Стихи Интулая Молевича — самые популярные.

Интулай Молевич • 29 стихотворений
Читайте все стихи Интулая Молевича онлайн.
Полное собрание стихотворений с комментариями и оценками.
ДАТА Все время
ЯНВ
ВЕФ
МАР
АПР
МАЙ
ИЮН
ИЮЛ
АВГ
СЕН
ОКТ
НОЯ
ДЕК
ПН
ВТ
СР
ЧТ
ПТ
СБ
ВС
ЖАНР Все
_____Глава первая. Южный ветер
 
В пятнадцать лет время течёт иначе — густое, как сосновая смола, и кажется бесконечным; Пашка жил в нём, не замечая течения, как не замечаешь дыхания, пока не перехватит горло. Деревня стояла на краю старого ленточного бора, где тропы петляли между малиной и папоротником, вечерами стучал дятел или тоскливо кричала сова, а воздух, пах смолой и высохшей на солнце травой. Утром над лугами лежал густой, как парное молоко, туман, и солнце пробивалось сквозь него нехотя; вечером небо над рожью становилось вишнёвым, и южный ветер гнал по колосьям длинные медленные волны. То лето стояло плотным, как войлок: даже тени под берёзами не приносили прохлады, дни сливались в пыльное тягучее марево, и спасением были лес, прохладная речка да скрип старого велосипеда — на нём можно было мчаться по просёлочной дороге, раскинув руки, как крылья, и чувствовать, что весь мир вот этот, залитый солнцем, и другого не надо.
 
Пашка как раз и пребывал в этом возрасте, когда тело вытянулось, голос ломается на полуслове, а в голове — сквозняк: мысли гуляют свободно, не задерживаясь ни на чём дольше пяти минут. Он жил обыкновенной деревенской жизнью: огород, речка за лугами, скрипучий велосипед, молоко соседской коровы — с пенкой, которую он терпеть не мог, но пил, потому что мама знала об этом и строго смотрела, как опустошается кружка.
 
Был у Пашки друг — одноклассник Серёга. Жил он у бабушки с дедушкой, в бревенчатой избе с резными наличниками и палисадником, где бабка выращивала георгины величиной с тарелку. Серёга был парень баламут: вечно куда-то спешил, суетился, тараторил о чем-то бесполезном. Дед Серёгин, напротив, молчаливый, с обветренным лицом, целыми днями возился в сарае, точил косы, чинил хомуты и иногда, к вечеру, садился на завалинку, глядя, как солнце садится за темную полосу сосен.
 
Друзья гоняли на велосипедах по пыльным улочкам, ходили на рыбалку, спорили о всякой ерунде и считали, что так будет всегда. Что лето бесконечно, что дружба вечна, что мир устроен просто и понятно, как школьное расписание. Что ветра, откуда бы они не дули, были исключительно источником прохлады или зноя.
 
И вот однажды, в разгар каникул, Серёга явился с новостью, от которой в воздухе будто что-то сдвинулось:
 
— Ко мне на лето приезжают гости. Из Ташкента. Тётя с дядей и с двумя дочерьми. Двоюродные сёстры мои.
 
— Твои? Двоюродные сёстры? Ты никогда не говорил про них. — задумчиво сказал Пашка.
 
— Ну да. Как-то не было случая.
 
Было любопытно, но внешне Пашка не придал этому значения. Ну приедут и приедут. Мало ли кто куда ездит гостить. Тогда он ещё не знал, что некоторые гости — это не мимолётная встреча, а целая книга, которую читаешь потом всю жизнь.
 
Они прибыли в назначенный день — шумные, южные, пахнущие поездкой и азиатской жарой, раскалённым асфальтом и самолётом. К дому Серёгиной бабушки подкатила запылённая «Волга» с чужими номерами. Из машины, щурясь на непривычно пыльное деревенское небо, вышла женщина в лёгком платье, за ней — большой мужчина в светлой рубашке, и следом — две девочки.
 
Старшей, Марине, было лет тринадцать — тот возраст, когда девочка ещё ребёнок, но уже носит в себе тень будущей женщины. Младшая — лет шести-семи — была хохотушкой, с задиристым смехом, звонким, как колокольчик на шее у козы. Увидев курицу, важно шествовавшую через двор, закричала: «Мама, мама, смотри, какая толстая!» — так громко, что курица возмущённо квохтала и скрылась в лопухах. Она сразу влезла во все мальчишеские игры, хохотала над всем подряд и ничуть не стеснялась.
 
А вот Марина… Марина держалась иначе. Она вышла из машины последней, постояла секунду, оглядывая двор, огород, небо, и не поморщилась, не капризничала, не сказала: «Ах, как тут всё… провинциально». Она просто смотрела. И улыбнулась. Ниоткуда взявшийся лёгкий ветерок мило приподнял её челку и, ни о чём не подозревая, прошёлся и по Пашкиным космам.
 
_____Глава вторая. Девочка с хитринкой
 
Пашка поначалу не разглядел в Марине ничего особенного. Ну, девочка. Ну, городская. Сколько их таких приезжает в сёла на лето, к бабушкам и дедушкам — городских, которые смотрят свысока, нос воротят, пальцем на корову показывают, будто на диковину.
 
Но Марина была не такая.
 
Она приехала из большого города, но никогда этим не козыряла, никогда не давала понять: мол, вы тут село, а я из Ташкента, я особенная. Она просто была. Легко встроилась в их мальчишескую компанию, смеялась над их шутками, а иногда так смотрела, что Пашкины мысли почему-то сбивались, как сбивается шаг, когда нога нащупывает под собой неожиданную ямку.
 
Лето внезапно обрело цвет и объём. Они носились на велосипедах, и Пашка краем глаза ловил, как солнце запутывается в волосах Марины. Ходили на речку — купаться, нырять, брызгаться до синих губ. В лес — за ягодами, за грибами, просто так, без цели, потому что в лесу хорошо и не надо никуда торопиться. Вечерами сидели на крыльце у Серёгиной бабушки, грызли семечки и смотрели, как солнце падает за огороды.
 
Как-то Пашка сразу обратил внимание, что Марина умела слушать. Не так, как слушают из вежливости — кивая и думая о своём. Она слушала всем телом, чуть наклонив голову, и Пашка вдруг ловил себя на том, что говорит больше обычного, что слова находятся сами, что ему хочется рассказать ей то, о чём он даже Серёге не рассказывал.
 
В те годы сельский статус иначе влиял на молодое поколение. В селе советское воспитание проникало в сознание сильнее и строже. Внушало: мальчики и девочки — это одно, единое, дружное. Пионерский отряд, комсомольская ячейка, общее дело. Мы все построены на дружбе, на товариществе, на равных. Никаких полутонов. И Пашка искренне так думал. Он не понимал, что значит «симпатизировать», что значит «нравиться» и как это вообще — смотреть и не мочь отвести глаз.
 
А Марина всё делала как-то по-другому.
 
У неё, в её юном возрасте, уже были женственные манеры — мягкие, плавные, такие, каких Пашка не видел у своих одноклассниц-сорванцов. Она двигалась плавно, как вода в реке, и смотрела на мир из-под своих милых ресниц с какой-то южной, снисходительной хитринкой — с намёком на тайну, которую она знает, а ты ещё нет. Часто, говоря с ним, она будто невзначай касалась рукой его руки — тепло, легко, словно нарочно и в то же время будто случайно. И от этих прикосновений у Пашки внутри что-то переворачивалось, хотя он не мог объяснить, что именно. Комсомольское равенство трещало по швам, стоило ей случайно коснуться его руки. Это не было случайностью одноклассницы, передающей мел. В её касаниях была искра, от которой перехватывало дыхание.
 
Он, воспитанный на книгах о красных партизанах, героев военных лет, не понимал, что с ним происходит. Симпатия? Влюблённость? Эти слова казались книжными, чужими. Но тело понимало быстрее разума. Когда она смеялась, запрокидывая голову, мир вокруг переставал существовать.
 
Южная, рано созревшая красавица — понял Пашка об этом много позже, когда научился видеть то, что в пятнадцать не видел, потому что нечем ещё было видеть. А пока он просто ездил с Серёгой по деревне, и где-то рядом, в пыльном летнем мареве, мелькала среди них эта странная девочка с хитринкой в глазах. И рядом с Мариной Пашка вдруг почувствовал, что их лес, их река и их пыльные дороги — это не провинция, а настоящий, огромный мир, в котором есть место чуду.
 
Лето умирало незаметно. В один из вечеров, когда тени от сосен начали становиться более длинными и синими, а воздух наполнился запахом остывающего песка, Марина объявила:
 
— Через три дня мы уезжаем. Обратно в Ташкент. - и какая-то грустинка ощущалась в её словах.
 
Мир снова сузился до размеров пыльного двора.
 
_____Глава третья. Костёр в лесу
 
Сказала — и будто провела черту. Пашка почувствовал, как что-то внутри словно сжалось, хотя он изо всех сил пытался понять — что именно. Три дня. Всего три дня...
 
В это оставшееся время друзья решили устроить девчонкам настоящий поход в лес. По классике жанра: костёр, картошка, запечённая в углях, какие-то плюшки, собранные по домам. Бабка Серёгина напекла с вишнёвым вареньем, завернула в полотенце. Дед достал из погреба картошку, дал спички и сказал: «Смотрите, лес не спалите. И до темноты вернитесь».
 
Путь лежал через опушку, где воздух был густой от нагретой хвои, где папоротники расступались с тихим шелестом, а тропинка петляла между берёзами, будто лениво тщась от чего-то ускользнуть. Сосны стояли ровно, как колонны в огромном храме, и солнце падало сквозь них длинными косыми полосами. Кроны их смыкались где-то наверху, и в этих лучах висела пыльца, и лесная мошкара, и всё это светилось, как в волшебном фонаре. Пашка не замечал всего этого. Ему просто было хорошо от того, что, вот, они идут, они все вместе, замечательный день. И Марина идёт рядом. И он, Пашка, может деловито забрать у неё в свои руки, пакет с едой, потому что он показался ему тяжелым.
 
Лес в тот день был щедрым и ласковым — где-то далеко отсчитывала кому-то года кукушка, небо синело чисто, как свежая акварель. Слышался шорох — белка бежала за ребятами, перемахивая с ветки на ветку.
 
Нашли поляну у старого пня на берегу извилистой речки. Развели костёр. Серёга, как заправский турист, освободил землю от сухой хвои до самого песка, развел небольшой, но жаркий костер, нанизал картошку на прутья и сунул в угли. Девчонки собирали сухие ветки, младшая носила воду в жестяной кружке, обливаясь и хохоча. Картошка спеклась до чёрной корочки, плюшки разошлись на ура, смех метался меж стволов и гулко стучал о кроны.
 
Солнце садилось. Небо над верхушками сосен стало оранжевым, потом розовым, потом лиловым. Костёр трещал, и искры летели вверх, и гасли, не долетев до звёзд. Они ели картошку, обжигая пальцы, и пили чай из одной кружки, передавая по кругу. Марина сидела на поваленном бревне, подтянув колени к подбородку, и смотрела на огонь.
 
— Знаешь, — сказала она вдруг, — я никогда не видела такого неба. У нас в Ташкенте чистое небо, значит очень жарко. А тут… Тут какая-то приятная синева, цвет чистоты и прохлады.
 
Пашка посмотрел вверх. Небо, огромное по существу, сузилось здесь на поляне до границ, очерченной окружающими соснами. Оно было ещё светлым, но самые яркие звезды и планеты уже проявили себя.
 
— Тут всегда так, — только и смог сказать он.
 
Марина улыбнулась. Той самой улыбкой, с хитринкой. И Пашка вдруг внезапно подумал, что вот бы это небо, и этот костёр, и этот запах дыма, и её плечо рядом — вот бы это никогда не кончалось.
 
А домой возвращались уже в сумерках. Если на полянке было ещё более менее светло, то на лесных тропинках лес резко переменился. Тени стали гуще. Звуки — громче и тревожнее. То треснет ветка под невидимой лапой, то выпорхнет из кустов испуганная птица, и воздух вздрогнет от хлопка крыльев. Лес, что днём казался другом, теперь настораживался, темнел, тянул к ребятам свои длинные тёмные лапы. Из доброго сказочника он превратился в тёмного стража.
 
И Марина прижималась к Пашке. Пугалась каждого шороха. Хваталась за его рукав, за его локоть, за его руку — крепко, по-детски доверчиво.
 
И Пашка в эти мгновения чувствовал, как в груди разворачивается что-то большое и гордое. Вот он, рядом. Вот он может защитить. Вот если что — он не отступит, не бросит, выведет. Ему было хорошо от этого — от ощущения, что он нужен, что на него опираются, что он — опора. Его собственная ладонь, случайно лёгшая на её спину, показалась ему раскалённой.
 
Тогда он ещё не знал, что это чувство — словно пробный камешек, брошенный в воду; не понял, что круги, разошедшиеся от него, будут растекаться по всей его юности.
 
_____Глава четвёртая. Тёплый комок бумаги
 
День отъезда девчонок выдался на редкость нелогичным. Как назло, мать надавала Пашке заданий — полить огород, протяпать картошку ещё раз, принести, отнести, доделать. Будто специально, будто подгадала.
 
А у Пашки внутри что-то с утра билось, как пойманная птица. Ему до дрожи хотелось успеть. Успеть попрощаться. Сам не понимал, зачем, почему так сжимается сердце, но бегал как заводной — быстрее, ещё быстрее, только бы всё закончить и успеть.
 
Успел.
 
У дома Серёгиной бабушки, сосед уже грузил в машину сумки — вещи гостей из Ташкента, которых предстояло отвезти на железнодорожную станцию. Мама Марины суетилась, в который раз пересматривала сумки, пересчитывала что-то, отец курил, стоя у забора. Младшая носилась по двору, снова ловила курицу — ту самую, первую, которую увидела в день приезда.
 
А Марина стояла чуть поодаль, у калитки. В лёгком платье, с сумкой через плечо. Смотрела на дорогу. Молча. Но в этом молчании чувствовалось какое-то продолжение.
 
Пашка подошёл. Они стояли рядом и болтали о чём-то. О чём — уже не вспомнить. Да и не важно, о чём; важно, что рядом, что можно вот так — стоять, говорить, слышать её смех. О том, что скоро в школу. О том, как у них в Ташкенте летом плюс сорок и асфальт плавится. О том, что речка тут, в деревне совсем не такая холодная, как она себе представляла. Обычные слова. Ничего особенного. Но Пашка чувствовал, как время сжимается, как каждая минута утекает сквозь пальцы, как песок.
 
— Хватит прощаться, поехали! — крикнула мама девчонкам от машины.
 
И в эту секунду Марина быстро сунула Пашке в ладонь что-то маленькое, скомканное и горячее, почти обжигающее. Она сжала его пальцы на этом комочке, быстро приблизилась, заглянула в глаза — глубоко, бездонно — и побежала к машине. Не оглянулась.
 
Дверца хлопнула. Мотор завёлся. Машина тронулась, поднимая пыль. Из окна высунулась рука — помахала. Пашка помахал в ответ. Автомобиль покатил по пыльной дороге, и скоро его не стало видно за поворотом.
 
Пашка сел на велосипед. Поехал домой. Как-то тоскливо ему стало. Пусто. Будто из груди осторожно вынули что-то, без чего жить можно, но уже — труднее.
 
Только дома, зайдя в свою комнату, Пашка вспомнил, что всё это время держал в кулаке то, что всучила ему Марина. Разжал ладонь — бумажка. Записка, скомканная в тугой комочек. Маленькая, тёплая, примятая.
 
Сердце, до этого просто стучавшее, вдруг заколотилось где-то в горле. Лихорадочно, дрожащими руками Пашка развернул бумажный комочек и начал читать:
 
«Паша, мне очень понравилось отдыхать летом. Всё было очень замечательно. Хочу тебе сказать, что ты мне очень нравишься. Я буду очень ждать следующего лета, чтобы снова приехать в деревню».
 
Пальцы вдруг стали чужими — горячими, совсем не теми, которыми он привык держать карандаш или удочку. Буквы прыгали. Не оттого что почерк был неровный — оттого что воздух вокруг сжался, как кулак. Пашка принялся заново перечитывать. Он прочитал одно слово, потом другое, потом снова первое — и понял, что дышит слишком медленно, будто боялся, если вздохнёт нормально, магия исчезнет. В груди, прямо под ребрами, что-то ёкнуло — не больно, но так, что хотелось прижаться спиной к чему-нибудь твёрдому и не шевелиться. Весь мир, который минуту назад был знакомым до мелочей — дерево, небо, шум травы — стал вдруг не таким явным и простым. Как будто его подменили ночью, пока он спал. А этот расправленный лист бумаги... Бумажка была настоящей. Внезапно, оглушительно, физически он понял: между мальчиками и девочками существует другая вселенная. И он только что получил туда билет. Но что делать в этой вселенной, как поступать, куда идти, в каком направлении — не знал.
 
Он сидел на своей скрипучей кровати в деревенском доме, с запиской в руке, и за окном было серое небо, и лето кончалось. А внутри него рождалось что-то новое. Неожиданное. Огромное. Как первая трава весной, которая пробивается сквозь мёрзлую землю, потому что ей неважно, что зима была долгой. Она всё равно вырастет.
 
Он сложил записку. Сунул в карман, ближе к груди. И лёг, глядя в потолок. И думал: что же теперь делать? А в голове отчетливо всплывал образ Марины. Её невероятные глаза, которые нельзя было ни с чем сравнить, чуть пухлые губы, которые о чем-то говорили, и Пашка отчаянно пытался разобрать эти слова.
 
_____Глава пятая. Первое письмо
 
Осень пришла резко, ударив первыми заморозками. Листья на берёзах пожелтели и полетели, и деревня запахла мокрой землёй и дымом из печных труб. Пашка пошёл в школу. Сел за свою парту, у окна, и слушал, как учительница говорит что-то про алгебру, про дроби. А он смотрел в окно, на голые ветки, на серое небо. Он постоянно думал о записке в кармане, которую перечитывал каждый вечер, перед сном, и клал под подушку, чтобы не потерять.
 
И однажды, посреди обычного урока, его будто озарило — внезапная, очевидная мысль, за которую он даже ругал себя: ну как, как он не догадался раньше! Ведь у каждого человека есть адрес. Ташкент, улица, дом. И есть почта.
 
Он подошёл к Серёге:
 
— Слушай, а ты можешь спросить у бабушки адрес Марины в Ташкенте?
— Могу, — спокойно ответил Серёга. И, слегка прищурившись — А зачем тебе?
— Да так… — Пашка пожал плечами и почувствовал, как у него горят уши.
 
Адрес, конечно же, был. В тот же вечер, быстро-быстро сделав уроки, Пашка сел писать Марине письмо. Первое письмо в жизни — настоящее, от сердца. Писал долго, зачёркивая слова. Писал, что её откровение было для него полной неожиданностью. Что оно перевернуло весь его мир. Что он тоже почувствовал к ней что-то большее, чем просто симпатию, — он этого боялся произносить, но слова сами ложились на бумагу. Что он будет ждать следующего лета с нетерпением. Что лес, и костёр, и картошка в углях — это теперь для него не просто воспоминание, а что-то святое.
 
Нашёл дома конверт, аккуратно сложил в него листок с письмом и стремглав сбегал на почту, бросил письмо в синий ящик. Долго стоял у ящика, думая о том, как теперь с ним будет. Завтра приедет синяя почтовая машина, отвезет его туда, откуда оно продолжит свой путь. Путь к той, которая появилась в его жизни так внезапно, что было страшно. Страшно не от самой ситуации. А от того, что вдруг это всё порыв, игра, и что тогда делать?
 
Две недели. Две недели ожидания, две недели надежды. Пашка проверял ящик каждый день. По два раза. Утром и вечером. Перетряхивал отцовские газеты, в надежде, что почтальонка нечаянно засунула письмо между газетных страниц. И однажды в ящике появился он - конверт. С ташкентским штемпелем.
 
Он бежал с ним к себе в комнату, как со святыней. Боялся вскрыть. Но вскрыл. И прочитал. И понял, что всё хорошо. Что она тоже ждала. Что она тоже думала. Стало безгранично тепло на душе.
 
С этого момента и началась переписка. Долгая, неторопливая, заполняющая месяцы до какого-то далёкого, смутно нарисованного в воображении лета.
 
_____Глава шестая. Почта на двоих
 
Письма шли по две недели. Две недели — туда, две недели — обратно. У каждого письма была своя долгая дорога. Пашка словно ощущал, как письмо лежит где-то в почтовом вагоне, среди других писем, вагон катит по полям лесам, пескам. Время обрело физическую тяжесть.
 
Иногда, когда Пашке давали деньги на кино, он не шёл в дом культуры, а покупал конверт с пометкой «Авиа». Авиа — это волшебное слово; такие письма летели быстрее, меньше недели. Пашка верил и тратил свой кинематографический рубль не на экран, а на попытку сокращения расстояний. Это была единственная роскошь, которую он мог себе позволить.
 
Внезапно он обнаружил в себе то, о чём не подозревал, — дар писать. Слова складывались сами, находили друг друга, как будто всегда были готовы запеть. Он описывал ей свою жизнь. Как выпал первый снег. Как дед Серёгин чинит сани. Как пахнет печной дым по вечерам. Как озеро за огородами замёрзло и теперь по нему можно ходить, кататься на коньках. Описывал закаты, когда небо над лесом становится цвета спелой вишни. И иногда, сам от себя не ожидая, выплёскивал стихи — неумелые, наивные, корявые, но честные до самой луны.
 
Вся переписка была в нежной манере. Марина рассказывала, как учится, чем занимается, что скучает. Пашка отвечал, рассказывал о своих делах, об учебе, о том, как ждёт нового лета.
 
Слова «любовь», «любимая» в письмах ещё не появлялись. Но Пашка уже понимал, что они необходимы. Что они уже висят в воздухе между строк, тяжёлые, как грозовые тучи. Но не решался. Боялся. Боялся спугнуть то, что уже было. Боялся, что Марина сочтёт эти слова преждевременными, поймёт как-то не так, по-другому. Это был для него некий край обрыва. И Пашка балансировал. Знал, что не упадёт.
 
Он решил: вот приедет Марина летом — и скажет всё сам, глаза в глаза. Иногда его смущала разница в возрасте. Даже не столько разница, а сам возраст. Ему будет шестнадцать, ей — четырнадцать. Костлявая арифметика юности. Но любовь не спрашивает сколько вам лет. Она просто приходит и поселяется. Тихо ложится на подоконник и ждёт вместе с теми, к кому приходит. Как ветер в ветвях — не спрашивая разрешения у леса.
 
_____Глава седьмая. Лето, которого не случилось
 
Началось следующее лето. Пашка готовился. Придумывал, как встретит, что скажет, как посмотрит. А потом пришло письмо, и вместе с ним пришла новость, обложившая его тоской, как туча обкладывает небо перед грозой:
 
«В этом году мы не приедем. Папу не отпустили с работы».
 
Пару дней Пашка провалялся на кровати, глядя в потолок. Ему казалось, что из его жизни вырезали какой-то самый важный кусок. Ходил сам не свой, смотрел в одну точку, и лес за окном казался ему чужим и ненужным. Настоящее, густое, солёное страдание, какое бывает только в юности, когда мечта вдруг оказывается невыполнимой по чужому расписанию.
 
А потом до него дошло: этим ничего не изменишь. Горевать — не значит добиться. По письму Марины он понял: ей тоже грустно. Так же грустно, как ему.
 
И тогда он решил просто поддерживать её. Писать тепло, надёжно, ровно. Осмелев, стал употреблять в письмах слова, которые показывали, что он — больше, чем просто симпатизирует. Осторожно, как ходят по тонкому льду, пробирался к самому главному слову. Слова «моя хорошая, моя красавица» жгли пальцы, но ложились на бумагу легко. Она принимала эти слова, но сама ещё не употребляла их.
 
И снова пошла переписка, и снова потянулось ожидание — длинное, терпеливое, как паутина, всё тянущееся к чему-то впереди. Бесконечное, как сибирская зима.
 
_____Глава восьмая. Выпускной год
 
После лета наступил выпускной год в школе. Последний класс. И тут всё стало валиться из рук.
 
Учиться надо было, готовиться к выпускным экзаменам, а в голову лезло всё, кроме учебников. Экзамены, выпускной, институт — всё это шло по инерции, как по накатанной, а Пашку куда-то уносило, куда-то вперёд, туда, где мерцал далёкий свет каких-то смутных надежд. Предполагалось будущее в сельхозинституте. Так решили родители, так обставлялась жизнь. Папина мечта, мамина гордость.
 
Но... Экзамены сдал нормально. Выпускной отгуляли. Пьяный не от вина, а от окончания некоего жизненного этапа. Вальс в школе. Белая рубашка, которую мама гладила три раза... И пустота внутри. Потому что её не было рядом. Только в строчках писем, которые стопкой прятались между книг на полке.
 
А потом — вступительные экзамены в институт. И провал.
 
Провал. Короткое, обидное, тяжёлое слово, которым били по мечтам. Баллов не хватило, чтобы поступить в институт. Обида родителей была густой, как осенний туман. Тяжёлой, свинцовой. Они смотрели на сына, и в их глазах читалось: «А кому мы говорили - учи, сиди, зубри».
 
В тот же год родители решили расстаться с селом. Переехать совсем в другой райцентр. Перспектив в деревне больше не было, а на новом месте обещали работу и жильё.
 
Пашка не поехал с ними. Он остался один на пепелище своего детства.
В институте тех, кто провалил вступительные, «караулили» представители других учебных заведений — техникумов и училищ. Вербовали, подхватывали, уводили. Пашку подхватил техникум — бухгалтерский, в ещё более дальнем райцентре.
 
Было грустно. От всей этой ситуации. От всего сразу. Провал, переезд, неясность пути. Детство закончилось не так, как хотелось бы.... Марина. Письма, письма... Они, конечно, были самым светлым пятном в текущем моменте, но хотелось другого. Хотелось глаз напротив, хотелось слов уже ненаписанных, хотелось ощущения прикосновений, хотелось восхищения от того, что она просто здесь, с тобой.
 
Но внезапно появилось то, от чего затрепетало сердце, как мотылёк над костром. Забылись все неудачи, обиды и предстоящие перемены, отодвинулись на задний план.
 
Марина написала: «Билеты куплены. Скоро буду».
 
_____Глава девятая. Та самая ночь
 
Она приехала. И Пашка не то, чтобы не узнал её, он просто окончательно понял, что за человек сегодня приехал.
 
Из подростка Марина превратилась в девушку. Красотка. Стройная, изящная, с плавными линиями плеч и бёдер, с этими красивыми южными глазами, в которых теперь жила тайна. Не та девочка-подросток, что в сумерках хваталась за его рукав, а кто-то новый, взрослый, с улыбкой, от которой Пашке становилось и тепло, и страшно одновременно. В ней было что-то от жгучего солнца, от минаретов и шумных базаров, от чего-то недоступного и потому желанного. А улыбка! Она просто пьянила без вина, просто поднимала над облаками и мягко опускала в море обожания и зарождающейся большой любви.
 
Дни летние летели как стрела, выпущенная из лука. Гуляли до поздней ночи, пока над крышами висела россыпь звёзд и мир казался им принадлежащим целиком и полностью. И, да! Первый поцелуй - он случился. Целовались так отчаянно, словно пытались за две недели прожить те два года разлуки, — жадно, взахлёб, до головокружения. Слова были уже не нужны — всё было сказано и написано.
 
И вот, уже перед самым её отъездом, она привела Пашку в дом подруги. Посидели, поговорили. А потом Марина сказала, что уже поздно и можно переночевать тут, — подружка всё равно ушла к своей бабушке.
 
Марина молча, без суеты, расправила постель. И посмотрела на Пашку. Позвала взглядом. В этом взгляде было всё: и южный, обжигающий темперамент, и доверие, и вопрос, и какая-то обречённая решимость.
 
Легли одетые. В обнимку. Целовались почти всю ночь — долго, нежно, не отпуская друг друга, пока за окном не начинало светать и петухи не запели в соседнем дворе. Пашка понимал, осознавал, знал, зачем всё это было организовано. Понимал, для чего вся эта ситуация. Его душа бешено трепетала. Но он не мог. Не смог переступить свои внутренние убеждения.
 
Он был воспитан в ощущении, что такие события должны случаться только с теми, кто уже всерьёз решил пожениться. Ну, а сейчас? Какая женитьба?! Только-только окончена школа, впереди неизвестно что, смутный туман будущего. Нет, впрочем, было понятно: надо чего-то добиться в жизни, чтобы Марине не было за него стыдно. Чтобы он мог сказать: вот, я чего-то стою. Да и возраст у неё самой ещё… мал. А там, в её непонятном Ташкенте, последствия одной ночи могут сломать ей жизнь.
 
В эту ночь ничего не случилось.
 
Они лежали в обнимку, и Пашка чувствовал, как бьётся её сердце — так же быстро, как и его. Она прижалась к нему, горячая, пахнущая степными травами. Возможно, Марина что-то поняла. Возможно, её горячий южный темперамент желал именно настоящей развязки. Но она не настаивала. Просто прижималась к нему и дышала ровно, и в этой аккуратной близости было больше, чем в любых словах.
 
Оставшиеся пару дней до отъезда всё также были наполнены нежностью и любовью. Тихой, бережной, как цветок, который держат в ладонях и боятся сжать. А на прощанье Пашка пробормотал что-то такое:
 
— Приезжай на следующий год. И всё получится.
 
Он сам не знал, что обещал этим «получится». Просто сейчас он видел её взгляд. В котором была какая-то тень безысходности и покорности обстоятельствам
 
Она уехала к себе домой. Пашка уехал в техникум.
 
_____Глава десятая. Тишина
 
Пошли месяцы учёбы. Переписка между ними постепенно замедлялась по времени. Письма приходили реже, паузы становились длиннее — хотя содержание оставалось таким же, наполненным любовью и нежностью. Просто расстояние, дороги, время… размеренность разрасталась сама по себе, незаметно.
 
На следующее лето Марина снова не приехала в деревню. Пашка тогда записался в стройотряд и уехал на Северный Кавказ — туда, где горы касаются неба, и где, казалось, можно отвлечься и не думать. Трудиться, зарабатывать. Работал на консервном заводе, постигал технологию изготовления кабачковой икры, соков, пюре, варенья. Общался с ребятами из стройотряда.
 
Возраст к тому времени уже полностью дал о себе знать. Девушки, окружавшие Пашку, явно проявляли интерес к его личности. Девушек вокруг было много — просто потому, что техникум был бухгалтерский, и в подавляющем большинстве студентов составляли девчонки. Были и те, которые смотрели на него с интересом, где-то смеялись чуть громче, где-то касались руки чуть дольше положенного. Пашка отмечал про себя красивых и симпатичных — как отмечают красивые картинки в альбоме, мельком, без задержки. Но продолжал любить ту самую девочку лета, которая первой открыла ему чувства, как открывают дверь в неизвестную комнату.
 
А потом наступил момент, когда письма от Марины перестали приходить. Просто перестали — и всё. Как перестаёт идти вода из крана. Как замолкает птица.
 
Пашка всё с той же регулярностью отправлял свои послания. Но ответов не было. И сам поток его писем постепенно начал иссякать — как вода сходит с высохшего русла, когда долго не идёт дождь. Пока не стали редкими каплями. Тишина была красноречивее любых слов.
 
_____Глава одиннадцатая. Звонок в Ташкент
 
После окончания техникума Паша поехал работать в райцентр, куда переехали его родители. Жизнь вошла в свою колею — рабочую, деловую, размеренную.
 
Писать Пашка перестал. Но не потому, что погасли чувства. Просто давила душу та самая неизвестность, и в её тумане терялся смысл отправлять письма, на которые нет ответа. Но однажды его посетила шальная мысль. А что, если найти номер домашнего телефона Марины? Ну мало ли. Вдруг он есть. Ведь есть адрес, фамилия есть, имена родителей Паша знал. У них не может не быть телефона.
 
Узнав на почте телефонный код Ташкента, он решил провернуть такую затею — стал звонить просто на любой номер, наугад. Это было похоже на взлом реальности. Он набирал случайные номера, объяснял что-то сонным людям. Кто-то посылал его к чёрту, кто-то бросал трубку, кто-то просто ничего не обещал. Но Пашка всё равно звонил, объяснял, просил.
 
Через неделю нашёлся человек. Взрослая женщина-узбечка, которая, выслушав его, сказала: «Подожди, парень. Я постараюсь помочь». И ведь помогла! Телефон был найден.
 
Ещё неделю Паша настраивался на звонок, как на прыжок в холодную воду. Собирался с духом. Репетировал. Сердце колотилось так же, как в пятнадцать лет. А потом просто снял трубку и набрал номер.
 
Гудки. Один. Два. Три. Четыре.
 
Трубку взяла сама Марина. Голос изменился, стал ниже, взрослее, но интонации — те самые. С нежностью. С хитринкой.
 
— Паша, это ты? — спросила она так, будто он вышел в соседнюю комнату.
 
Из разговора выяснились события, о которых Паша, конечно же, знать не мог. Самая главная, «ударная» во всех смыслах новость: Марину выдают замуж.
 
Слово «замуж» прозвучало спокойно, почти буднично. Как будто она сообщила, что купила новый свитер. Но в голосе была такая пустота — не грусть, не обида, а именно пустота, как комната, из которой всё вынесли. Пашка сидел, вжавшись в стул, и телефон жгло в руке, будто его держали бы у костра. Он хотел сказать что-то — удивиться, поздравить, спросить «за кого?» — но язык не слушался. Во рту было сухо, как летом в июле, когда дожди пропустили. И он просто стоял и молчал, а Марина тоже молчала, потому в этот момент ещё острее ощущалось, что между ними теперь были годы, люди, решения — всё то, что нельзя отменить одним словом. Вот почему не было писем. Обрубили, как обрубают ветку, закрыли за забором её недавнюю свободу.
 
— Как замуж? — не понял Паша. — Тебе же ещё и восемнадцати нет.
 
— Так получилось, Паша, — сказала Марина устало. — Когда родители решают. А родители решили выдать меня за того, кого выгодно — что-то там по папиной работе.
 
И добавила, будто не хотела говорить, но произнесла:
 
— Когда я была в деревне в последний раз, этот парень, жених, знал, что мы с тобой там ждём встречи. Он мне угрожал даже.
 
Пашку захлестнуло негодованием. Горьким, горячим, как кипяток:
 
— Давай я приеду! Разберусь. Может тебе уехать оттуда?
 
— Не надо, — тихо сказала Марина. — Ты ничего не решишь. Тебя тут просто прибьют, и всё.
 
И по голосу её Пашка понял, безжалостно и ясно, что время той влюблённости безвозвратно ушло. Ушло, как уходит последний поезд ночной станции, — медленно, неотвратимо, оставляя после себя глухой стук колёс. Остались только камни воспоминаний, обточенные течением времени. Смирение с южной реальностью, увы, побеждало в этой ситуации. Возможно, чтобы избежать большей трагедии.
 
_____Глава двенадцатая. Последняя новость
 
Через год он снова решил позвонить. Набрал тот самый номер. Трубку взяла сестра Марины. Та самая хохотушка, которая ловила курицу.
 
И сообщила ещё более сокрушительную новость: Марины нет дома. Она у мужа, и вообще она беременна. Скоро родит.
 
Пашка положил трубку. И долго сидел неподвижно, глядя в одну точку. Жизнь вокруг шла, шумела, работала — а в нём что-то окончательно замолчало, закрыло за собой тяжёлую дверь.
 
.....
 
Шли годы. То медленные, как осенняя вода, то стремительные, как самолёт, несущий высоко в небе чьи-то срочные письма. Появился интернет, появились социальные сети. Мир сжался до размера экрана. Пашка давно был женат — и женат, надо сказать, счастливо, воспитывал сына и дочь. Жизнь всё равно сложилась, пройдя изгибы и пороги, потекла по своему руслу.
 
Но какой-то незакрытый момент его жизни всё одолевал сознание. Словно шрам, который не болит — но о котором нельзя не помнить. Словно заноза, которую не вытащить. Почему-то Пашке хотелось всё-таки для себя выяснить: любила ли Марина его по-настоящему? Или всё это было таким внутренним протестом — против родителей, которые за неё всё решили? И что действительно она хотела в ту ночь, когда они лежали рядом, — что на самом деле значил тот взгляд, которым она позвала его?
 
_____Глава тринадцатая. Вопросы и ответы
 
Однажды в одной из социальных сетей Марина нашлась. Живая цифровая страница, а под ней — столько лет жизни. Повзрослевшее, но сразу же узнаваемое лицо. И, главное - те же глаза! Глаза всё те же. С хитринкой.
 
Пашка задал ей все свои вопросы. Все незакрытые, все давние, все накопившиеся за годы. Спросил и про то самое — про ночь, про чувства, про истину. Хотя перед этим всё равно долго думал - надо ли? Удобно ли? Есть ли смысл для неё ворошить годы юной влюбленности.
 
К тому времени выяснилось, как сложилась судьба Марины. Она родила мужу двоих детей. На поверку вышло, что замужество, устроенное родителями, и быть не могло для неё спасением — скорее, наоборот. Перекати-поле.
 
К воспоминаниям о подростковой юности у Марины было уже философское, умудрённое восприятие.
 
Да, она действительно чувствовала симпатию к Паше в то время. Настоящую. Не протест. Не игру. Да, она благодарна ему зато, что он не воспользовался её порывом в ту ночь. Потому что иначе последствия могли быть вообще непредсказуемы. Для неё. Там, в Ташкенте, где честь девушки — не её личное дело, а дело окружения и пристального внимания.
 
«Ты спас меня, Паша. Спас тем, что ты был в моей жизни. Я проживала эти мгновения с тобой, понимая, что дальше будет неизвестность. Будет не та жизнь, которую хотела я. Полная неизвестность от которой нельзя избавиться».
 
Каждому из них было что осмыслить. С высоты прожитых лет каждый наконец-то разглядел, как и что было в те далёкие годы. Что было настоящим, а что — лишь отсветом. Для них двоих их прошлое — это была не страница, которую можно перечитать, а письмо, которое можно только сжечь или сохранить, но не переписать.
 
Общение, конечно, больше не задалось, не развилось. Рассказали друг другу о себе — и замолчали. Как два человека, которые долго шли по разным дорогам, встретились в маленьком отрезке времени на перекрёстке, кивнули друг другу — и разошлись каждый своею дорогой
 
_____Глава четырнадцатая. Тишина в сети
 
Однажды Пашка заметил, что страницы Марины в соцсетях перестали быть активными. Не обновлялись фото, стена событий пустая. Он подумал: может, просто перестала вести. Может, просто не заходит.
 
А от бывших односельчан, случайно, до него дошла весть, о которую спотыкается всё.
 
Марина покинула этот бренный мир. Внезапно. Быстро. За несколько месяцев.
 
Пашка сидел на кухне. Вечером. Жена уже спала. Дети спали самым настоящим беззаботным сном. За окном была ночь. Тихая, звёздная, как та, в деревне, много лет назад. Он сидел и смотрел в окно. И чувствовал внутри не горе. Не отчаяние. А что-то другое. Тихое. Светлое. Грустное, но светлое. Как последний луч солнца, который ложится на воду перед тем, как солнце сядет.
 
Где-то там, за тысячи километров, в Ташкенте, оборвалась жизнь — та самая жизнь, которая когда-то казалась ему бесконечной, как лето.
 
Он внезапно поймал себя на мысли, что не может вспомнить - куда подевался тот самый бумажный комочек. Он исчез безмолвно. Но Пашка помнил каждое написанное слово. Каждый завиток почерка. Наизусть. Как молитву.
 
«Паша, мне очень понравилось отдыхать летом. Всё было очень замечательно. Хочу тебе сказать, что ты мне очень нравишься...».
 
Он вспомнил лес. Костёр. Картошку в углях. Как она прижималась к нему, когда трещала ветка. Как сунула в руку скомканную записку и побежала к машине. Как они целовались всю ночь, не решаясь на большее. Как он писал письма и эти конверты с пометкой «Авиа». Как звонил наугад, на любой номер, и просил незнакомых людей помочь.
 
Всё это осталось. Всё это было. И никуда не делось.
 
.....
 
Ещё один момент остался в Пашкиной душе, как незакрытая тема. Ещё при жизни Марины, совсем незадолго до её ухода, Пашка в переписке узнал, что она приехала в ближайший к нему город к кому-то в гости. «Я желаю тебе хорошо отдохнуть и ни о чём не думать» - написал он ей тогда. И Марина ответила: «Спасибо, я так и делаю, отдыхаю хорошо. Просто написала, может у тебя что-то ёкнет». И до сих пор на душе у Пашки сидит это противное чувство - чувство проявления слабости, раз он не решился поехать на встречу. Конечно же у Пашки ёкнуло, откликнулось, заволновалось всё внутри. Но мог ли он? Ведь таким образом Пашка и прямо, и косвенно предавал свою жену, с которой у него настоящие долгие годы счастливой жизни.
Переживать — нормально. Когда горюешь не о «проступке», а о несостоявшейся встрече, о том, что не сказал что-то важное, не попрощался так, как хотелось. Но мог ли Пашка знать, что жизнь разлучит их ещё вот так, физически? Это боль утраты, а не приговор.
 
Пусть эта повесть останется, как неотправленное Марине письмо. В ней можно сказать всё, даже то, что так и не было сказано. И оставить себе право любить память о ней, не чувствуя себя виноватым перед теми, кто сейчас рядом. Пашка любил двух женщин по-разному и в разное время. Это не делает его предателем. Это делает его человеком.
 
_____Эпилог. О ждущих лета
 
О чём эта повесть?
 
Эта повесть о первой любви. О той, что приходит однажды и не спрашивает ни возраста, ни согласия, ни разрешения. О той, которую можно нести сквозь годы ожиданий — даже если ожидания не оправдываются. О той, что приходит тихо, как кошка, и садится где-то под рёбрами, и ты даже не сразу замечаешь, что она там. А когда замечаешь — уже поздно. Она уже живёт в тебе. И выгнать её нельзя.
 
Эта повесть о том, как по-разному всё происходило в те времена — когда письмо шло две недели, когда звонок в другой город был событием, когда чувства были медленнее, глубже, основательнее — как деревья, которые растут десятилетиями. И как всё происходит теперь, когда у каждого в кармане — собеседник, все всегда на связи двадцать четыре часа в сутки, и расстояния съёжились до размеров экрана. Когда мы разучились ждать. Но не разучились любить.
 
Эта повесть о том, что расстояние — это не километры. Расстояние — это когда один решил за двоих. Когда чужие решения сильнее собственных чувств. Когда чья-то воля обрубает ветку, на которой ты сидел и смотрел в небо.
 
И про то, как важна доброта. «Спасибо» от Марины за ту ночь, когда ничего не случилось, — это не про сожаление, а про благодарность. За то, что кто-то однажды поступил не так, как хочется телу, а так, как требует душа.
 
Ещё эта история о лесе. О том, что днём он друг, а в сумерках — настораживается. О том, что в жизни, как в лесу, есть светлые поляны и глухие чащи, и надо уметь пройти и то, и другое. Лес остаётся лесом, даже когда в нём темнеет. Любовь остаётся любовью, даже когда она не находит продолжения.
 
И о главном: как важно уметь пережить все обстоятельства — и разлуки, и неоправданные надежды, и чужие решения, — но при этом сохранить добрую память. Память о событиях. Память о чувствах. Не ожесточиться. Не обвинить. Не забыть.
 
Ведь первая любовь — это не всегда та, с кем ты остаёшься. Это та, с кем ты впервые учишься видеть красоту мира. И даже если человек уходит — в другую жизнь, в чужую судьбу, в вечность, — остаётся способность любить. Как остаётся в лесу тропа, по которой когда-то ходили двое, и которая всё ещё ведёт к свету.
 
Трагедия — это когда умирает надежда. Здесь надежда просто выполнила свою функцию — она грела двоих людей много лет. Не позволяла оступиться в жизни. Время забирает людей, но оно бессильно перед памятью, если эта память светла.
 
О том, как одна маленькая девочка с хитринкой в глазах однажды сунула пятнадцатилетнему пареньку скомканную тёплую бумажку — и тем перевернула его мир.
 
И пусть мир тот с тех пор перевёрнут и по-прежнему стоит на своём месте — в нём теперь навсегда живёт одно тёплое, южное, почти забытое лето.
 
Лето — это не время года. Это место. И туда можно вернуться, если закрыть глаза.
Посвящается каждому, кто когда-то нашёл в кармане записку, которую не забыл до сих пор. И для кого лето - это не просто время года, а время новых ощущений, нового этапа, осмысления.
0
В маленькой мастерской на чердаке жил Художник. У него было много красок. И, хотя Художник больше всего любил простой карандаш, он прекрасно понимал, что настоящий рисунок не должен быть черно-белым. Каждое утро он садился за стол и рисовал мир, в котором хотел бы жить: мир, где нет серости и скуки.
 
Однажды он заточил грифель особенно остро и провел первую линию. Это была извилистая тропинка. Она побежала по листу бумаги, словно ручеек. Художник улыбнулся и добавил траву — густую, изумрудную, которая пахла летом.
 
— Пусть здесь будет холм, — прошептал он, и холм послушно поднялся.
 
Вскоре на бумаге расцвело дерево с пышной кроной. Под его сенью захотелось отдохнуть. И тогда Художник нарисовал двух друзей.
 
Сначала появился Мальчик. У него были золотые волосы, похожие на спелую пшеницу, и зеленый костюм, напоминающий о лесах. Он появился не один. Рядом с ним, виляя пушистым хвостом, сидел Лис. Это был не просто зверь, а верный друг, который умел слушать тишину и понимать слова без слов.
 
— Нам нужно немного волшебства, — сказал Художник и провел ластиком по небу, оставив место для тьмы, а затем рассыпал по ней миллиарды звезд.
 
Он нарисовал огромную планету с кольцами, которая висела в небе, как маяк для всех мечтателей. Планета была такой близкой, что, казалось, до нее можно дотянуться рукой.
 
Но самое главное чудо Художник приберег напоследок. Он нарисовал в воздухе прозрачные сферы. Они были похожи на мыльные пузыри, но внутри них светились искры.
 
— Что это? — спросил Мальчик.
 
— Это мечты, — ответил Художник. — Красная — это смелость, желтая — радость, синяя — мудрость, а оранжевая — теплота дружбы. Возьмите их с собой, когда пойдете открывать для себя новые места.
 
Мальчик и Лис смотрели на парящие шары, завороженные их светом. Птицы в небе кружили вокруг них, словно танцуя вальс.
 
Художник откинулся на спинку стула и посмотрел на свое творение. Грифель карандаша все еще касался бумаги, оставляя тонкую тень на тропинке. В этот момент он понял главный секрет: чтобы нарисовать настоящую сказку, не нужно много красок. Нужно лишь верить, что мир, который ты создаешь на бумаге, все-таки существует где-то далеко-далеко.
 
Он поставил карандаш и улыбнулся. Теперь у Мальчика, Лиса и их маленькой планеты была своя история. А тропинка, которую он только что нарисовал, вела их вперед — к новым приключениям, которые еще только предстояло придумать.
0

Письмо

26.10.2026
Когда бессмысленно скрывать
Все чувства за своим молчаньем,
Я Вам обязан написать,
Хоть и не связан обещаньем
Делиться искренностью с Вами.
Но, всё же, я хочу словами
Сказать о том, что Вы прекрасны!
Вы знать не можете, как властны
Вы надо мной. Мне остаётся
Себя ещё раз убедить,
Что Вам другой уже не быть,
Что Богом красота даётся,
Как милость, далеко не каждой.
И Вам она дана однажды.
 
Я Ваш уж чувствую вопрос:
Кем же дано мне это право -
Судить о красоте всерьёз?
(И Вы в своём вопросе правы!)
Никем… Но ведь не в этом суть.
Пусть не сейчас - когда-нибудь
Вам скажут всё равно об этом.
И быть для этого поэтом
Не обязательно. Всё просто -
Достаточно всего лишь раз
Мне было посмотреть на Вас,
Чтобы с высокого помоста
Судить о Вашей красоте,
Как о желаемой мечте.
 
Мне тяжело предполагать,
Что Ваша нежная рука,
Увы!, не мне принадлежать
Должна… © Но я, пока,
Не стану ревностью томиться -
Душа велит мне Вам открыться
Во всём, пока Вы благосклонны
К моим словам неискушённым.
Теперь Вы строгий мой судья,
Судьба моя от Вас зависит.
Убить себя или возвысить -
Сие решать не в силах я.
Ваш приговор, я обещаю,
Пока я жив - я оправдаю.
 
Чем дальше мы, тем всё труднее
Чужие чувства нам проверить.
Но если Вы душой сильнее,
То Вы мне можете поверить.
Я за слова свои в ответе -
Вы мне дороже всех на свете.
И смысла нет уж всё таить…
Я Вас не мог не полюбить…
Я понимаю - это сложно
Всё слышать именно сейчас.
Но я готов ещё не раз
Вам повториться, если можно.
Тогда лишь смысла в этом нет,
Когда - молчание в ответ.
0
***Евгений, милый наш приятель,
Вернувшись из глубин веков
Он не поэт и не писатель -
Один из нас он, чудаков,
Живущих днем одним-единым,
Не слишком гнущих свою спину,
На благо Родины своей
Среди просторов и полей.
Он просто жизнь свою живет:
И выпить может, и подраться
За ножку даме подержаться,
И даже в ванной он поёт.
Стремлений нет, одни лишь планы
Не стать обратно обезьяной.
 
Нелепо думать о грядущем,
Когда о прошлом ты забыл.
И доверять кофейной гуще,
Когда твой кофе уж остыл -
Ещё бессмысленней и хуже.
И мы поэтому не дружим
С людьми, не знающими нас
Но всё равно мы каждый раз
Ещё надеемся на чудо.
... А в доме хаос не проходит.
Кто-то приходит и уходит.
Всё та же грязная посуда...
И в том искусственном аду
Сижу. Курю. И счастья жду.***
 
Итак, она звалась Лукерья.
Теряясь в смуте городской
И умирая от похмелья,
взирая на людей с тоской,
она влачит существованье.
Мужского жаждет так вниманья,
Кольцо на пальце получить
и брак законный заключить
отчаянно желает вновь.
Но похоть у людей в душе,
И "чувств" фальшивое клише
Да, мир жесток. Где в нём любовь?
На счастье уж надежды нет
Весь мир - театр, где пьесы - бред.
 
в деревне баня и шашлык
увы, поднадоели тоже
собак суровых лай и рык
сосед в окне с небритой рожей..
дороги нет и нет инета,
холодный привкус злого лета
комар при этом бдит,
не спит - ужалить норовит
 
***Проснувшись с раннею зарёю,
Лукерья, подоив всех коз,
Вилами где, а где метлою
Сгребла за козами навоз.
И так день ото дня. Присела.
Под нос чего-то себе спела.
Решила - больше так нельзя!
Бесперспективная стезя
Светила в жизи её скучной.
О будущем решила рассуждать
(Ведь ей ещё желательно рожать):
Во-первых - нЕбыть такой тучной.
В процессе деланья детишек
У сеновала может рухнуть крыша.***
 
"Мой дядя самых честных правил,(с)
А всех нечестных рихтовал.
По найму труд давно оставил
Девайс ремонтом промышлял.
Его пример другим наука (с),
Ведь, босс всегда такая «штука».
Зудит-гундит и день и ночь…
Нет, чтоб финансами помочь.
Глобальные всё строит планы,
Как заработать миллион,
А, может больше хочет он?
Утрамбовать себе в карманы.
Забрал бы он себе их в гроб
Жлоб, му дозвон и «баобоб».
 
Так думал перед монитором
Весьма успешный программист
Просматривая беглым взором
Так называемый прайслист.
В котором нынче на досуге
Он изложил свои услуги.
И размышлял, где б разместить,
Чтоб больше рынка охватить.
Он был талантлив без сомнений
Немножко хакерство любил.
Но в том, что Дональд победил
Увы, не виноват Евгений.
Про дам, вино и сеновал
Наш юный друг и не мечтал.
 
Мы все учились понемногу©
Firefox от Хрома отличать,
И как найти в инете прогу,
И как её к себе скачать.
Компьютер – тёмный лес для многих.
Доходит часто до смешного
Чтоб заменить себе Винду
Клиенты мастера зовут.
А Женя с техникой на ты
Всё установит аккуратно,
Клиенту разжуёт понятно,
Покажет USB порты.
Чтоб каждый юзал без проблем
И стал бы вирт доступен всем.
 
***И вот, в порядке первой пробы,
Продав овец из первых рук,
Лукерья в город едет, чтобы
Купить в деревню ноутбук
(Она давно о нем мечтала
И книги нужные читала,
И мышку трогала рукой).
...С покупкой прибыла домой.
Модем-Билайн...Инет - не пытка..
И вот он - этот самый сайт,
Где наш Евгений byte by byte^
Вбивал туда свою визитку.
Узрив лучистость его глаз,
Лукерья втюрилась тотчас.***
 
Я Вам пишу, мой хакер Женя.
Чтоб вас в деревню к нам позвать
Приедьте к нам в любое время
Мне по настройкам подсказать.
Ко мне, простой крестьянской даме
Хоть каплю жалости храня
Вы не оставите меня(с)
Сначала я сама хотела
Освоить этот ноутбук,
Но он мне валится из рук.
Я от него прям вся вспотела.
Хоть редко, хоть в неделю раз(с)
Хочу в деревне видеть вас.
Мечтаю слушать ваши речи,
Вам глазки строить, а потом
Смотреть порнуху под кустом
И ноги вам сложить на плечи.
Но говорят вы нелюдим?(с)
Без вас в деревне очень скучно.
А мы способны на интим,
Но в одиночку не сподручно.
Когда вы посетите нас
В глуши забытого селенья?
Я так страдаю тут без вас !
И вся горю от возбужденья.
Я приготовила варенья,
Чтоб с тела вашего слизать.
Держу сгущёнку на «уловку»
Потом запрыгну сверху ловко
И долго буду не слезать.
Другому никому на свете
Бутон свой не доверю я
О Женя, я не в интернете,
Я и в реале вся твоя!
Под звёздами на сеновале
Покувыркаемся с тобой.
Еще пароль мой не взломали.
Ты самый первый хакер мой…
.................................................
Ты мой коварный искуситель,
А по компьютеру учитель
Настроить Вайбер помоги
Тебе ведь это всё простое,
А у меня кипят мозги
От этих долбанных настроек.
Свою судьбу и ноутбук
Отныне я тебе вручаю ©
И ты теперь мой лучший друг
Твоей защиты умоляю
Вообрази: я здесь одна,
Никто меня не понимает,
Рассудок мой изнемогает,
И молча гибнуть я должна.
Я жду тебя: единым взором
Надежды сердца оживи
Иль сон тяжелый перерви,
Увы, заслуженным укором!
Кончаю! Страшно перечесть...
Стыдом и страхом замираю...
Но мне порукой ваша честь,
И смело ей себя вверяю...©
 
увы, на всякие причуды
я тратил время без причин
любил ходить в ночные клубы
стриптиз смотреть и пить один
люблю, как животом крутИт
и как пилон меж ног блестит
как обнажает плечи, груди
ее изгибы что-то будят
и боевой супер окрас
но вам скажу я без прикрас
люблю их попки; но не факт
увидеть сможете тот спелый
на солнце вкусно загорелый
не тощий, крупный чудо-зад!
не в сочи и не в петроград
в бразилии в глубоком сне
вы твердь вздымаете во мне
две ягодицы, как две дыни
покоя нету мне отныне
 
***Пока Лукерья билась в страсти,
Желая Женю обнимать,
Сосед Лукерьи Офонасий
Соседку стал подозревать.
Всё в ней не так, как раньше было:
Вчера коров не подоила,
Навоз разбросан по двору,
И не заделала дыру
В заборе в дальнем огороде;
И блеск во взгляде похотливый,
И голос слишком уж счастливый,
Сидит за ноутом, не бродит
С бельем нестиранным к реке,
Всегда одета налегке.***
 
_Монолог Лукерьи за сараем_
 
Я так скажу тебе, Офоня,
Конечно ты не там, а здесь
И разбираешься в супонях,
Но ты в судьбу мою не лезь.
Есть в городе красивый мальчик,
Глаз положивший на меня.
И это вовсе не «фигня»!
Я Женю в гости пригласила
Он мне настроит ноутбук
А ты, пожалуйста, без рук.
 
Не демонстрируй свою силу.
Хоть ты хороший и сосед,
Но мне милее Жени нет.
Мы с ним планируем серьёзно
Семью-ячейку завести
Родить детишек до пяти.
Тебя же умоляю слёзно
Держи в карманах кулаки.
А, если будет очень скучно,
В скирду Татьяну завлеки
И будьте с нею неразлучны.
 
***_Монолог Офанасия уже на всю улицу_
 
- Ты что ж, паскудная, глаголешь?
Как ты могла средь бела дня
Стоишь, невинная, позоришь
Пред всей деревнею меня!
А хто тебе надысь с базара
Телегу полную товара
Привез? И платья, и платки,
Рейтузы, валенки, портки?
На Рождество пить мою бражку
Ты, значит, первая из всех!
Желая сладостных утех,
Суёшь ко всем свою мордашку...
Офоня всё простит. Забудет...
Но городского здесь не будет!
 
Твоё призвание Лукерья
Доить коров, и коз пасти,
Курям и уткам дергать перья
Обед в покос ко мне нести.
Ты посмотри какая фифа!
По улицам ходить без лифа,
ВайФайчик тырить у подруг
Мы значит можем! Этот круг
Порочный надо прекращать.
И я возьмусь за это дело!
Я, сонце, так-то очень смелый
И пенделя могу я дать
Твоёму этому приблуде.
Да так, чтоб видели все люди.
 
(уходит. И, оборачиваясь:)
 
И нафига мине Татьяна?
Она с утра, как обезьяна
Свои напялила очки,
Прикрыла топиком сморчки
Накрасила губень гуашью
И самогонку хлещет с Машей
Мне эта телка не нужна.
Вот ты! Ты у меня одна!***
 
_Диалог Лукерьи с Офанасием у колодца_
 
Офоня, ты с цепи сорвался
С чего вдруг начал ты орать.
Вон бабы Клавы б постеснялся.
Ты кто такой? "И мне плевать".
Я продала твои товары.
Ты мне их вёз отнюдь не даром.
(Имея неплохой барыш.)
Какого хрена ты кричишь?
Я не глуха, отлично слышу.
Тебе же предложила я
Давай останемся в друзьях.
Побереги своих нервишек.
Я по-хорошему прошу,
А то возьму и откушу.
 
***Покинув шумный мегаполис,
Евгений мчал свой мерседес.
Права с собой, ОСАГО полис
И ПТС в бумажник влез.
Поля мелькали, лес и реки.
Евгений мчал. Хотел навеки
Лукерье он принадлежать.
И ей об этом рассказать
Задумал он при первой встрече.
Его устраивали формы
И грудь немного больше нормы
И цвет волос и белы плечи -
Всё будоражило его
(Как знаем мы - не одного).
 
Примерно сорок километров,
Не доезжая до села,
Евгений наш сходил до ветру
Чтоб позже не искать угла.
...И вот она - мечта поэта!
Как ярко-сладкая конфета
Лукерья вышла за плетень.
От мерседеса нежно тень
Прикрыла прелесть её ног.
Евгений вышел. Задышала.
В объятья с нежностью упала
И он слезу стряхнуть не смог.
Сердца забились. Вспыхнул жар.
И некому тушить пожар.
 
Любовь любовь... А есть ли ты?
Ну.. ладно. Не сейчас об этом.
Достав привядшие цветы
(Без влаги вянут они летом),
Они пошли скорее в хату.
И тут, скажу я вам, ребята,
Пошли взаимные милашки.
Поправит ворот на рубашке,
А он смахнет с неё солому
Она борща ему, котлет,
А он "Спасибо!" ей в ответ.
Она то в дом, а то из дому
Женькý приятна эта суета.
Процесс пошел. Сбылась мечта!***
 
В деревне не скучал Евгений
Такой чудесный уголок.
Там просто рай для наслаждений
Душистый, ароматный стог,
Цветов хмельные ароматы,
Там травы, спинами примяты.
Там речка плещется вдали,
Ромашки белые цвели.
Луга и нивы золотые.
Там кажется не нужен нафиг
Ни интернет, ни Скайп, ни трафик
И мысли просятся шальные.
С Лукерьей притоптать траву
И не он-лайн, а наяву.
 
***Шли тихо дни. Восторги, счастье
С утра до сумерек лились.
И, утонув в колхозной страсти,
Евгений с Лушею сплелись
В едином пламенном порыве.
В лесу, в полях и на обрыве,
Да или просто на кровати,
На сеннике у бабы Кати -
Везде их сразу возбуждало.
И без одежд, ловя оргазмы,
И в позах абсолютно разных
Совокуплять не прекращало
Их это бурное влеченье...
... Она с утра пекла печенье
 
Чтобы, проснувшись утром милый,
Глаза от одури продрав,
Мог возродить все свои силы,
Приободрить свой пылкий нрав.
... В двадцатый день такой нирваны
Женёк ушел. Вернулся пьяный
Разнузданный, навеселе.
- "Где был ты?" - "Я? В твоём селе
Есть много места для веселья.
А я, представь себе, не знал.
На мерсе ребятню катал.
Я за тобой пришел, Лукерья!"
- "Ты, милый мой, не просто пьяный.
А в мерсе кто? Ого!! Татьяна?!?!"
_-_-_-_-_-_-_-_-_-_-_-_-_-_
А тут ещё одно вам "Здрасти!"
С покоса прибыл Офонасий***
 
«Чем больше кобелей мы любим,
Тем полигамней кобели.
Видали? В деревенском клубе
Мы шуры-муры завели.
Небось, Татьяна не дитя,»
- Лукерья молвила шутя.
У Тани есть один изъян:
Она не краше обезьян
От воздержания, Евгений,
Ты был, наверно, сам не свой.
Мысль подвернулась об измене -
Прилип к красавице такой.
Предмет и мыслей, и пера,
И слез, и рифм et cetera?..©
 
***- "Прости, Лукерья. Каюсь. Каюсь.
Попутал бес и змий зеленый.
Я в город нонче возвращаюсь.
И... это.. дай-ка мне соленый
С собой в дорогу огурец.
Иначе просто мне капец.
Куда уж больше - три недели
Все эти ваши карусели:
Котлеты, самогон, постель.
И сено доставать из попы,
И изучать лесные тропы,
И слушать утром свиристель -
Слегка уныло стало мне.
Проснуться чтоли? Я во сне?"
 
- "Ах ты! Поганая скотина!" -
Лукерью словно взорвало -
"Не утруждая свою спину,
Ты жил тут вкусно и тепло!
Да я!.. хранила свою гордость!
И у меня не тот уж возраст,
Чтоб мужиков всех без оглядки,
Менять их будто бы перчатки.
Я, вот, семью хочу создать.
Три сына и четыре дочки.
И астмы нет, в порядке почки.
Стирать умею, запекать.
А уж в постели!... Ты был рад...
И вот решил уехать, гад?"
 
- "Ну, что вы, миленькая Луша!
Вернуться нужно по делам.
Село немного меня душит.
Я отдохну - и снова к вам.
Всё то, что вы мне говорите, -
За это вы меня простите.
С похмелья вам ли тут одной
Дружить хреново с головой?
Поеду. Съезжу. Хоть помоюсь.
На фирму надо заглянуть,
Наташке попу прищипнуть...
Ой! В смысле - я же беспокоюсь,
Чтоб там дела были в порядке.
Вы, Луша, мне премного сладки
 
И я вернусь к Вам непременно!" -
Евгений вытер пот со лба.
Лукерья гордо и степенно
От телеграфного столба
Отклеилась. И шмыг в обьятья.
Вокруг стояли сестры, братья -
Все дружно брызнули слезу.
Спугнув с платочка стрекозу,
Вздохнув украдкой облегченно,
Евгений приобнял Лукерью.
И вот уж за рулем, за дверью,
Всем показав, что огорчен он,
Евгений тронул мягко газ...
Осела пыль лишь через час.***
 
Покуда в городе Евгений
Наш Офанасий осмелел
Без тени совести, сомнений
Лукерью лапал. Беспредел
Творился на глазах у коз.
Есть верность в мире? Вот вопрос.
Лукерья клятвы все забыла
И к Офанасию:" Мой милый,
Что о любви мне говорил?
Меня ведь лучше нет на свете?
О, ты мечтаешь о «конфете»?
Я так хочу - прям нету сил"
Будил в себе Офоня зверя,
Прям счастью своему не веря...
 
***Шли дни, недели. Месяц минул.
Евгений полностью оффлайн.
Одну лишь смску скинул:
"Я, Луша, из турецких бань
Пишу. Всё не могу отмыться.
А грудь твоя ночами снится.
Но не могу пока. Дела!
Пройтись по улицам села
С тобой к зиме поближе сможем.
Затопим печь, пимы просушим.
Я привезу коньяк и суши.
Скучаешь по моей ты роже?)
Целую, сладкая моя!"
...Лукерья, спешившись с коня
 
Смартфон в навоз чуть не сронила.
"Вот это ни хрена себе!
Кого я дура полюбила?
Ради кого я тут в дерьме...
.. Да черт с тобой! Ну и свинья!"
Офоня с печки: "Про меня
Ты что ль такое позволяешь?
Какого хера утром лаешь?
И вечером и днем орёшь,
Мол ты, Офоня, старый пень,
Что мне в хлеву работать лень,
Что мало ты меня «берешь»!" -
Лукерья, привязав коня:
- "Заткнись! Беременная я..."
_-_-_-_-_-_-_-_-_-_-_-_-_-_
Тем временем вообще не в бане,
А на замятых простынях
Евгений задом "парил" Таню.
Она приехала на днях...
Всё про Лукерью рассказала
(Чуток так от себя приврАла).
Евгений сразу приуныл.
Но через час про всё забыл,
Как только Таня оголила
Свой «вид» упругий, как орех
(Он у неё имел успех
Поболее, чем грудь), да села
На «горб» Евгения верхом
И покатили с ветерком!
 
Люблю я этих дней теченье,
Тот предосенний марафон,
Когда с утра росистой тенью
Шумит листвою старый клен.
Прохладнее озера, реки.
Птенцы ушли из под опеки,
Готовят крылья к перелету.
И очень легкой позолотой
Чуть тронута листва берез.
В лесах грибочки молодые
В садах ранетки наливные.
Последний запах белых роз
Дает понять, что ещё лето,
Но от заката до рассвета
 
Уже, увы, длиннее время
И всё уже к тому идет,
Что брошенное в землю семя
Колхозник скоро соберет.
...Но всё ещё тепло и сухо
И пенье птиц приятно уху,
И минимум одежд на теле
И, черт возми!, и в самом деле
Приятно утром после ночи
Сесть на крылечке покурить
(Лукерья-то пошла доить,
Вернется - вдруг ещё захочет)...
Раб поэтических волнений -
Офоня возлежал на сене
 
И думал обо всем об этом.
И думы - кстати и некстати -
О чужаке, что этим летом
Лукерью махом обрюхатил,
Злым пульсом тукали в висок.
Хотелось выть и лезть в песок.
Но делать что? Куда деваться?
С дитем он был готов считаться,
Но вот сомнения терзали -
Что с Лушей делать? Ведь она
Не баба - в юбке сатана!
Ей точно на хрен не упали
Его - Офонинские чувства.
...Офоне стало очень грустно...***
 
"С дитём он был готов считаться"
Офоню бросило вдруг в жар
Вот так с свободою расстаться,
Приняв дитё чужое в дар
Он был готов умом, но всё же
И сердце вновь обида гложет,
Что Луша так себя ведёт.
Он, как последний идиот
Во всём всегда ей помогает,
Дрова рубить и печь топить,
Готов уже в сарае жить
И сам свои портки стирает.
Ну не мужчина - а мечта!
В душе ж тоска и пустота...
 
***Евгений был рожден зимою -
Ребенком поздним и больным
Ещё и матерью больною.
В семье дитём он был одним.
Болезнь прошла, налилось тело
И Женька ловким рос и смелым
Успех имел как у девиц,
Так и гламурных светских львиц.
Ему отказывать не смели,
А он под утро забывал
Кого вчера из клуба брал.
Не понимал - чего хотели
Мамзели утром сквозь обиду...
5 сек - и скрылся он из виду.
 
И вот уже он на работе.
Он мегамаркетом владел.
В бумагах понимал, в отчете.
Да и вообще - в любой отдел
Мог заглянуть, давать советы
Да даже продавщице Свете
Помочь способен как мужчина -
Из морозильника свинину
Ей до прилавка донести.
А вот уже у сисадмина
Он смотрит общую картину -
Настроить или же снести.
Короче - был на всё способен
И на мордашку бесподобен.***
 
Нашли Лукерию в капусте.
В тот год обильный урожай.
Взыграли прямо в поле чувства.
(Отец излил, а мать - рожай.)
Хоть жизнь крестьянская трудна,
Лукерья крепкой рождена.
Без всяких БАДов-порошков.
В семье и мёд, и молоко
Росли на грядке витамины,
И натуральные белки
Щипали травку у реки.
И нет причин для медицины.
Плюс родниковая вода.
И шейпинг сельского труда.
 
Лукерья умницей росла
В каких-то шесть неполных лет
На самый дальний край села
Уже несла отцу обед.
Могла сходить в соседний хутор
До бабки с дедом. Или уток
Проснувшись рано покормить,
Вязать, полоть и коз доить.
А подросла – косить умела,
Чтоб было, чем кормить коров.
И заготавливала дров.
Лечила раны чистотелом
Была из тех типичных баб,
В горящую избу вошла б.
 
Офоня, парень деревенский
Зачат был, видно, кулаком.
Он Голопупенко, не Ленский
С ножом и вилкой не знаком.
Он детства крепким рос и сильным,
Без ноута и без мобильных
Не отходимши от сохи
Искал мамане он снохи
Да чтоб свекруху уважала
Пристойной пироги пекла,
Ему до свадьбы чтоб дала
И каждый год детей рожала.
Но несчастливая планида,
Офоня весь теперь в обидах...
 
***Шли дни. Лукерья прибавляла
Объемом талии своей.
Ничто её не забавляло,
Не становилось веселей.
Её не радовали птички,
С собой всегда носила спички.
Поджечь колхозные стога,
Спилить быкам в стадах рога.
Ей настроенье диктовало
Свою энергию направить,
Сменить тоску и позабавить
Саму себя. Ей было мало
Всей деревенской кутерьмы.
Хотелось бешеной волны.
 
Чтобы вернулся вдруг Евгений
Избавил девку от тоски.
Она ему - горшок пельменей,
А он - ласкал её «виски»...
От этих мыслей заводилась.
Ей наконец-то пригодилась
Её давнишняя покупка -
Пупырчатой резины трубка.
Офоня Лушиных желаний
Уже осилить-то не мог.
За печку зашвырнув сапог,
Храпел он в позе обезьяней. ...
Взяв огурцов, поправив ворот
Лукерья покатила в город.***
 
Офоня квасил третьи сутки,
Но не ставало веселей
Без пищи подыхали утки
И боров потоптал гусей
Ему бы антидепрессантов!
Но фельдшер сельский без таланта,
Психоанализа не знал.
Офоня тихо угасал.
Ему бы буйную гулянку,
Чтоб развернулася душа,
Чтоб жизнь казалась хороша,
Но оставалась только пьянка.
С печи он вовсе не слезал
И чуда божьего всё ждал.
 
Так замуж Танечка хотела,
Что без сомнений, без стыда
В постели очень осмелела
В экстазе всем кричала "Да!"
В сексшопе скидочку имела,
«Любила» глубоко, умело,
Освоила «другой овал».
Её доступность всякий знал.
Не знал об этом лишь Евгений,
(хоть много женщин он имел,
но душ их видеть не хотел)
Татьяна в койке без сомнений
Ждала, что скажет ей люблю
В мечтах плыла уж к алтарю..
 
натальи образ мне не ведом)
а посему склонясь главой,
во сне-бреду, после обеда,
привиделся кошмар другой) не жуковский)
мужчин, чем дальше посылаем,
тем больше разжигаем страсть
так бумеранг, от нас бросаем,
к нам снова норовит попасть
и искушает сладкой негой,
исполнить волю норовит.
забудешься, к себе приблизишь,
он недоволен и сердит.
огромный мир цветов и красок
уменьшит до блохи размера
кусок внимания, и ласок
на вкус, как торт из полимера...
так думала сестра Офони,
смотря, на брата и бардак
меня, фиг замуж кто загонит!
свободе брак - опасный враг.
......
подёрнув плечиком картинно,
прогнулась Зина не спеша,
взглянула в зеркало витрины
и так, и этак - хороша))
 
***Имея собственное мненье,
Насчет содружества полов,
Ходила Зина легкой тенью
Среди берез. Варила плов,
Лепила чебуреки, манты.
Все кулинарные таланты
Не прятала и ими не делилась.
Сама варила и сама давилась
Котлетами, пюрешкой, пахлавой,
Сметаной, творогом и мясом
Всё запивала свежим квасом.
И не без водочки, само собой.
При всём при этом толстой не была
Как лебедь по селу она плыла.
 
Глядели все на это чудо
Как на музейный экспонат
Все знали - та ещё зануда
И даже Офонасий, брат,
Старался реже к ней ходить.
...Она могла мужчин любить,
Но и не думала стараться.
Пожрать, поспать и «пободаться»,
Промыть мозги своим соседям
С похмелья осушить бутыль,
Потом «отлить» в сухой ковыль,
Разбить шестерку деда Феди -
Вот в этом и была вся Зина.
Но в зеркале - ) неотразима!
 
Прибыв в немытую столицу,
Баулы бросив на перрон,
Лукерья раненною птицей
Покинула пустой вагон.
Евгению звонить не стала
Такси в ватсапе заказала
Хотела быть ему сюрпризом
И напоить его кумысом,
Прижаться нежно животом
Погладить незаметно спинку
Умело расстегнуть ширинку
Упасть на койку, а потом...
...Но адрес был ей неизвестен
Лишь знала где работы место.
 
К восьми открылся мегамаркет.
Лукерья встала за крыльцом.
И он подъехал! Милый! Яркий!
- Родимый! Будешь ты отцом! -
Лукерья с ходу рассказала.
И сердце радостно стучало,
Вся в ожидании объятий...
- Лукерья? Ты чего некстати?
Сейчас я занят. День тяжелый
С утра уже назначен мне.
(Весь коллектив торчал в окне)
Купи себе лаваш и Колу
И жди до вечера. А там
Поговорим мы по душам.
 
Ушел. Закрылись фотодвери.
Печально ей. И в горле стон.
Стоит Лукерья и не верит
Своим ушам... Как может он?
Я без оглядки, без остатка,
Вся отдалась, любила сладко.
Машину мыла после «гулядок»,
На кухне чисто и порядок...
Чего ему, дубине, нужно?
Я думала он был влюблен.
И ведь не брезгал самогон
Принять и внутрь, и наружно.
И обещал златые горы...
"Люблю!" - царапал на заборе...
 
Стояла Луша чуть не плача,
Не видя ничего вокруг,
Решая трудную задачу -
Вернуть его назад? И вдруг!
- Привет, землячка! Не сидится?
За ним пришла? Или проститься? -
Лукерья, растуманив взор
Глядит на мадмазель в упор
И Таню не признала сразу.
- Танюха? Ты какого тут?
- Хотела я лететь в Сургут
Да так...к знакомому абхазу.
Но...Женька появился вдруг
Влюбилась я. Замкнулся круг.
 
- Ну ты и штучка. - безразлично
Лукерья молвила в ответ.
И уже так, не истерично:
- Пошли, Танюха! Спору нет -
Всё это грустно и печально,
Но жрать охота натурально.
Беременная я. Хрен знает,
Чего мой организм желает:
Толи кокосов, толи холодца
А может просто «стукнуть» тебе в глаз? ))
Не бойся. Не ударю. Не сейчас)
Зрить не могу его я подлеца!
(Сквозь слезы) - На фик. Я домой.
Прости, Лукерья. Луша! Я с тобой!***
 
Кто жил и мыслил, тот не может
В душе не презирать людей;©
Неужто наш герой ничтожен?
Ужели не поможет ей?
Неужто при его деньгах
Оставит бабу на сносях?
И на глазах у коллектива
Поступит очень некрасиво.
Сегодня все умы в тумане
Мораль на нас наводит сон,
Порок любезен — и в романе,©
Из под пера Дон_Дигидон
(И иже с ним) бурлит сюжет,
Но хеппи-энда нет как нет.
 
Татьяна шла, обнявшись с Лушей,
что мыслей тягостных полна.
Подруга ей раскрыла душу
(при том, была же не пьяна,
эмоций нет, рассудок трезвый,
но вот печалей - просто бездна)
Татьяна тут же и решилась
и с нею вместе в путь пустилась
Что там Евгений - просто парень
А дружба женская - важней
И в мире нет её ценней,
Мужчины? Даже пусть не парят
им мозг и «палки не суют».
Подруги лучше их найдут.
 
***Виляя крепкими задами,
И откровенно хохоча,
Через дорогу и дворами,
Друг друга чувствуя плеча,
Лукерья с Таней удалялись.
Шутили, пели, улыбались.
Напряг предшествующих дней
Решили сбросить поскорей
В кафе на Танины донаты,
Что ей Евгений выделял...
...Ну и, короче. Кто бы знал,
Что наши милые девчата
Неделю в городе проквасят...
Мы знаем. Это их не красит.
 
Евгений, не найдя до ночи
Своих, односельчанских дам,
Забеспокоился... Короче,
Во вторник вдарил по газам.
Опять вокруг лесочки, поле,
Просторы! Волей иль неволей
Красоты матушки-земли
Его от психов отвели.
Решил Евгений по-приезду
Лукерье замуж предложить,
Чтобы она могла родить
Не в поле бороздами между,
А под присмотром на кровати.
Да и в деревне жить ей хватит.
 
Приехал он... У магазина
Жуя Дирол, с пивком в руке
Убойно-дерзким шагом Зина,
Настроившись идти к реке,
Как вкопанная встала вдруг.
Евгений, наш честнейший друг,
Высокопарно и манерно
Шагом проверенным и верным
Прошел, как будто нипочем
Вокруг себя не замечая
(Но глазом четко отмечая)
Зинулю чуть задел плечом.
Парфюм его её обвил
И сразу наповал сразил.***
 
_СМСка Евгения Лукерье_
 
Пишу тебе, мой ангел, Луша
От магазина из села.
Тут только Зина бьёт баклуши,
А ты куда-то уплыла.
Я заходил к тебе во двор.
Тебя там нету до сих пор.
Я оплатил роддом в Майами.
Он с компетентными врачами.
Куда завеялась ты, Луша.
Скорее приходи домой.
За морем медицина лучше.
Уедем завтра, ангел мой.
Оставил я свои дела,
Чтоб ты мне сына родила.
 
***Лукерья с Таней в это время
Пошли вразнос. Любой каприз
Через кредитку-карту Жени -
Вино, кино, мужской стриптиз,
Прогулки на плечах кенийцев
В шатрах из шелкового ситца,
Шампань и лобстер в номера,
На скачках ставки и игра
Тайком в подпольном казино
Ничуть девчат не утомляли.
Они во всём кураж поймали
На всё им было всё равно.
Лукерья жгла! «Она не лох»!
Тем более - смартфон издох.***
 
Носила Женино дитя
Пила текилу, водку с перцем
По пять бокалов, не шутя
Полировала сверху пивом,
Ведь жизнь казалась так красива.
Но плод восстал, лягнув в живот
Перевернувшись там три раза.
Лукерья охнула "Зараза..."
Застыла прям столбом. И вот
Тревожно смотрит и Татьяна
В клубах дурманного тумана...
 
Ах Луша, Луша, Time is money
Спеши домой. Там счастье ждёт.
Порыв Евгения спонтанен.
Того гляди, вот-вот пройдёт.
Внезапно в город свалит он,
А ты пеняй на свой смартфон.
Лови момент, пока Евгений
Поддался на гормон джентльмений.
Лукерья бросила тусовку.
(Ей голос сверху подсказал.)
И с деревянной сторублёвкой
Успела с Женей на вокзал.
Читатель, не грусти, постой:
Летит Евгений не пустой.
 
Ты ж понял, дорогой читатель,
Роман в тупик загнал Глаголъ.
Любой нормальный обыватель
Не клюнет на такой прикол.
Где видано, чтоб за границу
Не муж повез рожать девицу?
Не президент и не министр,
Обыкновенный программист.
Но в жизни всякое бывает
Он, может, не совсем здоров.
А может жила золотая
Его влечёт к стадам коров.
Узнаешь дальше невзначай.
Читай и не переключай!
 
***В кафе "Уют", у старой ели,
И без двусмысленных обид
Евгений с Лушею сидели,
В лобзаниях отбросив стыд...
Он ей всё разложил по полкам
Одел, обул её с иголки,
Билет в Америку, грин-карта
По восемнадцатое марта,
Броня в Plantation_General*
(Евгений не сидел без дела,
Хоть Зина быть хотела смелой,
Он всё для Луши заказал)...
Лукерья в глаз ему смотрела
И счастью не было предела.
 
Плачет осень. Дождь хлодный
Моросит. Просвета нет.
Пьяным шагом, огородом
Зина к Танечке, чуть свет
Прибежала. Еле дышит.
Ничего вокруг не слышит.
Только всхлипы, тонкий вой.
- Эй, подруга! Что с тобой?
Что ты сделала с собой? -
Зябко кутаясь в тулуп,
Таня в печке греет суп –
- Ты с какой-такой бедой,
Распугав курей примчалась?
Мало водки? Плохо спáлось?
 
- Нет, Танюха. Всё печально. –
Успокоившись слегка,
Зина на кровати в спальне
Слезы вытерла с виска. –
- Я надысь моталась в город
Прикупить гипюр на ворот.
И случайно между дверью
Вдруг увидела Лукерью.
Ты представь, Танюх, «капец»!
Разодета, как на праздник
Платье – шик. И сбоку бантик.
Толи шляпка...толь чепец,
Туфли – «офигенный» глянец.
Ну и… этот с ней.. засранец!
 
Снова слезы у Зинули,
Словно горный ручеек.
Обе чуть не утонули
И завыли в голосок.
Таня плачет, Зина плачет.
Тут Офоня к ним «прискачет».
- Это что тут за потоп?...
Сковородка летит в лоб,
Еле бедный увернулся!
(Он забыл, что быть беде,
Если бабы не в себе).
Но Офоня наш пригнулся
Крикнул басом: «Всё! Хорош!
Ты напрасно слезы льёшь!
 
Всё! Забудь! Ушло то лето.
Твой Евгеша – он не твой.
Что твоё? Борщи, котлеты,
Сорняки и перегной.
Я давно уже из сердца
Лушу отпустил. И дверца
Всё! Закрылась. И ты тоже
Слезы не вози по роже.
Так случилось. Что поделать.
Ей там лучше. Ей рожать…
…Тань! Ты будешь наливать?
Как не дома! Будь ты смелой)
---
…Так они на всё забили
И неделю водку пили.***
 
Небо осенью дышало(с)
А в избе той перегар
Таня с Зиной еле встали,
И Офоню ждёт удар.
Ведь пока они все спали
Их избушку обокрали
Поднялся тут крик и вой
Мат смешался с "Боже мой"
Подчистую обнесли!
Чугунов нет, сковородки,
Удочек нет, нет и лодки
Взяли евро и рубли!
Вот же «греческая»сила!
Водка им судьбу сгубила!
 
видно точно помутилось
всё у Зины в голове
видит в зеркале скривилась
рожа ..или сразу две?
не...кончать с подругой надо
пить и есть, и обсуждать
срочно к морю, там как клады
олигарха откопать.
нафиг сдался ей Евгений
дом, коровы и навоз!
закажу онлайн билеты
морем пышет паровоз.
раздувает пыль с перрона..
не, какая ж я ворона!
зря качала ягодицы?
в сумку паспорт - пригодится!
юбку, платьице, бельё,
туфли, презик. всем:"адьё")
 
Нам не пришлось рожать в Майами
Нам просто не пришлось рожать.
Уж, коль родились мужиками,
Не сможем действо описать.
Прости читатель, мы едва ли
Здесь выложим тебе детали
Рождения мальца на свет.
Да в том нужды особой нет.
Мы знаем (в этом нет сомнений)
Лукерье сильно повезло:
С деньгами вылетал Евгений,
А в клинике бабло – не зло.
Роддом, конечно, не курорт,
Но с бабками везде комфорт.
 
Пока Лукерья на Майами
В родильном доме схватки ждёт
Мой друг, давайте вспомним с вами
Один не новый анекдот.
Фрагмент из книги Льва Толстого
Вдвоём Болконский и Ростова.
- Ответ мне дайте, князь Андрей,
Вы очень любите детей?
- О да, Наташа, обожаю.
Люблю детей! Конечно, yes!
Но, если честно (вам признаюсь):
Предпочитаю сам процесс.
Читатель хмурится: «Ну вот
Приплёл какой-то анекдот»
 
***Вот таким себе манером
С кислой рожей, с юморком
С полицейским офицером
На бобоне с ветерком
Привезли Офоню в дом,
Где решетки лишь кругом.
Не смешно над анекдотом(
И везде воняет пóтом.
Наш Офоня приуныл:
Кражу на него свалили,
В обезьяннике закрыли
Всё Офоня. Ты приплыл!
Девок быстро допросили
Да до дому отпустили.
 
И ведь самое смешное -
Не видал никто ничё.
Кто там что унес с собою
Полицейским ни почём:
"Ты сидел, а значит ясно
В хату шел ты не напрасно
И ведь, наглый, с ними пил,
Всё обчистил и срулил.
И потом ещё вернулся
Самогонку допивать.
Сам же начал вызывать
Ты 02. Потом проснулся"
...Чушь Офоня эту слушал
И тоска терзала душу.
***
...Луша в клинике. Готова
Хоть сегодня же родить.
Что ж Евгений? ))) "Казанова"
... Он отправился бродить
По майамскому прибою.
Как всегда - хорош собою
Ловит жесты и улыбки
Эх. Багамки и карибки!
Горячи, нежны, упруги
Соблазняют взглядом колким
Женя терпит... Но не долго )
...Вот уже он у подруги,
У классической мулатки
Трёт её и лижет пятки.***
 
Луша в клинике. Сквозь боли
Ищет Женино лицо
Если б дать ей только волю,
Оторвала бы с концом
То, чем он ребёнка делал.
Да, в постели каждый смелый
"Наше дело не рожать:
Сунулвынул - и бежать"(с)
Луша спину выгибает,
Стон губами закусив
И лекарство попросив,
Акт любви сей проклинает.
Ну за что мученья ей?
Луше бы родить скорей...
 
Вот уже потуги чаще.
Луша бедная кричит,
Медсестра лекарства тащит
И забегали врачи.
Женин телефон набрали,
От мулатки оторвали
Мчится уж в больницу он,
На дороге взяв обгон.
Луша вся на крик исходит,
Женя на врачей орёт,
Гладит Луше он живот,
Вот ребёночек выходит,
Жене подарив седин...
Девочка! А где же сын?
 
"Мы все учились понемногу"(с)
как лучше формами блеснуть,
как плавками украсить попу
и как подать красивей грудь.
была Зинуля симпатична
(на вкус мужчин и пацанов)
не так глупа, самокритична
и знала часть нерусских слов
могла вполне сказать при встрече:
hallo, darling! how are you?
не злоупотребляла в речи
глаголом пошлым - я "люблю"
и выслушать могла спокойно
мольбы и жалобы на жизнь
могла послать «туда» достойно,
что хочешь смейся, хочешь злись
и с пальчиком во рту мечтать..
мужчинам повод подавать)
 
как рано Зина научилась
вполне себе правдиво врать,
изображать порыв, стыдливость,
и тем сердца без боя брать,
заплакать, вызывая жалость,
послать, ссылаясь на усталость,
ворваться весело смеясь,
бить кулачками дико злясь!
упасть в объятия, растаять,
признаться и пустить слезу,
но сети не забыть расставить
воспеть "на голубом глазу"!
на сообщения в ответ
писала коротко: привет
 
в ее неполные шестнадцать
с ума сводила всех парней!
с пути, подружек слишком резвых
как только вдруг казалось ей,
что перейти спешат дорогу
и оттеснить её немного
могла унизить без утай,
облив чуть грязью, невзначай..))
но в то же время, так умела
расположить к себе и дев,
что на плече её ревела
и курица, и в юбке лев
всегда уверенная в муже,
что ей, подруге, он не нужен
 
Чтоб Женя в обморок не падал,
Врач на доступном языке
Сказал: «Печалиться не надо.
Был, верно, сбой в исходнике.
Малышка родилась здорова.
А при рождении второго
В семье добавится мужчин.
Вторым, конечно, будет сын.»
Здорова дочь, здорова мама
Мы предлагаем вам сейчас
Остаться в клинике у нас
Чтоб дочку вашу снять в рекламе.
С ней может наша медсанчасть
В рекорды Гиннесса попасть.
 
***Евгений, бывший мерчендайзер
Смекнул, как роды окупить,
Купить Лукерье новый Лансер,
Билет домой и в плюсе быть.
Врачу он выразил согласье,
Изобразив гримасу счастья.
Оформив быстро документы,
И без дежурных комплиментов,
Сославшись на необходимость
Вернуться в бизнес и дела
Евгений быстро, как стрела
Вернулся в Питерскую сырость,
Чтоб на внезапные доходы
Открыть солярий и Дом Моды.
 
Лукерье было безразлично,
Не до доходов было ей.
Доверив Жене безгранично
Весь мир финансовых страстей,
Она другим светилась счастьем.
Её малышка-дочка Настя
Сосредоточенно сосала
Помногу и не отпускала
Лукерьин сладенький «кусок».
Как на дрожжах росла малышка
Под ярким светом фотовспышки.
Фотограф делал всё, что мог.
В рекламных глянцевых журналах
Лукерья с дочерью блистала.
 
Поскольку Зина понимала
Где брюки или где носки,
И непременно отличала
Паркет от крашеной доски,
Её Евгений в штат зачислил
Без приходящей задней мысли
Руководить техперсоналом. ...
Признаться Зина не мечтала
Техничкой вкалывать весь век
Мести полы и пыль сметать
Бумаги за двором сжигать
Она ведь тоже человек!
Но так устроена карьера -
Сначала чистка интерьера.
 
Конечно, это мы не видим,
Но если внутрь заглянуть
В мечтах, хотя бы на Тииде*,
Хотелось Зине блестануть.
Хоть раз в три года искупаться
На Мертвом море. Поваляться
На белых пляжах Касабланки.
И мягкой поступью испанки
Идти. И рядом с нею мачо
Готов нести её в закат,
Горячий ром и шоколад,
И Paso doble шаг горячий...
Но... взор открыт. Улыбки нет.
Ведро...и грязный туалет.
 
Евгений, между тем, увлекся.
Ушел он в бизнес с головой.
Лукерью в Скайпе через прокси
Не видел месяц уж второй.
И не звонил. Ну занят, что же
Богатство шло, он лез из кожи.
Как вол пахал. Гнал конкурентов
Отмахивался от комплиментов,
Но, честь ему!, всё ради Луши,
Для дочки. Будущего сына!
Евгений всё горбатил спину,
Почти не спал и мало кушал.
...Но прозевал Евгений. В Штатах,
Лукерья стала там богатой.***
 
Лукерья с детских лет умела
Косить, вязать, копать. мести.
Капусту с гонораров смело,
Могла лопатою грести.
А дочка тоже отличилась
Хватательный рефлекс учила.
В полгода селфи вдруг сняла.
(Что значит корни из села).
Маманя с дядей репортёром
Фиксируют её рекорд
И заключают договор
С известным кинорежиссёром.
Дочь в первой серии снялась.
Жизнь как - то сразу удалась.
 
Хватательный рефлекс полезен.
Ребёнка учат с юных дней.
Читатель, ты уж, будь любезен,
Не спорь с позицией моей.
Младенца логика простая,
Что замечаю - то хватаю.
А у больших пузатых дядь
Болезненная страсть хватать.
Как лечится она, не знаю.
Казалось бы, должно хватить.
Так нет же, «брить или не брить»!
Гребут к себе, не прекращая.
И прутся толпами во власть,
Чтоб безнаказанно украсть.
 
Тут автор был слегка расстроен
Отвлёкся на пузатых дядь.
Заминка вышла. О героях
Пора сюжет наш продолжать.
Дитё-индиго лезет в звёзды
Уж сериал под чадо создан.
Ходить не может, но зовут
На съёмки Настю в Голливуд.
А мама Луша только рада.
ДоллАры Насти платят ей.
Забыла коз, коров, свиней
Ждёт скоро Оскара в награду.
Вот так приехав из села
Лукерья (чадо) чудо родила.
 
А мимо кочумал убогий,
Худой и злой, вчерашний зэк.
Стихи послушал, глянул строго,
И почему-то вдруг на бег
Он перешёл и быстро скрылся
В краях, где Хаджибей родился.
Короче говоря (без фальши)
Лишь бы от Запада подальше.
В душе Лукерью проклиная,
Бродяга слёз сдержать не мог,
И мокрый носовой платок
К глазам недобрым прижимая,
Скакал и ухмылялся зверски.
Бродягу звали Вова Ленский.
 
Читатель, я прошу пардона,
Что не стремителен сюжет.
Пойми, родной, разгар сезона.
Минутки вольной нет, как нет.
Лукерья с Настей на Майами
Бабульки с длинными нолями
Стабильно на счета кладут
(Не обеднеет Голливуд).
В Онегина пошла малышка
(Ребёнок был резов, но мил)(с)
За морем маму прокормил,
Собрали золота в кубышку.
Кубышку спрятали в горшок.
Повергли менеджера в шок.
 
Свинью- копилку бы купили
Или сложили б под матрац.
Три литра в банке б накопили,
Как это делают у нас.
В горшке хранить свои запасы
Надёжно, будто вклад в сберкассу.
Ведь, если много положить,
То на проценты можно жить.
Ребёнку, правда, нужно какать
И некомфортно без горшка,
Но это ж ради кошелька.
Для умножения дензнаков,
Чтоб прун не перестал переть,
Немножко надо потерпеть.
 
Терпеть нас с детства приучали
Мол, светлый день уже грядёт.
И мы терпели и молчали,
Невзгоды, трудности не в счёт.
А в это время депутаты
Немножко делались мордаты.
И сквозь жирок заплывших глаз
Всё время думали о нас.
Какие выдумать законы,
Чтоб жить нам стало веселей.
И цены были посмешней.
И мы кричали восхищённо.
Избранникам гип гип ура.
Живём мы лучше, чем вчера.
 
И рассудив, решила Зина
Пора менять свой статус срочно
Не видно мир из магазина
Здесь жениха не встретить точно
Не брать же дворника в расчет
Охранник тоже, туп и жмот,
А грузчик радостный Ахмет?
Толкнув в субботу в туалет
Прижать пытался к унитазу
Еще чулки порвал, зараза.
К тому же против всяких правил
На коже ей синяк оставил.
Дебил! Придурок! Идиот!
Пора скорее взять расчет.
 
"Когда бы жизнь домашним кругом" (С)
Мечтала ограничить я
И быть прилежною супругой
Работа, дети, муж, семья;
Дала б согласие на брак,
Но я скажу без всяких врак:
Не создана я для уюта
И если лгут, могу я круто
Под дых заехать или в глаз
И в помощь скалку или таз
Возьму в союзники проворно,
Увижу, если лжет притворно
Мой ненаглядный, мой супруг
Проштрафившийся милый друг..
 
А если он еще к тому же
Араб иль турок? как на мужа
Смогу я голос повышать?
И иногда припомнить мать?
Да, он издав зубовный скрежет
Задушит сразу иль зарежет.
"Кого ж любить? Кому же верить?"
Кому судьбу свою доверить?
.....
пусть ангел он или упырь..
пора однако, в монастырь!))
 
Уж небо осенью дышало ©
Жара уже не доставала,
Но доставали комары
И тропы сделались мокры.
Заставка в группе поменялась.
Но, как ни странно, радужан
Не прилепил к себе диван,
Где задницей накидка смялась.
Идут в красивый яркий лес
Пока багрянец не исчез.
 
Живут себе, не зная горя.
Расписан каждый час и миг.
То Голливуд, то Монтессори
То чтение полезных книг.
То на ток шоу приглашают.
То спа салоны посещают.
То учат лыжи, то коньки.
Бегут насыщенно деньки.
Отец, уткнувшись в мониторы
Программы пишет день и ночь,
Оставив за границей дочь
И не сказал ей даже Sorry.
Напишет кто-то наконец:
Куда пропал её отец?
____________
Между метками *** - моё личное рифмоплетство
Остальное - вольное форумчанское соавторство с Глаголъ, Радужная Зая, Воспламеняющая взглядом, E-rotic, Ramse$, коим огромнейшая благодарность за эти чудеснейшие "упражнения" в онегинской строфе.
Кто понял и принял «разнузданность» стиха, тот умело заменит некоторые слова, заключенные в кавычки, на более сочетающиеся)
0

Тебе

19.04.2018
Роняя искры солнечного взгляда,
Живыми чувствами окутывая день,
Ты словно знала почему мне надо
Покинуть эту неживую тень
В которой жил я не считая годы
И был какой-то каменной породы,
Не ощущая жизнь в других заботах,
Чем в тех, что обозначены работой.
И не искал любви... Но ты явилась!
Пришла в лучах осеннего заката
И выгнала всю боль и все утраты,
Меня открыла и сама открылась
Навстречу сердцу, как цветок зари,
И поселилась у меня внутри.
 
И каждую секунду, миг, мгновенье
Ты там растешь и заполняешь грудь
Мы как одной цепи единой звенья,
Не разорвать, не сжечь и не согнуть.
Всё это чувствовать сейчас необходимо,
Ведь я вдали, и дни проходят мимо,
Хотя могли бы мы их не считать...
Стоять в безлюдном сквере и молчать
О наших чувствах бесконечно нежных.
Ведь говорить мы можем и глазами.
И даже пусть они наполнены слезами,
Ведь это слезы двух людей безгрешных.
И Бог всё видит. Он не зря нас свёл,
Когда однажды я твой взгляд нашёл.