Стихи Мари Веретинской

А Андрей на кресте изливает в молитву боль. У Андрея и жизни осталось едва-едва. Умоляет Андрей не Спасителя, не Христа, а Учителя просит, теряясь от мук в словах:

 

«Помоги мне, о Господи, Боже, как в прошлый раз. Помоги мне, о Господи, Боже, меня спаси. Ты всесилен теперь, попроси обо мне Отца, Ты хоть больше меня, я же помню, и выносил, снизойди до Андрея, от боли его избавь. Я по миру шагал и ступал я в Твои следы. Разносил Твоё слово я честно и без прикрас, я спасал мою паству от самой лихой беды, но схватили меня, как Тебя, и таков мой крест, на кресте я распят, как распяли они Тебя, только я не Мессия, о Господи, человек, хоть и знал я, что ждёт меня в Патрах Твоя стезя…

 

А после войны нет Бога и старой Польши. И их не вернёт торжественный полонез.

 

Исчезла Варшава. Та самая — так уж точно. Пора бы теперь учиться жить как-то без.

 

Прирастают пальцы к клавишам, кровь цветами распускается. К фортепиано как привязанный, и Эвтерпа мне посланница. Я навеки этим проклятый, я всю жизнь прикован к музыке. В голове моей мелодия — всех моих печалей отзвуки… Я не ем, не сплю, живу ли я? Позабыл давно о воздухе. По ночам терзаю клавиши и смотрю я в дали звёздные, а луна моя помощница, мы от солнца вместе прячемся. Я давно безумным сделался, и глаза мои незрячие, только ноты видят чёрные, только их взаправду слышу я. В голове моей мелодия да моей же кровью пишется. Год за годом, лист за листиком наношу её на клавиши. И летит моя мелодия над крестами и над ратушей, над стенами и над крышами укрывает город каменный. Я давно забыл, в Париже я, на Майорке или в Кракове. Я давно забыл, как звать меня, но со мной моя мелодия: то соната, то прелюдия, то этюд, а то рапсодия. Я давно забыл, один ли я, я давно забыл о родине. О семье не помню, пусть же так. Ведь со мной моя мелодия. Кашель душит, горло давит мне — с юных лет не дышат лёгкие, но всегда спасала музыка, её слуги — ноты звонкие. Я потерян в хороводе их, добровольно дал согласие. Я живу моей мелодией и её многообразием.

 

Я всю жизнь свою мелодию продлеваю как могу.

 

Солнце упало и вдруг раскололось надвое.

 

Быть тебе, княжич, овеянным громкою славою, быть тебе, княжич, великим и храбрым воином. Латы твои не людьми, а богами скованы, верный твой меч не один богатырь обтачивал…

 

Нынче меня осудили, как судят вора. Быть на закате казнённым мне — что за свора судит героя и маршала, разве можно?

 

Был бы тогда осторожней я или строже, был бы хитрее, умнее, да поздно думать:

 

Нынче меня в край далёкий навечно продали.

 

Сватался шах из страны многоцветной, каменной. Сорок верблюдов, гружённых парчой и золотом, в путь отправляли подарком от шаха свадебным. В алый убор нарядили меня наперсницы, косы сплели, подобает как взрослой женщине, тридцать служанок и столько же хитрых евнухов к мужу везли через пустошь и горы вечные.

 

Много я видывал, слышал того поболее.

 

Жили когда-то здесь люди степные, вольные, был атаман у них храбрый, лихой, находчивый… Грабил он шляхту, купцов и панов окольничих, ездил он в Киев, в Чернигов, бывал и в Кракове. Много панянок по нём безутешно плакали, дивчины нежные спорили, кто красивее, кто ему люб, казаку тому горделивому? Но ни одна его сердце ещё не тронула: воля была дорога и судьбина вольная. Ездил казак в Чигирин и в Москву стоглавую, каждый желал его удаль и долю славную…

 

Был господарь мой весёлым, был пьян войною, знамя над ратью реяло огневое. Был господарь же мой молод и полон силой, нёсся он в битве по полю, лихой, счастливый… Был господарь мой да солнцем, дружина — звёзды, был господарь самым храбрым и самым грозным, плена не ведал и боли не знал когда-то — ведьмы его заговаривали от брата, ведьма-жена отводила его печали, ведьмы-служанки заклятья всенощно ткали.

 

Я ему был самым верным и самым близким, тихий слуга, я был соколом, волком рыскал, всякую весть приносил ему раньше срока, дань собирал, прогонял и врагов с востока. Принял бы смерть, только всё же хранили боги.

 

Я в последний раз смычок сжимаю,

Скрипка пела, нынче -- только плачет.

Сколько нужно времени Орловым?

Понимаю, что всё это значит.

Мне под эти ворота невестой твоей ступать...

 

Приплывала к нам с Родоса рыцарей гордых рать, и над старыми башнями реяли их кресты. Я не помню средь них ни юродивых, ни святых, никого, кто бы мог вас спасти от такой беды.

 

Вам расскажу, что воочию видел сам. С юга возил я корицу, мускат, сусам, ведал счетами визиря и пил вино. Был господин мой до ужаса одинок и повелел мне добыть для него жену. Золото, медные чаши, парчу и хну вёз как дары через Днепр и бурный Буг.

 

Гетман всесильный был славный визирю друг, дочку стерёг пуще пашен своих и сёл. Киев стоглавый хвалу ей и славу плёл, в Польше слагали легенды, и шла молва: нет в Запорожье прекраснее, чем она. Косами, песнями всяк очарован в миг: юноша, муж или самый седой старик ей приносили меха, серебро и шёлк. Был там и я, я с подарками к ней пришёл… Более сердце не слушалось уж меня: так улыбалась, рукою к себе маня, нежно смотрела, смеялась, как в церкви звон. Панночкой был я безвременно покорён…

 

Вам и целого мира — признайтесь же — меньше малого.

 

Простираются земли те гордые, небывалые, и не знал уголка, где б о вас ничего не слышали. Говорят, это боги вам златом удачу вышили… Я, конечно, не спорю, куда ж мне до тайн тех царственных. И везение ваше настолько заметно, явственно, что вы были б луною на небе бездонном звёздчатом. Я служу вам семь лет, обращаюсь я псом и кочетом, стерегу терема и покои, дворцы и звонницы, я веду в бой войска, управляю пехотой, конницей, убиваю врагов, отвожу яд, кинжал, злословие… И казню непокорных за всякое своеволие.

 

 

Иосифу снятся тягучие злые сны.

 

Там звёзды, луна, солнце жёлтое и снопы. Коровы, солома и сохнущий старый Нил. Иосиф к утру просыпается весь без сил и молится Богу, он просит его об отдыхе от снов, предсказаний и идолов вроде Молоха, которые вдруг отравили его бытьё. Тюремщик бесшумный приносит еду, питьё и видит, как плачет Иосиф в проклятом сне. «Зачем же, за что, за грехи ли всё это мне?» — взывает Иосиф всё к Богу, а Бог молчит.

Ты умел подбирать себе слуг, а уж жён — тем паче. Одна краше другой, а отцы их сильней, богаче. И лишь я была девочкой с вольных и гордых гор, приглянулась тебе, а на клятвы ты был так скор, что женился на мне и увёз в золотой дворец, и княгиней назвал в старом храме верховный жрец. Ты меня одевал в алый бархат, воздушный шёлк. И любой был казнён, кто лишь мимо меня прошёл.

 

Ты любил меня? Мучил? Иль просто блюл свой закон? Я не знала, как выглянуть дальше моих окон. Я молчала, не слышала, спрятана ото всех. Я тебе говорила, в ответ лишь звучал твой смех…

 

Збараж ветер обходит, свечей беспокоя пламя, душу мучают мысли, одна другой хуже, горше…

 

Мне бы в мире родиться и в мире ж спокойно править. И вовек бы не видеть мне бунта да в Запорожье. Мне бы сесть на коня да нестись, куда он захочет, мне бы вовсе не слышать да звона казачьих сабель. Мне б и битвы не знать с гордым людом с Днепра и Дона.

 

Я плету полотно, из-под рук моих вышли сотни: то князья, то шуты, то монахи или крестьяне. Я из шёлка плету, изо льна, я плету с охотой. Я скажу наперёд, что со всеми когда-то станет.

 

Проходи, будь мне гость, я поведаю всё, что хочешь. Вижу, плату принёс: золотые монеты, камни. Положи мне на стол, заберу, как настанет утро, а покуда присядь, ведь усталость ужасно ранит. Говорят, что приехал от князя, что всех сильнее, говорят, что твой князь всё имеет, что лишь захочет. Помолчи, я сама да нужду эту угадаю… Князь желает узнать, что судьбина ему пророчит. Мне знаком тот вопрос, всякий волен его задать мне. Погоди, выпей мёду и съешь ты жаркого, хлеба. Я плету полотно: господину-то срок подходит. Погляжу, посмотрю, что задумало князю небо.

 

В многолюдном Стамбуле невольниц нашёл отец и купил у торговца за горсть золотых монет. В дом привёл мне одну: кудри рыжие, словно медь, и глаза голубые, как неба и моря цвет. Я же лучше жены не желал себе, о Аллах, полюбил я красавицу нежную в тот же миг. Я свободу ей дал, шёлком, золотом одарил, только трижды с тех пор свой луна показала лик, как невеста моя стала властною госпожой. Нас священный никях меж собою связал навек, и о вере своей позабыла моя жена: приняла, как судьбу, на деревню её набег. Не стенала, не плакала, ласково приняла, никогда не винила ни в чём падишаха рать. Она спрятала крест, отдала сама образок, и надела чадру, в Рамазан стала пост держать.

 

А хозяйка была - о, здоровья её рукам, зажил дом, зажил сад, я не знал расторопней слуг. Моя лавка не ведала бедности и мышей, мой товар продавался, кошель стал безмерно туг. И жена многоумная в этом мне помогла: говорила, как лучше мне тканями торговать, научила посуду серебряную блестеть, дорогие каменья - показывать свою стать. Сколько сказок узорчатых знала - не перечесть. Слаще песен не слышал, богаче не знал ковров. Она бедных кормила и дервишей к нам звала, не один человек наш узнал благодатный кров.

 

На Лубянке сыро, серо,

На Лубянке никого:

Только призраки и тени,

Только пули наголо.

У ме­ня под ок­ном нак­ло­нилась чи­нара к озе­ру. Как-то в детс­тве слу­жан­ка о ней мне пле­ла ска­зание:

 

го­ворят, на­роди­лись у ха­на од­ни лишь до­чери, и он млад­шую от­дал чу­дови­щу на зак­ла­ние. То чу­дови­ще — гуль, что жи­вёт средь кам­ней-пес­ча­ников, у не­го со­рок жён, что вез­ли ко­раб­ли бо­гатые. Нев­злю­били они эту де­вуш­ку-под­не­воль­ную и ре­шили убить — не боль­шой бы бы­ла ут­ра­тою.

 

У моей госпожи золотая коса до пят, у моей госпожи сладок голос и тонок стан. Итальянского мрамора кожа её белей, и красны её губы, что алая кровь из ран. У неё есть служанка-дурнушка — почти дитя, и мала она ростом, и кожа её темна, у неё чёрный волос, косые совсем глаза. Госпожа всё в шелках, а на мне сарафан из льна. Я служу госпоже, я ей верный и добрый друг, никогда я ни словом ни делом не наврежу. Всё, что просит она, я исполню всегда и в срок, для неё убиваю, ворую и ворожу.

 

Приходила пора госпоже уезжать навек — захотел её в жены великий и грозный князь. Я была с госпожой — я клялась всегда рядом быть, я поехала с ней, чтоб и дальше плести ей вязь.

 

Рассказала принцессе я сказку — боится верить — будто был в королевстве одном да червонный лебедь, и пришёл раз король — он охотился в этой чаще — и убил чудо-птицу — веселье казалось слаще, но хозяйка тех мест разозлилась на это очень, и не знало тогда королевство чернее ночи — сорок дней тьма носилась по землям, вокруг всё руша, обратилась болотным дном королевства суша, кровью воды окрасились, мором народ побило… Испугался король этой злой, смертоносной силы. Он поехал к лесной госпоже и просил прощенья, умолял, заклинал отменить он её веленье. Согласилась колдунья, и в миг её чар не стало, но хитра была ведьма, путь к мести она искала — прокляла всех детей, всех трёх принцев ждала погибель — и исчезла она в предрассветной озёрной зыби.

 

Родила королева в ту пору принцессу-льдинку — белоглаза, бледна, ручки тонкие, как тростинки. Умирало дитя, и король и не знал, что делать, и решились тогда мудрецы королю поведать, как оставить ребёнка живым и спасти трёх братьев — на принцессу навесить все три этих злых проклятья. Согласился король, и пришли времена расцвета. Становились и дети прекраснее с каждым летом.

 

У меня шесть сестёр: яснооких, изящных, гибких, и не знает Восток веселей, хорошей красавиц. Но пришёл к нам султан, похотливый, жестокий, жадный, и в гареме теперь семь пленённых его избранниц. И богат был наш муж, управлял он семью морями, и лесами без счёта и ордами гордых беев, он всевластен, могуч и хитёр был, как злые джинны. И не знали страны, где знамёна его не реют.

 

Говорит Кашемир, говорят Самарканд с Дамаском, у султана секрет, что хранит он ревниво, рьяно. Говорят, что султан позабыл уж в мечеть дорогу, говорят, что султан не султан, а лишь гуль поганый. Он, конечно, не гуль, лишь захватчик и лишь мужчина, он неволил всех нас, мы несчастные были жёны. Мы условились в ночь, что убьём своего султана. Пусть же женятся те, кто по правде того достойны.

 

Потерявший свободу — мёртвый —

Это знаю наверняка.

Просыпаюсь я часто ночью

Снится сильный удар штыка.

Уж давно я красавиц таких у себя не видывал. Говорят, ты наложница новая господарева. Ты зачем к водяному пришла, о душа несчастная? Не мила господарю коса твоя цвета зарева? Не мило господарю лицо твоё белоснежное? Не милы господарю глаза твои изумрудные? Не губи красоты, не топись да такая юная. Королевою быть, а не мавкою здесь запрудною.

 

Попросила меня ты о милости да о помощи. Попросила тебя научить, как сплести заклятия. Пожалел я тогда молодую и столь невинную. И забыла навек обращаться в мольбах к распятию. Ты колдуньею стала, красавица ненаглядная. И влюбился в тебя царь речной безо всякой памяти. Предложил я тебе обвенчаться в ту ночь беззвёздную…

 

Я клянусь, госпожа, не найти вам слуги верней, я готов умереть за вас, я же готов и жить. Я умею сражаться, править и убивать, обращаться зверьём и заклятия страшны вить. Я клянусь, госпожа, не найти вам слуги хитрей, я ни раз и ни два царей древности обманул, ради вас, госпожа, я сплету да любую ложь, зачарую умы, загоню в них неправды гул. Я клянусь, госпожа, не найти вам слуги умней, я загадку любую решу вам, вы дайте срок. Нет вопроса такого, чтоб я да не знал ответ. Нет и тайны такой, чтобы я да раскрыть не мог.

 

Я клянусь, госпожа, ради вас я на всё готов, лишь бы взгляд ваш приветливый как-нибудь заслужить, я клянусь и не знаю, довольно ли этих слов, чтобы можно меня было чуточку полюбить. Надрывается сердце, тоскою горит душа, сожалеет она, что закрыты да к вам пути, я привык уж молчать и спокойно сносить всю боль — говорят мудрецы: «Коль ты любишь, так отпусти».