Стихи Smyslu Silu — самые популярные.

Smyslu Silu • 48 стихотворений
Читайте все стихи Smyslu Silu онлайн.
Полное собрание стихотворений с комментариями и оценками.
ДАТА Все время
ЯНВ
ВЕФ
МАР
АПР
МАЙ
ИЮН
ИЮЛ
АВГ
СЕН
ОКТ
НОЯ
ДЕК
ПН
ВТ
СР
ЧТ
ПТ
СБ
ВС
ЖАНР Все

Гуппи

01.12.2021
Может ли ужас соседствовать с радостью? Будут ли ужас и радость смешиваться?
Может ли смех превратиться в крик, а крик превратиться в смех?
Смело иду к двери, которую я приоткрыл накануне.
Интересует меня, кто же из темноты за дверью имя мое в тишине
Произнес. Перенес я сперва от этого легкий шок, но сейчас быстрым шагом, почти переходя на бег,
Тороплюсь скорее ее открыть, победив свой страх. Да, сперва было сложно решиться —
 
Рушится все-таки мир!!! Точнее, конечно, не мир, а всего лишь его картина.
Испарина выступила у меня на лбу -
Представьте себе: вы живете в маленькой комнате,
Стонете от тесноты. «А, снова ты», говорит вам какой-нибудь сосед,
Когда вы на кухню ходите, в ванную или в туалет —
Обычная коммуналка. Хотя, и в большой ракете,
Ну да, ракета шарообразная, вращается и не в... коммуналка ваша, ракете, а на…
 
В общем, мир тесен, замкнут, предсказуем до ужаса...
Но тут он, хренак, и рушится лишь от того, что ты обнаружил вдруг,
Что дверь в твоей комнате вчера и всю жизнь закрывала встроенный в стену шкаф,
Но с утра из-под двери подуло, и ты ощутил несоотносимый с реальностью страх,
И долго раздумывал, стоит ли твой мир того, чтоб устоять и не рухнуть,
А в это время из шкафа не просто подуло, а стали оттуда звучать голоса.
 
Ну это все образно, я про квартиру, соседа, ракету,
Чтоб объяснить ощущения
Внезапного вылупления из мира-яйца
(Это я про всем нам привычный обыденный мир, в котором нам всем посчастливилось спрятаться)
В мир, таящийся за скорлупой. Меня,
Например, чуть сразу не съели: какие-то хищные птицы почти что склевали почти на лету.
 
Испытал я тогда почтительный ужас - тупые ведь птицы, типа откормленных воробьев
Или помоешных голубей. Не тех, что разводятся напоказ, а путающихся под ногами,
Срущих на головы памятникам, проигрывающих чайкам борьбу за еду,
Воронам - за жизнь, живущих у всех на виду
Городских паразитов. Вот этих бессмысленных птиц я сперва посчитал богами, ну, на крайний случай, темными ангелами.
Стоял и смотрел на них, наполненный бесформенным ужасом до краев.
 
Крайне странная ситуация! Я всегда считал Человека вершиной творения,
Товарищем Бога, созданным, чтобы в итоге понять сотворенный Им мир.
Ну да, последнее время были все эти телеки, блоги...
Ложные, созданные нами же, Американские боги
С большой буквы «А» и с маленькой буквы «бэ», но я понимал, что весь. Этот. Тянучий. Эфир.
Есть, по сути, временное явление, которое исчезнет как дым с появлением,
 
Скажем, межзвездной ракеты, способной расширить наш мир до размеров галактики,
а лучше до пары ближайших… а тут эти сраные «голуби»,
Для которых я был проще червя!
Нет, эти птицы не были сильно крупнее меня.
Они были сильно меня сложнее. Этакие биологические корабли -
Совершенно бестолковые твари курлы-курлы, но меня, на практике,
 
В том бесподобном мрачно-болотном мире эти твари по разуму на сотню порядков превосходили.
Хотя, превосходная степень - это очень уж по-человечески:
Вечный спор в голове - что больше что меньше, что хуже что лучше…
Вот слопали бы меня тогда, и я бы уже отмучился,
Так нет, повезло зачем-то! Оставил в том мире я свой чек ин
И скорее-скорее обратно в свою нору, пока со второго захода меня эти твари не слопали.
 
Сижу и трясусь от ужаса и от смеха у себя в комнате, подперев стулом дверь шкафа.
Мне бы скафандр какой червячий! Понятно, что эту дверь я тут просто так не брошу.
Если ты видел мир во всей его полноте и сиянии, ты уже долго в норе не просидишь,
Пусть даже твоя нора размером с видимую вселенную и до стенок рукой не достанешь.
Вспоминаю, как я разводил черепах. Красноухие хищные гады с большими когтями, в аквариуме плавали, подышать и погреться вылезали на сушу.
Кушали вареных креветок, филе курицы, мороженного мотыля. В общем, не жизнь а лафа!
 
По интеллекту, кстати, не хуже, но и не лучше голубя, а живут дольше людей,
Если в нормальных условиях - могли перейти по наследству от бабушки к внукам.
Скука, короче! И некоторые, кто за веселье по жизни, выращивали еще и гуппи (
Рыбки такие, маленькие, красненькие, синенькие, смешные и глупые,
Кильки с павлиньими хвостами, но главное - плодятся со скоростью звука),
Ловили по парочке в день и пускали живьем к черепахам,
Чтоб жизнь у домашних их монстров текла веселей.
 
Выходит, что скука была причиной их жизни,
Прекрасный девиз для глупеньких гуппи:
Родиться, чтоб сделать сей мир веселей…
Вселенской глупостью было мне думать, что человек — царь зверей!
Сижу и смеюсь, трепеща от ужаса от звуков за дверью шкафа-купе…
Точнее сидел и смеялся пока не услышал, что кто-то из шкафа меня призывает по имени…
 
Да нет показалось, наверное. Не Юлий, Юлий, а гули-гули…
Буду ли я столь безрассуден, чтобы еще раз выглянуть?
Конечно! Радостным светом мое лицо озарено.
Кому дано понять, что такое ужас границ, тому дано
Понять счастье возможности вырваться, пусть
Даже и с пониманием того, что тебя всего лишь втянули
 
В игру безумного разума, который растит людей,
Чтоб кормить своего голубя, или воробья, или ангела,
Или что там у них за птицы?
Дайте же мне скорее скафандр, чтобы мной смогла подавиться
Та гадина, что с той стороны моего шкафа расхаживала
И вместо гули-гули имя мое отчетливо произносила.
 
Злодей ли он? Да нет, конечно, как и не злодеи те черепаховоды:
Вода в аквариуме у гуппи всегда чистая, рыбки всегда сыто накормлены,
Довольны жизнью, и ими даже любуются. А черепашью охоту и трапезу
Детям своим стараются не показывать,
Чтоб не воспитывать в них жестокость и вырастить их гуманными.
Сам я, кстати, так не делал, но был к тому близок, просто был от природы
 
Ленив. Черепахи в уходе проще, чем рыбы. А было бы не лениво рыбий аквариум чистить,
То тоже бы рыбок растил, имен бы им не давал, просто подрощенных ловил бы в сачок:
«Эй ты, пойди-ка сюда. Сегодня твой день, везунчик! Да нет не ты, а вон тот с красным хвостом»...
А из-за двери доносится: Юрий, Юрий… Стонет кто-то. Ладно, о черепахах и гуппи потом.
Хотя, нет… Вдруг меня осеняет. Ладонью хлопаю себе по лбу. Вот дурачок!
А ведь если даже эту чертову дверь за скобки вывести,
 
Чем мы здесь не гуппи-то?
Прекрасный девиз для глупеньких гуппи:
Родиться, чтоб сделать сей мир веселей…
Понять бы, что за зверей
Нами кормят те, кто на большую «Эй» и на маленькую «джи»!
Живи в чистоте, в относительной сытости, позволяй собой восхищаться, как в шапито
 
Или зоопарке. По запарке, глядишь и забудут сменить воду в аквариуме
Или покормить, но не забудут особенно шустрых выловить:
Куда это вы собрались? К звездам?
Я вам дам, к звездам! Вот вам парочка фильмов про зомби. А там,
Глядишь, и за блоги начнут кормить —
Покушали фильм про зомби, написали об этом в блоге, другие покушали, то что в блоге, написали об этом на форуме…
 
Замкнутый продуктовый цикл. Клик, клик, клик, —
Курлычат кибернетические птицы-панки.
Что-то останется в этой норе после нас,
Если мы все погрузимся в этот кибер-экстаз?
Товарищи боги, мы же не гуппи какие!
Хватит нами уже кормить своих черепах, доставшихся вам в наследство от ваших дедулек-бабулек.
 
Из-под двери подуло сильнее. Все же чертовски приятно,
Что кроме этого мира-яйца выеденного,
Есть другой мир, в который, конечно, на первый взгляд страшно вылупиться,
Но ужасом этим нужно суметь насладиться —
Это ужас рождения нового разума, более совершенного.
Распахиваю с радостным ужасом дверь. Смотрю на юрлыкающую тварь плотоядно.
Окружаем пространством стихов территорию смысла:
Захватил кто-то связи с решительной правильной мыслью;
В провокациях злобных структура враждебно нависла
Над толпой обезличенной; кто-то заполнил корыстью
Все сердца опустевшие; нити протянуты к лицам —
Напряжением лба имитируют сложность мышления,
Натяженьем улыбок снижают желание биться;
Бродят тени во сне, как экранные привидения.
 
Окружаем пространством стихов,
Что погромче и повеселее.
Бодрым рокотом правильных слов
Рвем корысти немое засилие.
С силой тянем за нити,
Срывая пустые улыбки.
Запускаем раз(чертово)витие,
Разбивая иллюзии зыбкие.
 
Рейся флаг над пустыней, ритмичной мечтой огороженной!
Мы дождями из слов на безумную почву прольемся,
На которой улыбки на свастики рваные сложены.
С ложной сложностью льющимся словом поборемся,
Смоем мощным потоком песок наносных "так положено",
Сложным смыслом побед над безумьем удобримся,
Бодрым лесом певучим на месте пустыни взовьемся!
Молодость формата 10х15 глянцем блестит на комоде, в котором, пересыпанные нафталином, хранятся воспоминания. В застиранной майке ходит она по комнате. У нее есть дело, которое может показаться пустым в 50, важным в 70 и неотложным в 80.
Она ищет свою смерть.
Выглядывает в окно — там смерти нет.
На полке с лекарствами — жизнь. Корвалол, инсулин, кленбутерол...
В шкафу — прошлое. Между муаром и крепдешином альбом с фотографиями. Одной не хватает.
В столе — одиночество. Там же письма. Последнее из Абердина. В потертом — сотню раз перечитывала — конверте, надорванном сбоку. На смазанном штемпеле дата — 10.05.80.
В зеркале — старость. Седая, в морщинах, с выцветшим взглядом. В зеркале — часы. Там они выглядят лучше. Дарят иллюзию, что время идет вспять.
В буфете — радость. Собачья. В бумаге с разводами жира (хотя какой там жир?). Это тоже жизнь.
Смерти нет.
С надеждой подходит к комоду. Может, смерть там — где воспоминания?
В нижнем ящике — детство. Выше — юность. Еще выше — зрелость. В верхнем ящике другие детство, юность и зрелость. В этом ящике старости нет. Вместо старости — смерть. Чужая, но почти как своя. Ее никто не искал.
Устала.
Легла на диван. Забылась во сне. И НАШЛА...
...Молодость глянцем блестит на комоде. Воспоминаний в нем больше нет. Воспоминания она забрала с собой.
Хитростью заманил он всех в свои широко раскрытые мысли,
Раскинулся морем лжи, даже понимая, что жить теперь с этим,
Точнее этим. Интересно, каково это жить морем лжи?
Ведь если ты море, то даже не ясно мертв ты или жив.
Но самое главное, так никто и не выяснил, какой у него был мотив.
Молитв не слышал, мольбе не внемлил. Зачем одарил он всех смыслами по весне?
 
Повесть свою начал речитативом медитативным зачитывать.
Чик, чик, чик — один за другим переключались слушатели на одну с ним волну.
Остались одни войны не затронуты этими речами.
Эй вы очнитесь! Проснитесь! Это же все сплошная ложь, — войны кричали.
Сопротивление их понятно, — возражал он. Какое им дело до весны! Войнам подавай войну.
Жестокую, токами жизненными наполненную, войну великую... войны один за другим переключаются: чик, чик, чик.
 
Да и странно было бы если не... Ложь — она же всегда ложе. Ляжешь на него, и так хорошо!
А правда... — она ведь всего-то «нет или да», «налево или направо», правила, вилы.
Говорить всегда правду как бы положено,
И мало кто понимает, что если правда — это потому, что "положено", то это уже не правда, а тоже ложь.
В общем никого не осталось. Ни одной не было такой силы,
Чтобы морю могучему что-то противопоставить. Переключились все. Слушают каждый его белый в эфире шорох.
 
Ну а что? Если все плавает в море лжи, нет ли здесь некоторой степени условности,
Что есть правда, а что есть ложь? Слова такие теряют свою актуальность.
Жалко, конечно! Такая красивая пара — правда и ложь. Но если уж плавить
Правила, жалко, не жалко — придется словам объяснить, что им малость
Не повезло родиться не в то время, не в том мире, не в той действительности.
 
В утешенье заверить, что станут они теперь персонажами снов,
А еще придумать несколько мифов, где будут они героем и антагонистом
Под вымышленными именами, например ложь будет Слоунж,
А Правда — Проустондж
Простые такие метафорические имена, при всем при том,
Что все понимали, кто мог понимать, что только в мифах и снах этих двоих можно и будет увидеть снова.
 
Но тут получилось вдруг так, что заряженный для архивации миф
Вдруг начал срабатывать, финтить архетипами, типировать все вокруг в простейшей бинарной логике.
Горек ли был вкус у льда, которым вдруг море покрылось?
Иногда казалось, что горек, особенно тем, кто конструировал мифы, когда выяснилось,
Что времени в мифы не заложили, и Слоунж с Простоунджем бились, как гики,
И в настоящем, и в будущем, и в прошлом. И вот понеслось: прилив-отлив, отлив-прилив!
 
Лёд тает-мёрзнет мёрзнет-тает и над всем этим летает полярная сова
Святым духом. Чутко следит, чтобы льда и воды было ровно поровну.
Странно то, что сову в мифы не закладывали - прилетела сама.
Лучше бы само прилетело время, но нет — бесшумными телесами
Полярная сова в небесах над водольдом летала и, подчиняя норову
Своему, баланс сил между Слоунжем и Простоунжем выдерживала.
 
Жила в воздухе, выла от скуки, просто уже́ с Простоунжем
договорилась бы, не будь она полярной, или бы поддалась
Речам сложным Слоунжа, но нет! Был у совы обет:
Облетать водолед и следить за тем, что нет
Перекосов в одну из сторон. И этим своим обетом сова наслаждалась,
Пока Слоунж с Простоунжем не сложили оружие.
 
Руки они пожали друг другу. Но толку-то! Времени как не было, так и нет,
Сова как летала, так и летает. Просто лёд перестал таять и мерзнуть вновь.
Приливы-отливы притихли. Лихость ушла из этого глупого мира,
В котором все уравновешено мертво пусто и сиро.
С изнанки своей души сова достала любовь —
Любишь-не-любишь всегда придаёт динамику. Поднялся над миром рассвет.
 
Свежим взглядом взглянула сова на Слоунжа. Сложно же выдержать
Простоту, когда тебе кто-то поёт, что любит.
Любая поверит, а Веры пока в мире не было.
Остыл без веры рассвет, И в темноте сова подостыла,
С пьедестала низвергла Слоунжа, сложность разбилась о быт.
В темноте засиял Простоунж, чья миссия веру в мире рождать.
 
Не дать не взять, в мире пошёл прирост населения.
На силу сова с чувствами справилась — темнота опять наступила
Снова Слоунж в почете, любим, узурпировал веру.
И такая у Проустоунжа в душе безнадёга серая
Началась, что Слоунж сжалился и Простоунжу надежду подарил.
 
Надо же! Подумала сова, сваливаясь в плоский штопор.
Надежду нам дарит Слоунж? Простоунж дарит Веру,
А я, выступая в роли святого духа, дарю Любовь?!
Дала сова штурвал от себя, одновременно с этим против вращения педаль ударив,
Кровь в висках утихомирив, стабилизировалась по ветру.
Утренний яркий рассвет регулярно входил в мир с тех пор.
 
Ну а там, где рассвет, ясно же, будет и закат...
Такая вот и пошла чехарда. Катится свет по небу над водольдом:
Красный, желтый, красный, чёрный, снова красный...
Сова понимает, что это тенденция опасная —
Так этот мир превратится в полный дурдом,
С таким трудом соблюдала обет и вот тебе на!
 
Для соблюдения баланса свет-тьма-свет-тьма
На небе над водой появилось солнце.
А что тогда такое весна если не это?
И пошло-поехало: за весной пришло лето,
За летом осень плеснула сове дождями в лицо,
Потом пришла зима, а потом снова весна...
 
Ну а затем Слоунж хитростью заманил сову и Простоунжа в свои широко раскрытые мысли,
Раскинулся морем лжи, даже понимая, что жить теперь с этим,
Точнее этим. Интересно, каково это жить морем лжи?
Ведь если ты море, то даже не ясно мертв ты или жив.
Но самое главное, так сова и Простоунж и не выяснили, какой у него был мотив.
Молитв не слышал, мольбе не внемлил. Зачем одарил он их смыслами по весне?
Деревья — это трехмерные трещины в небе.
«Бы» — это ведь нереализованное «быть»?
Точнее «быть» — реализованное «бы»…
Вот бы мне бы
По этим этим трещинам восстановить
Полную картину леса,
Может быть тогда меня бы пустили к себе небеса.
 
А сейчас получается, когда я трещины принимаю за что-то целое,
Истинное целое от меня ускользает,
Разбегается трещинками по базальту,
Истинное черное на расстоянии выдавая за белое,
Истинное целое дробя на шестиугольные столбы,
Изливающиеся из архитектонических глубин верлибры-верлиты,
Превращая в отточенные рифмы и ритмы,
Неспешной лавой текущий верлибровый простослов превращая в гудящие камнепадами хореи и ямбы.
 
Ну да, парадокс.
Лава — среда, базальтовые столбы — система.
Кажется, что классика текучая, а сложные ритмы тяжеловесны,
Но я чувствую по-другому, и это — дилемма,
Заключенная в невозможности классическим ритмом описать свои сны,
Свои мысли, свои чувства, свое все то, что не поддается описанию словами.
В классику не умещается что-то большее, чем просто то, что для всех окружающих общее —
«То самое» расчудесное чувство узнавания
Себя в стихах, которые читаешь. Но я не ропщу́!
 
Я просто в поиске такой формы, которая способна заставить
Вибрировать не звук, не слово, не голосовые связки, не душу мою и/или читателя
(Мне нечего с читателем делить),
Я в поиске такой формы, которая способна меня самого удивить управляемой вибрацией смысла. Управляемой. Вибрацией. Смысла. Удивлять — управлять.
Картошка в цветных мундирах отправленная на прожарку,
Бородинские гренадеры, мчащиеся по флангу
На Шеварди́нский редут, на батарею Раевского…
Господи, как же хочется есть перед массовой смертью за Родину!
 
А всё потому, что несправедливо!
Обидным вишнёвым повидлом выдавленные на французский багет
Имена наши в вашей крови́,
А в Наполеоне наших имён нет.
 
Чёрт, да ведь сейчас это уже звучит как какой-то торт!
Имя, от которого содрогалась Европа.
Бык, который ее украл, сгинул в Русской Корриде,
Получив свою бандерилью при Бородине — Шевардине.
 
Тысячи Шевалье превратились в кровавую колбасу, проросли хлебом,
О этот чудный французский язык, на котором думали, говорили… где он?
Поглощён отечественным холодцом тысяча восемьсот двенадцатого года.
Первое импортозамещение. Первое большое размывание европейского древне-рыцарского рода.
Время творит такие странные траектории…
Делает нас друг для друга словно невидимыми.
Я в такие моменты надеюсь, что вы невредимы,
Просто скрылись за горизонты моей истории,
Когда я склонился, что-то в пятне темноты вокруг себя рассмотреть.
 
Какая же глупая все-таки штука-шутка куриная слепота —
С наступлением эго-темноты словно наступает тепловая смерть.
Когда я думаю лишь о себе, я напоминаю себе крота.
 
Когда же я думаю я — не-я, моя вселенная рассветает красками…
И это не солнце встает над моим горизонтом,
А я подымаюсь, земли едва касаясь мыска́ми
Ботинок, и вижу за горизонтом, в тумане плотном
Как прячется солнце от эгоистов.
И это так близко! Тянусь рукою
И достаю, по крайней мере, до траектории,
По которой солнце текло рекою,
Огибая острова моего «Я» тенистые.
 
К морю вселенской любви?
Нет. К морю тепловой жизни.
Мне жаль расставаться с ним,
Но там нет нам места вместе с моим эгоизмом.