех наших провалов, нескончаемых бед и вечного отставания. Без сомнения, этот малосимпатичный персонаж заслуживает того звероподобного — если не по имиджу, то по сути — начальства, которое у него всегда было, есть и будет — до тех пор, пока персонаж не доведёт страну до ручки, то есть до полного развала,

расчленения и установления западного протектората, что окажется закономерным финалом и, по правде сказать, величайшим благом — если не для России, то для человечества. И процесс понемногу уже пошёл.

Рассказывают, было так.

Терраса. Самовар. Варенье.

Смеркалось. Разговор иссяк.

Мистическое настроенье.

(Из книги: Михаил Бруталов. Мандарин Бальзака)

 

После университета Игорь Клепиков устроился инженером в солидный московский вуз, что считалось весьма удачным распределением. Оно и правда: лет через пять Игорь Михайлович был уже не инженером, а ассистентом, то есть преподавателем, а в вузе это — белая кость. Защитив кандидатскую, получил, что называется, без пересадки должность доцента, на которой и оставался долгие годы, поскольку докторантура и профессура — это уже заоблачно для простого и не склонного перенапрягаться человека, которого, главное, не пилит дома жена, жаждущая именоваться профессоршей.

 

Подражание Геннадию Иванову

(Из романа «И если гром» дилогии «Семидесятые»)

 

Москва, Москва, ты скромница моя:

Подражание Виктору Гусеву

(Из романа «Товарищ Октавиан Август»

дилогии «Семидесятые»)

 

Мои стихи архаичны. Сейчас так не пишут.

 

Это ни в коей мере не поэзия, ибо стихи функциональны: вменены персонажам разных времён из романов, повестей, пьес и киносценариев — перевоплощенцам автора.

 

(Из романа «Рукопожатие Котовского»

тетралогии «Теменос»)

 

Пылают крылья облаков вечерним светом,

Мне бы только побольше цепкости —

Время не подпускать к часам.

Снявши голову, с милой детскостью

Снова плачу по волосам.

Мы прели в апреле,

Мы маялись в мае

И нюнили нюни, я помню, в июне,

Юлою — ой, люли! — юлили в июле,

Подражание Александру Лутикову

(Из романа «Товарищ Октавиан Август»

дилогии «Семидесятые)

 

Великие сполохи —

И жалкая судьба.

Прелюдии неплохи,

Но мелочна борьба.

Подражание Гёте и Эриху Фромму

 

Я травинка у Господа — можешь сорвать

Или мимо по тропке пройти.

В стиле «вентро» по мотивам романа

"Мандарин Бальзака"

 

Жара. Маньяки напряглись.