Стихи Николая Левитова — самые популярные.

Николай Левитов • 20 стихотворений
Читайте все стихи Николая Левитова онлайн.
Полное собрание стихотворений с комментариями и оценками.
ДАТА Все время
ЯНВ
ВЕФ
МАР
АПР
МАЙ
ИЮН
ИЮЛ
АВГ
СЕН
ОКТ
НОЯ
ДЕК
ПН
ВТ
СР
ЧТ
ПТ
СБ
ВС
ЖАНР Все
Всё ниже опускались облака,
давно собрав по улицам все тени.
А час дождя не наступал пока.
Он словно ждал, когда наступит темень.
 
Ему хотелось только в темноте
по-воровски шуршать и сеять холод.
Еще метались птицы в высоте.
И ливню всё не находился повод.
 
Еще неторопливые шаги
звучали на широких тротуарах.
Но проходили молча, как враги
друг другу все, как бы в обидах старых.
 
Здесь бы скучали Эрос и Сатир,
отбросив мысль о предстоящем лете.
В углу старик бездомный резал сыр
тупым ножом на скомканной газете.
 
Торговцы собирали пестрый хлам,
несли узлы, коробки паковали.
Скорей к дождю спешили по домам.
И крик от них стоял в пустом квартале.
 
Как неуютны, господи прости,
суровость и тупое безразличье!
И понимаешь – некуда уйти
от хмурых лиц, от этих взглядов бычьих.
 
Здесь исчезают лица горожан.
К чужой личине привыкает город.
Он жил, дышал, работал и рожал,
не ведая обиды и укора.
 
Здесь завтра будут мокрые скамьи.
Прибьется пыль, асфальт покроют лужи.
Но город, как разорванной семьи,
дождю не возродить. Он стал не нужен.
 
И ветер то вздымался, то стихал,
гонял листки рекламные кругами,
внушая равнодушие к стихам,
как к этой в мусор брошенной рекламе.

 
Жара спадает. И оплывший мир
не так спасет тенистая прохлада,
как быстро остывающий эфир,
где нет лучей пылающего ада.
 
Жара спадает. Свежесть ветерка
в измученную зелень заползает.
Так спящих осторожная рука
к их одинокой жизни возвращает.
 
Так нищего уснувшего трясут,
чтоб поскорее вспомнил, кто и где он.
И солнце завершит дневной свой труд,
свой адский труд, как в преисподней демон.
 
А к вечеру и сумрачный наряд
деревьев добавляет легкой грусти.
А тот, кто одиночеству не рад,
утешится прохладою, допустим.
 
В ней снова различим цветенья дух.
Кусты воспряли, источая запах.
Хоть и с полетом угловатым мух –
почти с галопом Жака Оффенбаха.
 
И вправду где-то музыка слышна,
бравурно скачет из открытых окон.
Спустя мгновение смолкнет и она,
и двор вернется в тишину, как в кокон.
 
Теперь хоть можно выйти погулять.
Меж цветников бродить, тревожа гравий.
Их одиночество перенести в тетрадь,
чтоб как-нибудь свое слегка разбавить.

 
В ночном саду чернели розы,
пахучий сохраняя сок.
Сверчковый звон стоял высок.
Навьюченные туч обозы
неспешно плыли вдалеке
к тугой извилистой реке.

И там, уже за косогором,
где куличи церквей лежат,
лебяжью заводь, а не сад
венчал серебряным убором
давно сроднившийся с водой
светящий месяц молодой.

В воде он рисовался мелом.
А в ней лишь час тому назад
был сшит рубиновый закат
под небом полуобгорелым.
Как быстро световая нить
ночной способна уступить!

Казалось, только в этом месте,
где сохраняли общий род
два зеркала – небес и вод, –
жених дарил своей невесте
блеск ожерелья синих звезд.
И только сад чернел от роз.

Там пел архангел то и дело.
Иль это ветер стебли там
прочесывал по берегам?
А здесь веранды дверь скрипела.
И не спалось не только мне –
сад чутко вздрагивал во сне.
Как пчела над цветком, так в окне замирает листва –
перед летней грозой, в настороженном воздухе сада.
Отрясает Лукреций истории пыль с рукава
и выходит за дверь, где ночная разлита прохлада.
 
Сколько помню себя, все шумела она, как волна,
неусыпною стражей стояла всю ночь предо мною.
Не возьмешь эту зелень с собой – будет вечно она,
как собор придорожный, венчать это царство земное.
 
Как пчела, как волна, как собор, как надежный мой страж.
С чем сравнил бы еще? С книгой, полной античной печали,
что часы напролет я листал, и кусал карандаш,
и сквозь дождь дорогие страницы в листву улетали.
 
Все смывает вода: благородные лики святынь,
имена на камнях и великих бесценные строки.
Но в зеленых прожилках сквозит золотая латынь,
и на дугах ветвей колыхаются римские тоги.

 
Шумел горячий душ, текла водa.
Она под ней стояла, как на плахе.
И обнаженность больше ни стыда,
ни сожаленья не хотела знать, но в страхе
 
смывала губкой ощущенья губ
на животе, ладоней на лопатках.
Вода, хлеща из раскаленных труб,
ей обещала видимость порядка.
 
Вода над ней – как ливень из небес.
Безжалостно всю в пене кожу терла,
но день прошедший смыть с себя ни бес,
ни ангел не могли помочь. И горло
 
охватывали ей жгуты струи
петлею мертвою и в рот открытый лезли.
Вода, вода, объятия твои
хоть безопасны, все же бесполезны.
 
Вода текла меж пальцев, меж колен,
в прозрачное движенье пеленала.
И этот вечный плен, и этот хрупкий плен
над ней смыкался без конца и без начала.
 
Шумел горячий душ, в лицо дыша
и обволакивая паром грудь и плечи.
И где в тот миг была ее душа?
И где в тот миг могло бы стать ей легче?
 
Ступая, как средь битого стекла,
она бесшумно в спальню прошмыгнула,
с утра надкушенное яблоко нашла
и улеглась в постель, листая том Катулла.

 
Как этот ранний вечер прост!
Всплывая косточками звезд,
и жизнь подносит так же просто.
Чтоб город, горло полоща
кислинкой клюквенной дождя,
повел меня за перекресток.
 
Умытых улиц пустота,
как ткань бумажного листа,
где нет еще стихотворенья.
И нет предвестников его –
ни бормотанья моего,
ни колких вспышек озаренья.
 
Так вытянись, так проявись!
Владычица ли эта жизнь
или же мы над нею властны?
Да мы тогда и есть вот та
гончарной глины простота
и красотой своей несчастны.
 
И как случилось, что весна
простым умом повреждена
и перекресток так опасен?
И в моде вновь, хоть ты отвык,
простой эзоповый язык
из аллегорий, притч и басен.
 
Неспешно вечер настает.
Вот тень от кованых ворот
тяжелой падает решеткой.
И в кареглазой полутьме
невольно вспомнишь о зиме,
такой счастливой и короткой.