Она с каждым вдохом входит все глубже, прохладным ветром целуя губы и небо, проникая в рот вкусом воздуха, напоённого дождем и осенью. Она распускает белоснежные кудри, разметавшиеся по голубому атласу, расчёсывает их тонкими пальцами металлических шпилей и апельсиново-лимонной, уже ненужной лентой расчёрчивает границу между асфальтом и небом. Она опускается на холодные камни дороги босыми ногами, чуть поджимает пальцы, а после бежит следом, пытаясь ухватить за рукав. Хватает, дёргает. Заставляет запрокинуть голову и искать её лицо в бледных барельефах здания напротив. Лицо каждое мгновение прячется в новом хитросплетении фигур, скользит, стирается, показывается на долю секунды и снова прячется. Кажется, вот, еще немножко, и ухватишь его взглядом, посмотришь в пустые глаза и заметишь там отблески пожаров и ярмарок, сверкание царских украшений и красные звезды. Вот, вот, еще чуть-чуть.
Она смеется и бежит вперед, не отпуская твоей руки. Тащит прямо к входу в метро, и ты зябко ёжишься, не отводя взгляда от босых ступней. Там, в шуме поезда, она негромко просит рассказать о твоих первых днях в её лоне. И ты рассказываешь, все, о чем помнишь. О зеленой траве и гудящих машинах, соборе, похожем на леденец, красной кирпичной стене, чувстве полета, приходящем лишь на птичьих холмах, о металлической реке, бьющейся в каменном русле, сталинских звездах, на которых вечером сияет распятое солнце, об огромных часах, напоминающих о начале нового года. Обо всем, что так до безумия дорого, любимо и неколебимо. Рассказываешь о тропинках, забросанных рыжими листьями, об окнах, в которых прячутся солнечные зайцы, о мчащихся в темноту поездах, о красных петушках на палочке и шоколадных рожках, о разноцветных шарах, улетающих ввысь. Рассказываешь и понимаешь, что тебе грудную клетку вскрыли и сейчас вагон наполнится светлячками и мыльными пузырями.
