Стихи Кетлена

Сонет I

Писать-то легче: а "тем паче" — в рифму,

Чем вслух, в лицо. Тем более — в Глаза.

Когда в ночи строчишь привычным шифром.

Нежный вздох белоснежных соцветий, надежда на чудо,

А потом – смена ветра и много насущных забот.

Лепестки облетят, но по ним сокрушаться не буду:

Лишь простившись с цветами, мы сможем попробовать плод.

Который день - тяжёлый бред.

Об стену крик расплющен, порван.

Из уст в уста - секрета нет, -

Что любим. Как умеем. Помним.

Довлатов прав: "Непоправима только..."

И боль не утекает никуда.

И первый раз не знаешь, как тихонько

Прийти к рассвету строчками. Беда.

Раствориться в Тебе и не ждать никаких доказательств.

Просто тихо нащупать в груди безначальный Ответ.

И забыть, оттолкнуть всю историю древних предательств,

Что на сердце густеющей кровью рисует рассвет.

Под аплодисменты. Выше. Дальше.

Девять. Уже девять. Путь неблизкий.

Солнце впереди. Рассвет нестрашен.

В небе тихо тают звёзды-брызги.

Лететь. Не долететь. Но не разбиться.

Вперёд и дальше, выше и добрее.

Пусть птица тишину полётом бреет.

Но вновь тоска – тоска опять на лицах.

Прекраснейший вид гедонизма:

Духовно упасть и отжаться,

И к вечности жаться капризно –

Вот к той, что чуть колется в пальцах.

Ты же веришь. Значит, тьмы не будет.

Встанет Утро и придёт Весна.

На дороге с мыслями о чуде

Новые получим имена.

На агонию мира давайте чуть шире смотреть?..

И без паники, и без бравады, скрутившей рассудок.

Кто не видит борьбы, не захочет припомнить, что смерть

Как и прежде идёт неотступно за жизнью. Будь чуток

Может, всё здесь вторично,

А может быть, вывернуть душу – единственный способ дышать.

Не разрушить бы вечное пламя бессовестной лиры.

Ткётся из душ полотно стихотворной порфиры.

Оно

на тебя

смотрит.

Оно – это ты. Почему?

***

Я стоял на краю острова и смотрел на море. Волны плескались далеко-далеко внизу, т.к. остров был высокой скалой. Ветра не было. Но было восходящее солнце, всегда было восходящее солнце, застывшее, прислонившись диаметром к линии горизонта.

Я постучал пальцами по бедру, странно ощущая и не ощущая его.

- Хочется вниз? – спросил меня некто, внезапно появившийся за моим левым плечом.

Апокатастасис привлекателен

Ещё до того, как о нём узнаешь.

Ещё до того, как судьба иная

Начнёт протекать между пальцами.

Любой собеседник может когда-нибудь наскучить – даже эхо. Даже звук собственного голоса, повторяемый естественным ревербератором мира. Тем более, когда сидишь на холодном и условно твёрдом полу в глубокой и ничем не освещаемой яме, высоко над головой медленно плывут тучи, почти невидные в ночи, но отчётливо скрывающие звёзды и луну, и единственное шевелящееся здесь кроме тебя– это пролетевшая мошка, или усталый, непонятно для чего проснувшийся, муравей. Когда Матфею буквально на голову с истошным криком свалился барахтающийся кулёк, смутно напоминающий человека, он уже перебрал все возможные варианты монолога, или диалога с эхом: «Помогите!!!» – «Гите-гите-гите… ите… спите…», «Погибаю!!!» – «Баю-баю-баю…». «Да пошли вы все к чёрту!!!» – «К чёрту! К чёрту! К чёрту!», – кажется, особенно понравилось эху. Матфей устал звать на помощь. Устал он так же и молчать. Молчать и при этом беззвучно беседовать с самим собой. И он даже обрадовался, когда инородное тёплое живое тело распласталось у него на плечах, не переставая при этом душераздирающе кричать.

 

- Брат, ты орёшь мне прямо в ухо, – наконец сказал Матфей, насладившись новыми ощущениями. – Я ценю разнообразие, но это уже слишком.

 

Рождается Радость Небесная в мире земном.

Опасливо жмурясь, уходит из сердца тревога.

Желание в вечность идти освещённой дорогой

Дарует восторг. Хоть и знаем, что будет потом.

Так пусть же шут, как и во все века,

В клубок смотает бытие земное:

Тугой клубок – объятье роковое.

Прошу, не дрогни, вещая рука.

Он слишком громок – шёпот тишины.

Куда укрыться от его напева?

Уснуть и отдохнуть. Да только слева

Всё тот же мрак, напившийся вины.

Я шёл...

Я шёл по пустыне. По белой пустыне снов. Или желаний. Или чаяний. Я ещё знал, чем отличаются чаянья от желаний. Я знал миллиарды оттенков слов. И я не знал ни единого слова. Я шёл быстро и в то же время не торопясь. Я шёл, не оглядываясь, ибо не умел ещё оглядываться. Я шёл, не сомневаясь, ибо не умел пока сомневаться. Я шёл, не задумываясь, но каждый шаг был мыслью. Я шёл.

Под ногами не было тверди – внизу простиралась бесконечность, сворачиваясь и шипя. Мне не было страшно. Каждый шаг отдавался гулким эхом. Мои ноги твёрдо вставали на пустоту воздуха. Я ощущал его жар и холод. Я шёл.

Шаги стучали по воздуху, и я наслаждался тишиной. Я ещё умел наслаждаться. Наслаждение было болью. Наслаждение было отчаянием человека, прочитавшего своё имя, не зная букв. Наслаждение лилось изнутри и освещало пространство. И я сам был этим пространством.

Цветок в груди – сквозь пелерину ночи,

Укрывшей плечи, руки и мечты, –

Пробьётся, листья-щупальца промочит

В прохладных струйках звёзд. Со мной на «ты»

Напиши мне хоть на заборе

О своём промелькнувшем горе

По своей одинокой жизни…

Люди все в один день воскреснут.

Осколок тишины свербит и ноет:

Мы заблудились в паутине грёз.

Зачем опять довёл тебя до слёз

Рассудок утомлённый? Разве двое

За нашим балаганчиком рассвет

Идёт неслышно, а колеса мерно

Выскрипывают стук сердец. Наверно,

Ты вечность обретёшь, уйдя от бед.

Написать – не упомнить. Не вынуть из бренного сердца.

И не взять в поднебесье. Не выбросить из немоты.

Растворить-переделать? Куда там! Лишь малость согреться.

И уйти вслед за песней – туда, где оставишь следы.

«…Я дышу и душу не душу…» СашБаш

 

Говорит нам Саша: «Слушай, слушай, слушай душу!»

Душу недослушаешь, да попадёшь в капкан.