Альбом  

Кто как хочет, а мы не ищем лёгких путей, поэтому маршируем всегда не в ногу. Потому что если маршировать в ногу, мостик рухнет, а мостик наш любимый надо держать в целости и сохранности. Раз уж назвалась номинатором и притянула за собой трёх поэтов с их тремя стих-ями, не успокоиться душеньке, пока не укрою своих "цыпляток" тёплым номинаторским крылом. Ибо за своих всегда надо стоять горой, а остальных любить умеренно и на расстоянии. Все три вещички в моём номинаторском сундучке нарочно подобрались весьма уязвимые в плане "кода ясности", о котором организатор говорил тут: https://poembook.ru/diary/127037-stikhi-goda-poekhali Я специально выбирала из своего избранного такое, которое не для всех. И вообще я люблю тусовки "не для всех", как и поэзию, как и людей. В сетевой поэзии есть такие вещи, которые в определённых читательских кругах способны переть как таран, это просто их свойство, это ни хорошо и ни плохо, а есть скромные вещи, которые необходимо подсвечивать. Что ж, будем подсвечивать, пока не сядет батарейка. --- Прощение Шерридан Элли И зазимею я, и занемею. Спаси и сохрани. Убереги. Звенит туман и колокол, и немы глаза реки – фонарные до звёздчатости астры, до звёздного мерцания росы – я подхожу к реке и слышу: здравствуй, спаси. Спаси, спаси, спасибо, спи, спивайся – январской стужей, постъянварским льдом, ну а потом – не выходи, не кайся – потом... Не заводи холодных рук за шею, за шины, за фонарные столбы. Защита и прощение прошений – в любви. --- Когда я заметила эту вещь в анонимном конкурсе, сразу взяла на заметку. Почему-то подумала, что выйдет на пьедестал, но ошиблась - читатель в большинстве своём не понял и не проникся. Ну, не наши проблемы, мы-то поняли. Автор взялся уложить эмоцию в несколько строк - что уже сразу стих-ю в плюс. Я считаю, что чем меньше опыта, тем короче должна стремиться быть речь - в меньшем пространстве меньше возможности налить "воды". Написала - как выдохнула, и всё. Так вот это стихотворение - выдох. Причём тёплый выдох на мёрзлое стекло. Это прямо физически ощущается: героиня, словно Герда, вдыхает тепло в какое-то замёрзшее сердце. И у неё есть мощный покровитель, словно Фея у Золушки, - любовь. А, нет, не так - ЛЮБОВЬ. А тот, кто прав перед Любовью, на стороне того и правда. И вот это: "не выходи, не кайся" - именно так, будь сильным. Кому непонятны тропы, пусть идёт в первый класс, они здесь очевидны и красивы - "немы глаза реки", "звенит туман и колокол", "фонарные до звёздчатости астры" - просто умница. --- Лодка в камышах Рустем Сабиров Реки насупленные брови — камыш — над спящею водой стоял костлявый и бескровный, живучий, словно — неживой. Качался, жилистый, упрямый, непобедимым островком, не замечая, что кругом — распад, кишащий пузырями. Болотной вскормленные слизью, тянулись стебли, высоки. Немую сокровенность жизни храня, встречали здесь в штыки пришельцев... Лодка шла устало, как допотопный ледокол, и смачно днищем прессовала до хруста жёсткий частокол. Но за кормой, дыша и пенясь, и кашляя до хрипоты, опять угрюмый отщепенец упрямо распрямлял хребты. --- Рустем очень образный поэт, его тропы по-мужски сильные и, казалось бы, скупые и суховатые, но очень точные и бьющие в цель. Здесь поэт взял курс на картину маслом - несколько точных мазков, и вот уже я с ног до головы в этом камыше, сама того не желая. И главное - ни на секунду не отпускает читательского внимания, держит до последнего слова, до последнего выдоха, и чёткий красивый суровой красотой финал. --- По весне гуляют люди Виктория По весне гуляют люди В изумительных нарядах. Я всë время буду рядом, И когда меня не будет. По весне сирени кипы И какой-то сладкий воздух. Мне уже, должно быть, поздно Выть больной, подбитой выпью. Я проснусь на полувздохе, Я проснусь на полуслове. Здесь нет горя, боли, крови. Только свет, нирвана, боги. Ты еще в земной одежде: Ты веселый, милый, яркий, Ты такой же, как и прежде: мудрый, сильный, страстный, жаркий. Вижу, ты идешь на реку, Улыбаешься, сияешь И с каким-то человеком Кормишь уточек и чаек. Что ж, будь счастлив, так и надо. Вы же люди, просто люди. Ну а я... Я буду рядом И когда меня не будет. --- Этот автор очень лёгкий. Она пишет свои стихи так, что, кажется, играет в экспромты с детьми. И поэтому на первый взгляд может показаться, что пишет она мелкотемье и девачковую дребедень, стараясь соответствовать образу самой красивой поэтессы сайта и просто блондинки. Мол, а чего вы от нас, красоток, ещё хотите? Или - как там смеются над блондинками (люблю эту шутку!) - долго выслушивать собеседника или лектора и в самом конце выдать: "А какой был вопрос?" \и красиво улыбнуться\ Такой вот у Виктории поэтический имидж, а человек прекрасен в любом имидже, который ему подходит, и тот его с кайфом юзает и демонстрирует. Кайфовать от жизни - это вообще притягательно. От жизни, от себя, от любимых, от мелочей, что тебя постоянно окружают, от мухи, севшей на варенье, в конце концов. И вот через призму этого "непритязательного" поэтического имиджа Виктория показывает нам глубину и ширину нашего прекрасного мира. А я в свою очередь вижу то, что она показывает, через призму своего мировоззрения, и для меня, которая и сама достаточно лёгкий поэт, эта её лёгкость - очень привлекательна. Это я всё пытаюсь объяснить необъяснимое, наверное, но нужное мне самой. И что характерно - она чувствует, где надо зацепить, и выдаёт самое цепляющее не в самом финале, а в предпоследней строфе: \\Вижу, ты идешь на реку, Улыбаешься, сияешь И с каким-то человеком Кормишь уточек и чаек.\\ А финал занижает, сбрасывая на нём пар, абсолютно гася им удар предыдущей строфы. "Вот хитрюга", - подумала я и добавила стих-е в избранное. --- Ну вот, надеюсь, что остальные номинаторы не умеют, ленятся, им некогда, скоро новый год, завал на работе и т.д., и никто, никто, кроме меня не займёт Альбомчик своими номинациями Скарабея-25, и будем тут красоваться только мы. (Хотела написать "только я и Шведов", но подумала "а вдруг?")

Дорогой Поэмбук, спасибо за чудесный подарок! Благодаря вам я сейчас ощущаю себя ребёнком, получившим под ёлочку что-то намного большее, чем просила у Деда Мороза. Несколько лет назад, когда вышли мои 2 сборника стихов в Москве, я зареклась: больше никаких книг! Но хочешь насмешить Бога - ... Почему тогда я была так настроена? Потому что собирала я эти книги вручную, всё это было очень долго, муторно, утомительно! Это съело столько моих сил и нервов, что радости от выхода книг не хватило, чтобы перекрыть общее впечатление дискомфорта и огромной усталости. А что сейчас? Издательская платформа Поэмбук - это очень удобная платформа с демократичными ценами (я полюбопытствовала там в кабинете, хоть и получила свою прелесть бесплатно). Мне есть с чем сравнивать! Входишь в кабинет - и с помощью очень удобного интерфейса (и очень доброжелательного и готового всегда подсказать администратора, Елены Лесной) быстро-быстро и главное - приятно собираешь свою книжечку. В процессе всё весьма наглядно и понятно: что ты откуда берёшь и куда кладёшь, какую бумагу, обложку, цвет, вид переплёта, формат и объём выбираешь, куда и когда тебе доставят посылку курьером до квартиры - и всё это очень оперативно и цивилизованно. В общем, с такими условиями печати можно печататься хоть каждый месяц, в том числе и в виде подарка друзьям. И уж точно - моя рекомендация и реклама. Да, о качестве продукта. Бумага, печать, обложка и переплёт - высшего качества. Надеюсь, что содержание получилось достойным внешнему виду. Огромное спасибо ещё раз, Поэмбук! С наступающим вас Новым Годом! Процветания вам и добра! ---- Книжки уже кончились у меня, больше нет, все раздарила)

Беседа профессора Ли Вэя с писателем Александром Шведовым о поэтическом переводе Л.В.: Александр, наши диалоги — они уже стали каким-то подобием ритуала, этот — четвертый по счету, и мне они так полюбились, что хочется продолжения. А.Ш.: Что ж, давай тогда снимем с него официальный мундир и, как говорят у нас, перейдем на «ты». К тому же мы почти сверстники. Тут главное — не свернуть себе шею на этом культурном вираже. Я-то помню, что у китайцев фамилия впереди имени идет, как кирпич в фундаменте. У нас же имя — это шапка, которую то ли надевают, то ли снимают. Легко запутаться и попасть впросак. Л.В.: Все так, значит, ты будешь называть меня просто Вэй. А.Ш.: А я буду Сашей. Л.В.: Теперь по существу. В прошлый раз мы ковыряли тему поэтического перевода, как многослойный пирог, но один сочный пласт так и оставили нетронутым. Почему бы не взглянуть на процесс с изнанки, поменять оптику. Возьмем связку «Поэт — Переводчик». Это как смотреть не на меню, а на то, кто с кем сидит за столом и кому какая часть курицы по чину достанется. А.Ш.: Ракурс, что надо! Что ж, разложим всех по трем полочкам, как в буфете: «ничего особенного», «хороший» и «гений». Л.В.: Согласен. Начнем с самого неприметного. Первая комбинация: «Ничего особенного — Ничего особенного». А.Ш.: Тихий пруд, где обитают два мелких рачка. Поэт создает нечто вполне сносное, забываемое в ту же минуту. Переводчик, такой же скромный труженик, аккуратно, по линейке, переносит это сносное на другой берег. Получается так же быстро забываемо. Брак без страстей, без событий. Взаимное удобство. Исходная серая вода остается серой водой, просто налитой в другую банку. Л.В.: Вторая: «Ничего особенного — Хороший». А.Ш.: Случайность. Анекдот. Скажем, поэт из малого народа, а в моду вошел этнографический ландшафт. Хороший Переводчик получает бледный подстрочник. И начинает его гладить, крахмалить, пришивать кружева. Рождается милая вещица, кукла, в разы нарядней и миловидней своей живой, чахлой прародительницы. Все в восторге. Брак по расчету с идеальным приданым — иллюзией. Разумеется, я говорю лишь о гипотетическом случае, а не о качестве поэзии малых народов в целом. Л.В.: Третья: «Ничего особенного — Гений». Самый сюрреалистический, похожий на сон после сытного ужина. А.Ш.: Это сочетание еще более невероятное. Но мотивы перевода могут быть примерно теми же. Переводчик-титан натыкается взглядом на одну-единственную корявую, но живую строчку — сучок в голом поле. И цепляется за него всей тяжестью своей мощи. Не строчка ему нужна, а точка опоры, чтобы оттолкнуться в свой собственный космос. Л.В. (взмахивая руками): И начинает вокруг этого сучка растить не сад, нет — целую планету со своими океанами и материками. Рождается шедевр на языке перевода — уродливый птенец, высиженный в чужом гнезде и оказавшийся фениксом. А.Ш.: А автор оригинала лишь растерянно трет лоб: «Неужели это был я?» И возникает абсурд, на котором и держится порой литературный миф. Л.В.: Четвертая: «Хороший — Ничего особенного». А.Ш.: Тихий, безнадежный ад. Поэт Хороший знает себе цену, он слышит в себе музыку, пусть и не божественную. А ему в пару назначают Переводчика Ничего Особенного. Тот добросовестен, как бухгалтер. Он вычищает музыку, оставляет сухой скелет синтаксиса, аккуратно прикрепляет к костям словарные мумии. Поэт Хороший, читая результат, морщится, как от скрежета железяки по стеклу. Переводчик кажется ему самозванцем. Л.В.: Пятая: «Хороший — Хороший». А.Ш.: Честный, добротный брак по расчёту. Два профессионала, понимающие ремесло. Переводчик уважает оригинал, видит его достоинства и ограничения. Он не насилует текст, а старательно строит ему добротный, прочный дом на новой земле. Получается корректно, читабельно, иногда даже изящно. Никаких катастроф, но и чудес не предвидится. Брак без страсти, но и без измен. Уютное сотрудничество. Л.В.: Шестая: «Хороший — Гений». А.Ш.: Переводчик-гений, скользя взглядом по удачному, крепкому тексту, вдруг улыбается. Ему становится интересно. Он берет его, как тему для вариаций, и начинает играть. Игра рождает шедевр. Но это уже не перевод оригинала — это прощание с ним. Как после блестящей импровизации на чужую тему уже не вернешься к простым нотам. Что ж, Поэту Хорошему повезло. Наверное, он даже это заслужил. Впрочем, дальнейшее совместное хозяйство маловероятно — никто не знает, кому теперь мыть посуду. Л.В.: Седьмая: «Гений — Ничего особенного». А.Ш.: Космическая нелепость. Ли Бо, Данте, Шекспир — отданные на растерзание добросовестному регистратору явлений. Он переводит не поэзию, а словарные гнезда, не дыхание — а пунктуацию. Гения заставляют говорить языком инструкции к бытовому прибору. Это не ошибка. Это — преступление против времени, которое мстит, обрекая такой перевод на мгновенное старение и забвение. Л.В.: Восьмая: «Гений — Хороший». Наверное, самая изощренная пытка? А.Ш.: Пожалуй, ты прав, Вэй. Переводчик Хороший — он чувствует гения. Он, как тончайший сейсмограф, слышит подземные толчки величия. И вся его жизнь превращается в попытку сыграть симфонию, имея в распоряжении лишь шестиструнную гитару. Он создает нечто прекрасное, трогательное, почти гениальное… но все равно — лишь почти, и на самом краю замирает, остановившись в шаге от бездны. Бездна — это и есть оригинал. Он знает. Он всегда будет знать. Он стоял лицом к лицу с Богом, видел отсветы на его лике, и сумел вылепить лишь очень, очень хорошего идола. Л.В. (после долгой паузы): Саша, а девятый вариант? «Гений — Гений». Он возможен? Или это как страница, которую пишут с двух сторон одновременно, и чернила неизбежно должны проступить, смешаться, испортив чистоту обоих текстов? А.Ш.: Это — алхимия. Встреча не двух текстов, а двух взглядов, равных по силе. Переводчик-гений не переводит. Он откликается. Он строит не параллельный собор — он находит в языке ту трещину, в которую уже светит луч изначального смысла. Он не ищет эквиваленты — он ловит тот же ток, но своим приемником. Л.В.: А что же оригинал? Не чувствует ли он себя раздвоенным, преданным? А.Ш.: Оригинал… мне кажется, на миг перестает быть оригиналом. Он становится источником. А источник не ревнует к ручью, в который он превратился на новом рельефе. Он обретает покой в том, что его вода не пропала, а зазвучала по-новому, но с той же силой. Это не преемственность. Это — явление одного и того же явления дважды. Волшебство узнавания. Л.В. (задумчиво смотрит в окно): Итог наших умствований, пожалуй, таков: перевод — это почти всегда неравный брак, где закон сохранения энергии часто не работает. Гениальность либо испаряется, либо возникает из ничего, как мучительный и прекрасный обман. А.Ш.: А чудо возможно только при одном условии — когда на обоих полюсах находится одинаковое напряжение духа. Тогда перевод перестаёт быть переводом в обычном смысле. Он становится фактом мировой литературы, написанной на двух языках одновременно. А читателю остаётся лишь снять шляпу и благодарно наблюдать за этим священнодействием.

Немного с запозданием, по причине плохого интернета, поздравляю всех участников с состоявшимся конкурсом! Всё-таки, это замечательно, что у нас столько людей, не просто вдохновляющихся творчеством других авторов, но и дающих свой, живой и глубокий отклик! Я считаю, что проигравших здесь не было. Но, как и в любом конкурсе, есть победители. Итак, в "серьёзном" потоке это: 1. Карыч - "Старик и море" - продолжение стихотворения ANSHE «Опасные связи». 2. Кремень Надежда - "Кольцо Соломона" - полемика со стихами Юлии Андриановой "Другу" и "Троя". 3. neither one - "Призрак" - отклик на "Мне двадцать один..." Джио Россо. И в потоке "юмор": 1. Эндин Михаил - "Треска", навеянное "Колыбельной трескового мыса" И. А. Бродского. 2. Чернова - "Про кота", источник вдохновения - "Руслан и Людмила" А.С. Пушкина 3. Павлин Смородин - "Сы-Ши-Сы (四十四) – две четвёрки" - ответ на стихотворение Ирины Чудновой "Всякая женщина причащается возраста". К сожалению, есть и плохие новости: Павлин Смородин не выполнил условия конкурса, а потому лишается денежной части приза и права участвовать в моих конкурсах на год. Есть претензии к развёрнутости комментариев у некоторых участников, но, боюсь, качество интернета не позволит сделать сейчас глубокий анализ. Однако при запуске нового конкурса с обязательным комментированием я вернусь к этому вопросу, и он будет влиять на возможность участия. На этом пока всё, благодарю всех участников конкурса, и отдельно - замечательную Дану Верис, уже не первый раз помогавшую в организации.

Профессор Ли Вэй берёт интервью у писателя Александра Шведова Л.В.: Александр, и снова здравствуйте! Спасибо, что нашли время для этой… скажем так, ответной партии. После наших прошлых бесед, где мы касались различных аспектов классической китайской поэзии и возможности донести все нюансы на другие языки, меня посетила крамольная мысль. А что, если и я попробую перевести поэзию других народов на китайский? Перейти на сторону контрабандистов, так сказать. И, о ужас, я упёрся в вопрос: а как, собственно? И зачем? Зачем мы в тысячный раз пытаемся перегнать стихи через колючую проволоку языка? Из любопытства — что чувствовали другие? Из желания подарить эстетическое наслаждение? Или просто чтобы доказать, что ты не хуже других переводчиков и застолбить свой клочок в священном лесу переводоведения, где уже все деревья исписаны чужими инициалами? А.Ш.: Профессор, вы с хирургической точностью описали священную троицу мотивов любого переводчика. Любопытство — чтобы подсмотреть в замочную скважину, как другие плачут и смеются. Желание подарить этот плач и смех своему читателю. И, да, тщеславное желание поставить свою скромную хижину, или времянку, на склоне горы, где уже стоят дворцы Пастернака и Лозинского — мне, как вы понимаете, ближе ссылаться на русскую практику перевода. Из-за этого третьего мотива, кстати, и разгораются самые забавные баталии. Спорят о том, как правильно. А правильность, как выясняется, понятие очень подвижное. Л.В.: Подвижное? Но ведь есть же критерии! Хотя, пытаясь поэкспериментировать с переводами хокку, я понял, что найти эти критерии ой как не просто. А.Ш.: Неужели иероглифы, общие для ваших культур, не спасли положение? Не выступили в роли универсального словаря жестов? Л.В.: (С усмешкой) Спасли? Они создали иллюзию простоты, которая разбилась в первую же секунду, как фаянсовая пиала о каменный пол. Перевод японских хокку на китайский — это не благородное копирование священных знаков. Это искусство интерпретации, порой более головоломное, чем перевод с языков совершенно иной письменности. Это как встретить на улице близняшку своей жены. Лицо то же, а взгляд — абсолютно чужой, и она требует, чтобы вы называли её другим именем. А.Ш.: Но почему? Знаки-то те же. Л.В.: А грамматика — нет. Японский порядок «подлежащее-дополнение-сказуемое» с его частицами для нас, китайцев, часто превращает связную строку в ребус для умалишённых. Просто прочитать иероглифы в японском порядке — получится абсурд, нечто вроде «кошка мышь хвост за вчера поймала». Переводчик здесь — не копиист, а глубокий посредник между двумя мирами, которые лишь притворяются братьями. Ему нужно передать не «что», а «как» — самую суть, аромат, а не список ингредиентов. И тут начинается цирк: лаконичность, образ, сезонное слово «киго»… Сакура для китайца — это ведь тоже свой образ, но с другим историческим багажом. Нужно сделать так, чтобы этот код задышал в новом контексте, не вызывая при этом аллергии. А.Ш.: Браво, профессор! Вы только что сформулировали главный, хоть и слегка крамольный, принцип художественного перевода: чтобы передать суть, иногда нужно отказаться от буквы. Даже если это — знакомый с детства иероглиф, на котором вы учились писать. Кстати, в русском поэтическом пространстве тоже ведутся споры, обязательно ли сохранять классический размер при переводе хокку. На мой взгляд — нет. Слепое фетишизирование слогового счёта 5-7-5 при переводе на русский подобно попытке надеть кимоно на классическую античную статую — формально условие выполнено, но гармония разрушена, и всем неловко. Удачный перевод — это всегда новое рождение стихотворения на другом языке, где верность оригиналу измеряется не слогами, как сантиметрами на портновском метре, а силой вызванного в читателе образа и сопереживания. Современная традиция перевода, опирающаяся на авторитет специалистов (которые, впрочем, редко согласны друг с другом), признаёт право и даже необходимость разумного отступления от буквы канона. То есть, проще говоря, разрешает снять кимоно, если статуе в нём душно. Другой вопрос — где проходят границы, определяющие эту «разумность». И вот ещё — может быть, чтобы преодолеть вершину, необходимо как раз — безрассудство!!! Давайте возьмём классический сонет. «Шекспир не использовал ассонансы в сонетах!» — возмущаются иные переводчики, хмуря брови, как бухгалтеры, обнаружившие подлог в отчётности. А когда приводишь примеры переводов, скажем, того же Пастернака, отводят глаза и вещают — ну, это же Пастернак… А мне всегда хочется спросить: а кто определил, что так нельзя? Тот, кто когда-то сказал, что земля плоская? Поэзия — не догма. Это живое существо, а не чучело в музее. И перевод — это не пересадка музейного экспоната под новое стекло. Это попытка вдохнуть в него жизнь в другой атмосфере, где и давление другое, и влажность. Погоня за формальной чистотой убивает поэзию вернее цианистого калия. Художественный перевод — это искусство потерь. Ты отступаешь на участке точной рифмы, чтобы удержать нерв, интонацию, тот самый жест. Ты спасаешь душу стихотворения, а не выносишь из огня всю мебель в идеальной сохранности, включая трюмо с фотографиями предков оригинала. Приведу мой очень условный подход к оценке переводов: Состоялся ли текст в пространстве русского языка. «Пахнет ли он переводом» — это главный критерий. Если пахнет нафталином — плохо. Если текст в таком качестве состоялся и даже «не попахивает», лишь тогда есть смысл рассматривать его уже как «перевод». Далее — передан ли основной замысел, заложенный автором (уже здесь могут возникать нюансы, в некоторых случаях трактовать этот замысел можно по-разному, как семейную реликвию). Удалось ли правильно уловить настроение (тоже могут быть споры и разные мнения, как о погоде). Учёт культурно-исторических аспектов, в которых создавался переводимый текст. Нужно также не забывать и о личностных особенностях автора переводимого стиха. Переданы ли смысловые нюансы (тут также могут быть многочисленные споры, поскольку каждый понимает их по-своему, как анекдот). Угадан ли правильный регистр при подборе слов — не заговорил ли патриций на блатном жаргоне. Наконец, уже в самом конце — соблюдение рифмовки, размера и прочих формальных признаков. Как показывает печальная практика, многие «переводчики» расставляют приоритеты при работе над переводом в обратном порядке. Начинают с рифмы, как с фундамента, а потом ломают голову, как впихнуть в этот фундамент живую душу. И, соответственно, оценивают чужие переводы так же… с порога проверяя слоги, как таможенники — чемодан. При этом свято ссылаясь на работы теоретиков перевода. На разные переводческие школы. Считая некие, непонятно кем и когда установленные правила вечными и неизменными, как таблицу умножения. Но поэзия, слава богу, не математика. В ней дважды два иногда равно хризантеме. Л.В.: Так значит, все эти школы, теории, своды правил — бессмысленны? Просто пыль на корешках? А.Ш.: Вовсе нет! Они — как учебник анатомии для художника. Нужно знать, как устроен скелет, где крепятся мышцы, что куда входит и откуда выходит. Но когда пишешь портрет, думаешь не о позвонках и аортах, а о выражении глаз, о повороте головы, о свете на щеке. Теория перевода — это анатомия. А сам перевод — это картина. И главное правило, пожалуй, одно: поэзия должна остаться поэзией. Всё остальное — вопросы тактики. Можно идти в лоб, можно обходным путём. Л.В.: Ещё один вопрос. Зачем в тысячный раз переводить то, что уже, казалось бы, переведено? Не напоминает ли это нам Сизифа, только вместо камня — томик лирики? А.Ш.: Это очень субъективно. Где-то это оправдано, где-то — нет. На мой взгляд, оправдано, если вносишь в перевод что-то принципиально новое, а не меняешь пару слов. И переводишь действительно стоящее произведение талантливого автора, а не потому что его ещё никто не переводил до тебя. В целом же, переводить нужно и можно, потому что устаревает не поэзия. Устаревает язык перевода. Ухо эпохи меняется, как мода на шляпы. То, что звучало современно и мощно для Жуковского, для нас — архаика, красивая, но музейная. Чужой поэт должен натурализоваться. Обжиться. Может быть, в некоторых случаях — начать говорить с нами на нашем, сегодняшнем языке, а не из-под стекла витрины. Он должен пройти через фильтр нашего слуха, нашей боли, нашей нежности. Это не кощунство. Это единственный способ сохранить его живым. Поэтому — да. Пока жив язык. А язык, знаете ли, живуч, как кошка. И так же своенравен. Л.В.: И что же в итоге, Александр? Мы прошли через лабиринт правил, которые оказались больше похожи на подсказки для слепых, нарисованные другими слепыми. И пришли к тому, что переводить – значит не копировать знаки, а переселять душу. Словно пытаться пересадить орхидею с одной скалы на другую, да ещё и объяснить ей на новом языке, что её здесь тоже любят. А.Ш.: И поливать её водой из своего колодца. Да, профессор. Именно так. И главный инструмент переводчика – не словарь и не свод правил, хоть и без них — никуда. А чувство родства. Смутное, недоказуемое, но упрямое и непобедимое ощущение, что где-то там, по ту сторону стекла и века, кто-то уже испил ту же чашу одиночества, что и ты. Чтобы откликнулось эхо. Даже если оригинал, тот самый первый крик в горах, уже давно смолк. Да, чуть не забыл самое главное... нужно быть не просто переводчиком, а настоящим поэтом!!! Л.В.: (Задумчиво). «Чтобы откликнулось эхо…» Хорошая строка. Вы её только что перевели с языка чувства на русский. Без потерь. Кажется, наш диалог можно считать завершённым. Или — начатым. Как посмотреть. Как всегда, впрочем.

Сегодня день рождения у замечательной, мудрой, доброй, чуткой и талантливой поэтессы Алёны Ткаченко! С днём рождения тебя! Желаю тебе крепкого здоровья, и пусть мечты сбываются. Будь, пожалуйста, счастлива.

Песни пишут все, кому не лень, но выдающиеся знаковые песенники появляются редко. Шаинский из той же плеяды, что и Пахмутова, Антонов, Зацепин, Паулс, Корнелюк, Бенни Андерссон, и Леннон-Маккартни, если хотите. Пусть кто-то считает, что битлы это другое, дескать гораздо более крупное многоплановое явление, но ведь весь их успех проистекал всё из того же разгаданного кода простых, цепляющих слушателя мелодий. Российской культуре в наследство достались два замечательных светлых гнома. И если Пахмутова даст фору в песенной лирике, то Шаинский неповторим в создании шедевров для детской аудитории. Он и сам как ребенок, и песни его ликуют и резвятся в ритме скачущего мячика. Невероятно простые (порой до неприличия) и гармоничные в своём совершенстве, снайперское попадание и в текст, и в сердце слушателя. Запоминаются навсегда и будут жить с нами всегда, и всегда будут вызывать ту улыбку, от которой в небе радуга проснётся. Ну, а вчера у Владимира Шаинского был ДР, а у меня не было иннета, у остальных же не возникло побуждения вспомнить событие здесь. А вот наша ДШИ по случаю дала концерт для детей, и такое было ощущение, что они устроили там песенный ураган - так их зацепила энергия, динамика и азарт, а по другому и не получается исполнять творчество сего композитора... Кстати, вроде сегодня по ТВ обещают концерт к 100-летию маэстро. Интересно посмотреть интерпретацию его творчества нынешними артистами эстрады.

Интервью с профессором Ли Веем (первая часть — https://poembook.ru/diary/126199-o-vine--v-drevnekitajskoj-poezii-fragmenty-iz-intervyu-s-professorom-li-vejem) А.Ш.: Профессор, спасибо, что согласились на эту беседу. Я должен начать с признания, которое определит всю нашу дискуссию. Я не владею китайским языком. Моя встреча с поэзией Ли Бо, Ду Фу, Ван Вэя происходит в пространстве русского перевода. И у меня постоянно гложет чувство, будто я смотрю на великолепную вазу сквозь матовое стекло: вижу очертания, угадываю совершенство формы, но не могу разобрать узора. Более того — парадокс — самые пронзительные для моего слуха переводы кажутся мне вольными, почти что авторскими вариациями «по мотивам». Как будто буквальный перевод убивает душу стиха. Что же на самом деле ускользает от меня в этой попытке? Л.В.: Ваша метафора о матовом стекле — она точна и болезненна. Ускользает от вас, если говорить прямо, всё. Вернее, то самое главное, ради чего и писалось стихотворение. Ведь, главное в китайской поэзии — музыка. Классическое китайское стихосложение — это не метафорика, взятая отдельно. Это прежде всего тон. Четыре тона мандарина — это четыре разных инструмента. Правила их чередования в рифмованных строчках — строже любой европейской силлабо-тоники. Стихотворение эпохи Тан нужно было не прочесть, а пропеть внутренним слухом. Звуковая ткань была содержанием. Когда вы читаете даже гениальный перевод Гумилёва, вы видите блестящий чертёж собора. Но вы не слышите, как звучит пространство под его сводами, как эхо гуляет от колонны к колонне. Ваши «вольные переводы» — это отчаянная попытка архитектора нарисовать вместо чертежа акварелью готический витраж, надеясь, что игра цвета передаст утраченную акустику. Иногда это получается. Но это уже другое искусство. А.Ш.: Это невероятно важное уточнение. Но давайте взглянем с другой стороны — из вашего китайского «жилища» в окно, на японский сад. Как вы, носитель этой тональной, архитектурной поэтики, воспринимаете японское хайку? Ведь знаки-то часто те же самые. «Старый пруд. Лягушка. Всплеск.» Л.В.: (Смеётся). Да, знаки те же. Мы видим этот смысловой каркас, этот эскиз. И часто восхищаемся его лаконичностью. Но поэзия Басё — не в эскизе. Она — в той белой пустоте бумаги вокруг него. В паузе между «прыгнула» и «всплеск воды». В том, что вы называете недосказанностью, а мы назвали бы ускользающей сущностью, югэн. Наша поэзия иная. Она — ответственная. Поэт-чиновник, изгнанный на периферию империи, пишет стих о тоске по дому — и через пятьсот лет любой грамотный человек, прочтя его, вздохнёт той же тоской. Это коллективное переживание, высеченное в ясной форме. Японец же не высекает. Он намекает. Он бросает камень в воду сознания читателя и ждёт, когда круги расойдутся в его душе. И звук… Ах, звук! Для нашего уха, воспитанного на контрапункте тонов, японское чтение хайку — это ровная, почти монотонная череда слогов. «Фу-ру-и-ке-я…» Где музыка? Где танец высот? Её нет. Есть тишина, обрамлённая слоговым счётом 5-7-5. Это как если бы сыграть одну и ту же ноту на флейте, расставив паузы. Мы восхищаемся концепцией, философией, жестом. Но наша ушная раковина не слышит там поэзии в нашем, китайском смысле. Мы — как два музыканта в одном оркестре: один играет по нотам концерт, другой в это же время импровизирует на тему этого концерта. Мы слышим друг друга, киваем в такт, но партии у нас разные. А.Ш.: Вы говорите о философии, о жесте, о разных типах высказывания. Это подводит меня к, возможно, самому простому и сложному вопросу. В Европе часто формальна грань: рифма, метр. А в ваших традициях — что вообще делает текст поэзией? Где проходит эта черта между поэзией и прозой в Китае и Японии? Л.В.: В Китае классическом разница — как между небом и землёй. Поэзия (ши) — это язык неба. Это квинтэссенция, кристалл духа, подчинённый строжайшим тональным и ритмическим законам. Это монолог перед вечностью. Проза (вэнь) — язык земли. Летопись, трактат, повествование, письмо. Даже когда поэт описывает ручей, он описывает не ручей, а вечность, текущую в форме ручья. Проза же описывает сам ручей — его длину, рыб, течение. Поэзия — мгновение, вырванное из потока времени и ставшее вечным. Проза — сам поток. В Японии — иначе. Их величайшая проза, «Повесть о Гэндзи», вся пропитана поэзией. Стихотворные вставки там — не украшение, а нерв, пунктир высочайшего напряжения, где проза уже не может выразить чувство. А их поэзия, хайку, — это и есть чистое, голое чувство, впечатление, лишённое прозаической ткани. Разница не в степени возвышенности, а в степени концентрации. Поэзия — это точка, сфокусированный луч света. Проза — луч рассеянный. Японец видит поэзию в одном лепестке, упавшем на воду. Китаец попытается описать в стихе весь цветущий бадашань, всю полноту мира в его закономерностях. Разное чувство пространства. А.Ш.: Но, профессор, если позволите, это всё же очень относительно. Ведь и в нашей, европейской традиции, границы размыты. Гоголь же назвал свои бессмертные «Мёртвые души» — поэмой. Хотя это проза, и по форме, и по строю. Значит, и у нас поэзию видят не только в форме? Л.В.: О, это прекрасное и очень важное замечание! Оно позволяет провести решающую черту. Да, Гоголь назвал свою прозу поэмой. Но это — метафора. Это гениальная претензия, указание на масштаб, на эпический размах, на лирическое начало, прорывающееся сквозь прозаическую ткань. Это исключение, которое подтверждает правило. Для европейского сознания это возможно — игра с терминами, перенос понятий. В классическом китайском сознании подобное было бы невозможно. Китайский учёный эпохи Сун, прочитав летопись, никогда не сказал бы: «Какая поэзия!» — даже если бы текст был прекрасен. Он сказал бы: «Блестящая проза». Потому что поэзия для него — это конкретная форма с конкретными тональными схемами, с конкретным местом в иерархии культурных практик. Вы не можете назвать прозу поэмой. Это было бы так же странно, как назвать воду огнём. Да, вода может отражать пламя, но она — не огонь. У Гоголя — проза, претендующая на поэтичность. В Китае — поэзия и проза как два разных языка, две разные вселенные, с чётким паспортным контролем между ними. А.Ш.: И последнее… А что тогда остаётся нам, европейцам, стоящим снаружи перед этим зданием с двумя разными входами? Л.В.: Вам остаётся честность. Честность вашей глухоты. Вы не обманывайте себя, что слышите музыку тонов или слоговую тишину. Признайте это. И тогда вы начнёте искать поэзию не в звуке, а в том, что остаётся, когда звук убран. В том послезвучии, в том дыхании, которое задержалось между строк перевода. Вы, как ни парадоксально, можете быть ближе к сути, потому что вас не отвлекает виртуозность исполнения. Вы ищете жест. А жест — он универсален. Падение лепестка, всплеск воды, вздох на чужбине… Поэзия начинается там, где кончаются слова. И в этой точке — точки китайского стиха, японского хайку и русского перевода — могут соприкоснуться. Как три слепых, ощупывающих одного слона с разных сторон. Каждый не прав, и каждый прав. В этом и есть диалог.