Стихи Кровельщика

Мы летели сквозь прокуренное облаками небо. Замки и горы обожженные закатом, пористые моря застывшего пуха. В мире были, есть и будут гениальные художники, но так рисует только ...

 

Автору нужно перемещение в пространстве. Это одно из условий получение опыта, чего-то нового, что потом будет формировать авторское видение, то, на основе чего будет произноситься фраза, оправдывающая спорные, скандальные, а временами бредовые творения - «я так вижу». Перемещение, получение ранее отсутствовавшего в нашем мировоззрение фрагмента вселенской мозаики рисует нашу собственную, субъективную картину. В ней нечеткие, но глубокие мазки прошлого покрыты слоями различных цветов и оттенков пережитого, увиденного, услышанного, подсмотренного и додуманного. Автор должен перемещаться, чтобы его картина была как можно более точным отражением Вселенной, чтобы другие авторы глядя на неё дополняли свои картины, чтобы этот бесконечный круговорот заимствований способствовал развитию каждого. Звучит как обязательство. Возможно так оно и есть.

 

Шел упорный бой. Местами потёртый палас был устлан телами поверженных солдат обеих сторон. За музыкальное сопровождение бойни отвечал старенький телевизор «Рекорд». Поверх баталий, развернувшихся в небольшой комнате коммунальной квартиры, «Рекорд» транслировал звуки какой-то передачи, которые иногда неплохо ложились на сюжет происходящего. Родители, передвигаясь по комнате, старались не переступать невидимую черту почти реального по накалу страстей поля боя. Но всё-таки иногда тот или иной бумажный боец подвергался тяжелому давлению со стороны чьей-нибудь уже совсем не бумажной пятки. Егорку это, конечно, раздражало и отвлекало, но он быстро возвращался к своему занятию, ибо война нуждалась в дирижере. Он был, своего рода, богом - богом войны, который решает кому жить, а кому быть насаженным на остро заточенную спичку. И вот, бойцы одной из сторон оказались в тылу противника. Эта была кульминация. Количество непроткнутых участников сражения резко пошло на убыль. В память павших «Рекорд» даже исполнил тихую и слегка печальную мелодию, которая, к слову, продлилась всего несколько секунд. Но и этого хватило, что бы зацепить внимание дирижера и выдернуть его с поля боя.

Егорка перевел взгляд на телевизор. Шла какая-то научная передача. Лексикона ребёнка не хватало для полного понимания того, о чём говорилось, но красочное визуальное сопровождение восполняло лексические пробелы. На экране появились картины космоса, и зазвучала мелодия, отдалённо напоминающая ту, которая была знакома Егорке по одной из серий мультфильма «Ну, погоди!», где заяц-робот гонялся за волком. Война на время потеряла своего бога. Он оказался в плену коричневого ящика с выпуклым экраном. Некто за кадром таинственным голосом рассказывал о космосе. Что такое космос, Егорка более или менее понимал, так как не первый год ходил в школу. Голос произносил такие слова как «бесконечность», «жизнь», «вселенная» и многие другие.

«Бесконечность, - подумал Егорка. - Это то, что никогда не кончается. Никогда… никогда — это значит всегда. - Тут в голову пришло ещё одно слово, обусловленное, вероятно занятием, от которого был отвлечён ребёнок. - Смерть. Мои солдаты умираю и их больше никогда не будет».

Взгляд Егорки по-прежнему был прикован к телевизору. Он смотрел на черный экран, на маленькие мерцающие звёзды, на пролетающие планеты и пытался понять, что значит «больше никогда не будет». «А что если умру я, а не мои солдаты, - подумал он. - Меня тогда тоже больше никогда не будет. Будут летать и крутиться планеты, мигать звёзды, но меня больше никогда не будет. Я не появлюсь ни через год, ни через десять. Меня не будет ни на одной планете. Даже если мчаться сквозь черноту космоса много-много часов с самой большой вообразимой скорость, меня нигде и никогда больше не будет. Меня не будет бесконечно». Егорке стало страшно. Страшно, потому что он столкнулся с тем, чего понять не мог. Это была тайна, которая, как и все тайны, дразнила любознательный ум, но ум неподготовленный она ещё и пугала.

Мысли путались в голове, перебивая друг друга. Хотелось подумать обо всём сразу, но никак не удавалось остановиться на чем-либо дольше нескольких секунд. Сердце разгонялось в своём желании вырваться наружу, по мере того как отточенная речь говорящего подходила к логическому концу. И вот он, конец. Приговор был зачитан, ружья вскинуты, рука командира поднята. Последнее, что должен был услышать осужденный: „пли“.

– „Я ухожу.“ - Закончила она. Так прозвучало „пли“.

Это было наказание за преступление, к коим, конечно же, относится измена. Осужденный осознал свою смерть не сразу. Понимание пришло несколько месяцев спустя. Он возвращался с работы, ковыляя по широкой людной улице. Во встречном пешеходном потоке, его взгляд выделил мужчину средних лет, невысокого роста. Незнакомец спешил, его движения были резкими, а глаза бегали из стороны в сторону. „Наркоман,“ - подумал осужденный. – „Потенциальный преступник.“ - Дополнил он своё впечатление секундой позже. И тут, к нему пришла эта мысль. Он подумал, а что если этот неизвестный, проходя мимо него, вдруг выхватит, например, нож, да и ударит его один или несколько раз. „Что делать в этом случае?“. Мужчины благополучно прошли мимо друг друга, но мысль продолжила свое развитие в воспалённом воображении осужденного. Он представил, что удар пришёлся в область живота. Ему показалось странным, что крика о помощи не было в сценарии его действий. По его предположениям он бы инстинктивно согнулся, прикрыв рану рукой, а после сел бы или лег, в зависимости от самочувствия, посреди тротуара, просто ожидая смерти, даже несмотря на то, что на дворе был апрель, и температура колебалась в районе семи градусов. Осознав своё безразличие к жизни, и просуществовав с ним несколько секунд, осужденный впервые понял, что он мёртв. Он хотел было испугаться, но страх к нему не пришёл. Мертвые — достаточно одинокие существа.

В то время у него появилась привычка бесцельно бродить по городу. Как измученные внутренними противоречиями герои классика бродили по Петербургу, так новоиспеченный мертвец слонялся по городу трёх мостов. Вечерами он ходил по одним и тем же маршрутам, которые, как правило, охватывали центральные улицы правого или левого берега. Иногда его путь проходил через Чернавский мост. В такие дни он по несколько минут стоял у перил, разглядывая краски города в отражении серого зеркала водохранилища.

Бернард чувствовал себя мерзко. Несмотря на то, что диаметра трубы было достаточно, чтобы по ней можно было ползти, передвигаться в почти полном мраке, постоянно натыкаясь на мокрые участки и субстанции, не поддающиеся опознанию в отсутствие света, было делом не из приятных. Но он продолжал двигаться. Им руководили голод и страх за свою жизнь.

 

Вся его жизнь проходила в подобных местах; не очень чистых, неприятных глазу, порою зловонных и, скажем прямо, неприемлемых для тонкой и чувствительной натуры, коей являлся Бернард. Такую жизнь можно было бы назвать маргинальной, если бы где-то на земле была альтернатива ей, но в нешироком кругозоре ползущего по трубе альтернативы не было. Поэтому очень быстро после рождения Бернард принял суровые будни, как единственный вариант существования, к которому можно приспособиться, но нельзя изменить.

 

Максим открыл альбом. Так он называл самодельную тетрадь, каждая страница которой была обклеена вырезками из газет и журналов. У молодого человека была заветная мечта жить в Швейцарии, и альбом был полностью посвящен этой мечте. В нём были, в основном, пейзажные фотографии. Волшебные горы, покрытые снежными шапками, средневековые замки, гармонично вписанные рукой человека в чарующие картины природы. Он смотрел на картинки и представлял, как идёт по набережной Уши, затем садится на зелёную, практически полностью скрытую ивой, лавочку и смотрит поверх прозрачной глади женевского озера вдаль. Это всё, что нужно для счастья. Просто быть там, вдыхать этот воздух и видеть эти пейзажи. Там обретаются и реализуются смыслы. Там, как неудержимая горная река, течёт жизнь. А здесь, в глухой сибирской деревушке, жизнь останавливается, погружая тебя в состояние ожидания логического конца. Так думал Максим, пока ожидание конца не сменилось его приходом.

Роджер закрыл глаза. Уже год, как он отошёл от дел. Компанию возглавила его старшая дочь, и бесконечные переговоры, встречи и поездки остались в прошлом. У него наконец-то появилось время, чтобы обернуться и посмотреть назад. Он много читал, изредка встречался с друзьями и много размышлял. Но чем глубже он анализировал прожитые годы, тем больше убеждался в том, что так и не смог реализовать себя в полной мере. Ни хорошее образование, ни крепкая семья, ни успешный бизнес не смогли ему дать чувство удовлетворенности жизнью. Что-то было не сделано, что-то осталось упущено, и это его тяготило. Порой ему казалось, что лучше бы он родился вдалеке от всех этих гор, маленьких уютных городков, там, где нет всего этого благополучия, этой красоты, в месте, где ему пришлось бы, в буквальном смысле, бороться за жизнь. Возможно тогда, суровые условия подтолкнули бы его к более глубокому познанию себя и нахождению своего пути. Но он открыл глаза, и перед ним снова раскинулась прозрачная гладь женевского озера.

- Я не хочу больше туда. Всё это бессмысленно. Сейчас, когда я помню все свои попытки найти хотя бы толику разума, какой-то осмысленной идеи во всём этом процессе, мне очевидно, что это – хаос! Набор случайных событий, которые могут на время сделать тебя счастливым, а потом превратить в беспомощное, жалкое животное, скулящее от неудовлетворённости своим существованием. Я был умирающим бродягой, мечтавшим о богатстве и, думавшим, что обретя его, я смогу найти ответы на свои вопросы. Я был сыном величайшего правителя. Но имея власть и деньги, вином и развлечениями я душил всякие вопросы, изредка всплывавшие в моей голове, и моё время снова растрачивалось впустую. Я был мудрецом, к которому прислушивались массы, но в конце я сошел с ума, потому даже себе не смог объяснить, почему всё это происходить. Зачем мне опять возвращаться туда?

- Потому что ты был на месте каждого из них. Я покажу тебе смыслы. У тебя будет тридцать три года, чтобы донести эту весть до них. Будь готов к тому, что ты будешь не понят и отвергнут практически всеми. Потому что они - это ты, бродяга, умирающий от голода, это ты, сын богатого правителя, это ты, во всех своих воплощениях. Ты готов пойти туда с такой миссией?

- Да.

Мне бы от мнений, стандартов и правил,

Признанных кем-то задолго, зачем-то,

Взять, отмахнуться, я ими изранил

Сущность свою, а остальное тщетно.

Жалеть о том, что было - глупая затея.

Дорога выбрана, шаг сделан. Это круг.

И вот вчера осталось навсегда за тенью

Того, что будет сделано сегодня

- О ком Вы пишите ночами,

Кто муза Ваших пылких строк,

Исполненных такой печалью,

Что пробирает лёгкий ток?

Здесь щепотка сладкой грусти,

Прах несбывшихся надежд,

Плач о том, что мы упустим,

Осуждения невежд.

С ПЕРИОДИЧНОСТЬЮ РАЗ В ДЕНЬ

СВЕТИ, ПОЖАЛУЙСТА, СВЕТИ;

ИНАЧЕ ЖИЗНЬ НАКРОЕТ ТЕНЬ,

И ВСЕ МЫ БУДЕТ ВЗАПЕРТИ

Ручка плачет чернильной слезою,

Ручейками рисуя зигзаги.

Смерть возьмёт моё тело с собою,

Мою душу оставив бумаге.

Не путайте задумчивость с печалью,

Как замкнутость не путайте с враждой.

Молчание всего лишь означает,

Что я хочу поговорить с собой.

 

Окружу тебя сетью могучею,

Протяну её нити вдоль

Всех границ, укрощу твою жгучую

- Приди в былом обличии царя,

Иль пастухом с священным пламенем в груди.

Стань, как и прежде, первым у руля

И, поведи сквозь зло земное, поведи.

Найди себя вне мнения других,

Вне "жизни" дом-работа и обратно,

Вне "творчества", где рифма - это стих,

И вне "любви", где всё неадекватно.

Мне нужно десять букв,

Чтоб раствориться в счастье,

Чтоб в миг собрать все части.

Всего лишь десять букв.

Небо дыханьем пригладит верхушки

Темного мира дремучих столбов.

Листья галопом пойдут по опушке

В танце вокруг незатухших костров.

Тогда я был в гостях у грусти,

Мы пили чай, вели беседы.

"Мы никого к себе не пустим",-

Я думал. Но я счастлив не был.

У падения есть свой предел,

Совершенству предела нет.

Нет Любви в томной грации тел,

Если ваш диалог не секрет.

Знакомой тропинкой по полю,

Где в прошлые годы, встречая закат,

Влюблённая в мир с головою,

В мечтах рисовала свой яблочный сад.

Ты, наверно, забыл,

сколько тел в те года в миг лишились души,

чтобы ты только жил.

Ты, наверно, забыл,

Когда забуду сладость твоих слов,

 

Лицо забуду и забуду голос,

 

 Пленительный запах французских духов источали красивые руки толерантности, закрывающие мне глаза. Сквозь тонкие, изящные пальцы я видел как амбициозность и эгоизм с усердием работают острыми лопатами. Частички земли сыпались на моё беспомощное, лежащее в обнимку с ленью тело. Я погружался в чёрную бездну, на краю которой сидела обнажённая философия, поигрывая ножками ,и, убеждая меня в том, что я этого хочу. 

   Меня закапывали те, кого я считал друзьями свободы. Сама она была вдалеке от всего этого. Я кричал ей: "Посмотри, что они делают! Они же убивают меня! Почему они так поступают?!" И истинный друг свободы - вездесущий ветер - доносил мне ответ: "Они мне незнакомы..." 

   Я слышал безудержный смех вседозволенности... 

   Тоска медленно начинала принимать меня в свои объятия... 

Писать стихи под звон монет

Не станет истинный поэт,

Ведь их потом увидит свет,

И понесёт поэт ответ.