Стихи Scorpio — самые популярные.

Всё злато превратилось в черепки,

и чёрным углем стали диаманты.

Умом мы задним издавна крепки,

вульгарные зоилы диамата.

Нам скандинавских не взыскать щедрот

покойного Дедала динамита.

Не замочившись, переходим вброд

поток сознанья нищего наймита.

Бессмысленна, сколь и легка судьба,

ажурны кружева реминисценций.

С лакейскою улыбкою раба

мы уплываем в царствие деменций.

Все маски сорваны давно — и кончен бал.

Но не расходимся отсюда мы, покуда

нам ручкой не помашет Цеденбал,

и все застынут в ожиданье чуда.

Но чуда не случится — посему

всем следует в пенаты возвратиться:

в Париж, Нью-Йорк, Москву иль Кострому...

Душа моя, о, раненная птица!

Ты бьёшься клювом об грудную клеть,

телесной оболочки казематы

тебе тесны — пытаешься взлететь,

преодолев земные сопроматы.

Хоть жизни разноцветное панно

полно догадок, озарений, версий —

нам смысл их постигнуть не дано

под тяжким спудом умственных перверсий.

Ни любящего взгляда,

ни ласок до седин —

мне ничего не надо,

я, как Господь, один.

 

Как на кусте смородин

под снежной белизной

быть может много родин,

а может — ни одной.

 

На раскалённой почве

прижиться я не смог —

в своей виновный порче,

я сам себе пророк.

 

Жизнь стала тяжкой ношей

для вьючного осла —

взамен любви под кожей

лишь ненависть взросла.

 

Лишь ненависть да горечь,

да боль земных утрат —

с судьбою не поспоришь,

как говорил Сократ.

 

Я чувствовал заране

больной души надлом,

не различая грани

между добром и злом.

 

Утрачена и вера

под спудом старых догм —

безверия химера

сковала сердце льдом.

 

И вновь, как доктор Фауст,

мечтаю поменять

души усталой хаос

на молодую стать —

 

на буйство красок сада,

на ножки милой след,

на любящего взгляда

неугасимый свет,

 

на нежные объятья,

на сладостные сны —

ключи любви и счастья

в руках у Сатаны.

И четверо вошли в чудесный сад

две тысячи (примерно) лет назад.

«Того постигнет страшная беда,

кто, видя мрамор, закричит: "Вода!"»

 

Так предсказал Акива... Бен-Азай

сомкнул в смертельном сне свои глаза.

Ахер срубил деревья. Бен-Зома,

покинув дивный сад, сошёл с ума.

 

И лишь Акива, презиравший тлен,

вошёл в тот сад — и вышел просветлен.

 

Вот так и мы, что волею Небес

приходим в мир, как мудрецы в Пардес.

При виде миражей кричим: "Вода!" —

исчезнем в этом мире без следа.

 

Кого влекут богатства и дома —

как Бен-Зома, лишаются ума.

Кто сладострастен выше всяких мер,

теряет мир грядущий, как Ахер.

 

Лишь тот достоин жизнь прожить счастливо,

кто праведен и честен, как Акива.

 

___________

* Пардес (арам.) — цитрусовый сад. В каббалистической литературе аббревиатура: «Пшат» [простой смысл], «Ремез» [намёк], «Друш» [углублённое толкование], «Сод»[тайный смысл], — означающая четыре уровня постижения Торы.

 

И оба Талмуда, Вавилонский и Иерусалимский, и «Мидраш-раба», и мидраш «Ялкут Шимони», и «Зоар», и древняя каббалистическая книга «Гейхалот» («Чертоги») содержат рассказ о «четырех, вошедших в Пардес», то есть овладевших Торой во всем ее объеме, в том числе и на уровне "сод". Сам факт этого столь уникального в Устной Торе повторения означает, что здесь содержится какой-то урок, крайне важный для всех евреев в каждом поколении. Какой именно? На этот вопрос в ходе нашей истории по-разному отвечали мудрецы, являвшиеся авторитетами для еврейского народа.

 

Сообщает Вавилонский Талмуд (Хагига, 14б): «Четверо вошли в Пардес: Бен-Азай, Бен-Зома, Ахер и рабби Акива. Сказал им рабби Акива: “Когда вы достигаете плит чистого мрамора, не говорите: „Вода! Вода!“ — потому что сказано: „…рассказывающий небылицы долго не устоит пред Моими глазами“” (Теилим, 101:7). Бен-Азай глянул — и умер; о нем Писание говорит: “Дорога в глазах Г-спода смерть тех, кто предан Ему” (Теилим, 116:15). Бен-Зома глянул — и повредился (в уме), и о нем Писание говорит: “Мед нашел ты — ешь в меру, а то пресытишься им и его изрыгнешь” (Мишлей, 25:16). Ахер — порубил посадки; рабби Акива (вошел в мире[1]) и вышел в мире».

 

Какой же урок содержится в рассказе о «четырех, вошедших в Пардес»?

 

Четыре мудреца — это четыре типа людей, изучающих Тору, и четыре типа самого ее изучения. Бен-Азай, Бен-Зома и Ахер олицетворяют собой те опасности, которые угрожают желающему проникнуть в скрытое, те соблазны, которые подстерегают стремящегося достичь созерцания того, что окутано тайной. И тот, кто пренебрегает этими опасностями и поддается этим соблазнам, не выполняет задание, ради которого его душа спустилась в этот мир и облачилась в материальное тело. Гарантией же благополучия — «входа в Пардес в мире и выхода из него в мире» — служат те качества, которые воплощает рабби Акива. Он уже «вошел (в Пардес) в мире» — не как Бен-Азай, стремившийся лишь к собственному совершенствованию, не как Бен-Зома, разум которого не вынес огромности открывшегося ему знания, не как Элиша, сын Авуи, принявший видимое за действительное и ставший Ахером. Рабби Акива вошел в Пардес с единственным намерением: исполнить волю Всевышнего, установить мир между противоположностями, открыть единство Б-жественного и земного, духовного и материального. Поэтому он и «вышел в мире».

 

В самом общем плане: тот, кто стремится к Истине и лишь к ней не только в ее теоретическом, и но в материально-конкретном, действенном выражении, кто ставит себе единственную цель — исполнить волю Всевышнего, в чем бы она ни состояла, — способен воспринять сокровенные тайны Торы.

 

[По материалам веб-сайта "Лехаим"]

"Гурджо Масара..." Странные слова...

Их нет ни у Луки, ни у Матфея.

(чеши, чеши, стихирная братва,

запечного мурлыку-котофея).

 

Они возникли, словно кренделя,

в подавленном короной подсознанье —

весь мир на черно-белое деля,

мозги сверля, как злобная пиранья,

 

из мозга проникая в мозжечок,

затем в эпиталамус и гипофиз...

И закосел под кайфом мужичок

с нелепою ухмылкой — типа, "пофиг!"

 

Да что мужик-то — мир весь охренел,

погряз в закоренелом кафкианстве,

бациллой растворясь, как в охре мел —

несть пастырей уже безумной пастве.

 

От гибралтарских скал до Дарданелл,

от мыса Горн до сумрачной Чукотки

зараза, словно гроздья Шардонне —

народы мрут от страха и щекотки.

 

"Гурджо Масара". Страшные слова

повисли письменами Валтасара —

и жалят, словно "чёрная вдова",

а смерть неотвратима, как сансара.

 

Грядёт, грядёт, грядёт Армагеддон,

шагает семимильными шагами,

и к пропасти разверзшейся ведом,

Энош плетёт догадок оригами.

 

"Гурджо Масара" жарят, как огонь,

разят, как острый меч, дробят, как камень.

Катынь, Хатынь, Чернобыль и Сморгонь

покажутся игрушкой в том бедламе,

 

который, словно смерч, неукротим,

и, как землетрясенье иль цунами,

природным катаклизмам побратим —

посредник между смертию и нами.

 

Кто произнёс их — Бог ли Саваоф,

нашептаны ль устами Аватара —

звучат, как предсказания волхвов,

предвестниками бед. "Гурджо Масара" —

 

агония, коллапс, предсмертный бред.

Предтеча Апокалипсиса ангел

крылатый Азраил — под ним конь-блед

и демонов летучие фаланги

 

в кошмарах мне являются ночных —

но пробужденья по утрам страшнее:

абракадабра блоков новостных,

политиков, несущих ахинею.

 

Безумных толп беснующихся сюр,

где пройденная точка невозврата

стирает бледнолицых с их купюр,

взамен зияя чернотой квадрата.

 

"Гурджо Масара" — как кровавый след,

оставленный убийцей тела подле —

но Шерлок Холмс, закутавшись в свой плед,

едва ль найдёт мерзавца в дикой кодле

 

насильников, вандалов и убийц,

рядящихся в поборников свободы.

Сам Сатана играет с ними в блиц —

из грязных нор подонки и уроды,

 

как тараканы выползли на свет,

громя, круша плоды цивилизаций,

и, превратив страну в ватерклозет,

текут подобьем недр канализаций.

 

А ты, уставший белый человек,

вершитель судеб и венец вселенной...

Где гордый римляни́н, где мудрый грек?

Перед рабом коленопреклоненный

 

теперь стоишь, вдруг осознав вину,

за то, что нёс в веках свершений бремя,

за мысли философской глубину,

за то что ты, опережая время,

 

создал подобье рая на земле,

за Моцарта, Бетховена, Эйнштейна,

за Гоголя, Толстого и Рабле.

Свихнувшись от "короны" иль кампэйна —

 

как будто в мире нет иных утех —

как подаянья просишь ты прощенья —

и у кого? У дикарей, у тех,

в ком дух насилья, крови, разрушенья:

 

по улицам великих городов

несутся дикой стаей, словно звери.

Бразды правленья ты отдать готов

тому, кто всё крушит, ломая двери...

 

Стокгольмского синдрома парадокс

не в состоянье погасить обиду —

и, как нам предсказал великий Гоббс,

ведёт нас неуклонно к суициду.

 

Истории земной замкнулся круг —

что ж, не впервой: по прихоти злодеев

Европу кто-то выпустил из рук,

отдавши на закланье иудеев.

 

И вот итог — в исламский халифат

готова та Европа превратиться,

и, завернувшись в стеганый халат,

великому Аллаху поклониться.

 

Прощайся ж с миром, белый человек,

надевши на себя ярмо вассала:

отныне господин твой — печенег,

и вечный твой девиз: "Гурджо Масара"

Коровка божья, маленький "фольксваген",

ползёт неспешно по листу бумаги —

странице книги, брошенной в траву.

Как много надо мужества, отваги,

пролить ли крови, иль солёной влаги,

чтоб дочитать последнюю главу.

 

Сюжет её запутан: о подлоге

известно станет только в эпилоге.

Узнав в хитросплетениях интриг

самих себя — то в рубища, то в тоги

рядящихся, понять, что мы в итоге

прочли, увы, не лучшую из книг.

 

Коровка божья всё ползёт неспешно

к страницы краю — это неизбежно,

достигнув же его, она взлетит...

При свете дня, или во тьме кромешной

душа взлетит когда-нибудь, конечно,

не утолив свой к жизни аппетит.

 

И вспоминая в сладостной истоме

ту женщину, что выронила томик,

сомлев от зноя, в смятую траву,

осознаёшь: на жизненном изломе

нам ничего не остаётся, кроме,

как только бредить, бредить наяву...

Мы достигнем всего!

Наши мечты и чаяния

сбудутся непременно...

В заговоре молчания

есть своя прелесть. В нём

есть глубина, масштаб,

есть широта, объём —

в нём есть войска и штаб.

В заговоре есть свои

гении, колдуны,

командиры, в бои

шлющие цвет страны.

В заговоре есть сюжет,

есть в нём зачин, почин,

есть у него бюджет,

следствия без причин.

Есть в нём свой тренд и бренд,

дискурс и нарратив,

есть в нём и happy end,

смысл и позитив.

Заговор — это зло,

антитеза добра,

это кража со взло-

мом, это проба пера

(или перо в бок,

если не повезёт),

Заговор — змей клубок,

это паденье, взлёт.

Это тропа, стезя,

если хотите — путь,

с коего нам нельзя

ни сойти, ни свернуть.

Заговор — это цель,

сверхзадача, фетиш,

это событий цепь,

приводящая лишь

к осознанью того,

что стремльенье достичь

всё или ничего —

есть химера, опричь

вечной борьбы за власть

кланов, картелей, клик,

чтоб, насладившись всласть,

не оставлять улик —

чтобы исторьи гладь

не замутить — зане

кровью её писать

и заплатить вдвойне

то ли за пропуск в рай,

то ль за путёвку в ад,

в общем — за жизни край,

переворот монад.

Заговор — это блажь,

прихоть, соблазн, каприз,

чувственный макияж,

это паденье вниз

склонов отвесных вдоль

в пропасть, иль в бездну, иль

в адовых мук юдоль.

Заговор — водевиль,

кордебалет, гротеск,

мощный накал страстей,

в коем мишурный блеск

и перелом костей.

Это водоворот,

это стремнина — в ней

выживет только род,

что всех родов древней.

Выживет только тот,

в ком есть сноровка, прыть,

кто, не раскрывши рот,

сможет тебя убить

лишь молчаньем одним,

что пострашней, чем вой.

Вечный твой аноним —

это читатель твой.

За табаку понюшку иль за грош,

но сколь ни трепыхайся, пропадёшь —

иль срежешься опять на сопромате.

Из мухи сделан слон. В слоне — Гаврош.

И в атомном ядре — ядрёна вошь.

В Париже подпалили Богоматерь.

 

Враг наступает с четырёх сторон,

действительность — абсурд, оксюморон,

и патрули за Нарвскою заставой.

И что, скажи, на поле делал слон,

когда в Москву пришёл Наполеон,

а швед горел, как свечка, под Полтавой?

 

Полки на полке строятся в каре.

Гипотезу Анри Пуанкаре

доказывает гений Перельмана.

Безумное столетье на дворе,

римейк картины "Ленин в Октябре",

и вместо снега сыплет с неба манна.

 

Но неохота лезть на броневик.

Вокруг пехота. Генрих Боровик —

ведущий наш политобозреватель.

Прекрасна жизнь, без всяких закавык,

но вот беда: едва ты к ней привык,

числителя сменяет знаменатель.

 

Прекрасная эпоха! Belle Epoque!

Что ж делать нам? Плевать на потолок?

Иль бестолочь толочь в разбитой ступе?

С овцы паршивой состригать ли клок,

иль праздновать свой вечный five-o'clock

со шляпником дурным и зайцем вкупе?

 

Лишившись вдруг естественной красы,

попрятали все рты свои, носы

под грязной, пропотевшей тканью маски

поклонники кашерной колбасы.

Здесь ходят без намордников лишь псы

и скалят остры зубы без опаски.

 

Закончится ль безумный карнавал?

Иль снова всех нас ждёт девятый вал

и ужасы Всемирного Потопа,

какого род людской и не знавал?

Кто крутит этот вечный коленвал,

чей слышим по ночам мы дробный топот?

 

Боюсь, увы, всё это неспроста,

мир ожидают хаос, пустота,

которую не знал и Торричелли...

Закрой глаза — и досчитай до ста,

пусть сбудется Великая Мечта,

и вновь качнутся Вечности качели.

Очнись от летаргического сна

под звуки поминальной литургии:

смотри, скорбят немногие. Другие

скучают откровенно... Времена

 

и нравы окаянны, как всегда.

За сотни лет немного изменилось —

и Божий гнев сменяет Божью милость,

и льётся кровь обильней, чем вода.

 

И длится бесконечное кино,

то черно-белое порою, то цветное —

любовники, любовницы, ковбои...

И жизнь на вкус, как терпкое вино.

 

Но жажду утолить не суждено —

и, с горлышком пустеющей бутылки

губами слившись, как любовник пылкий,

глядишь на смерть в бутылочное дно...

Но разве ж это "много"? Только три —

три точки называют многоточьем...

Всё главное свершается лишь ночью —

родившись ночью, ночью и умри.

 

Ночь, говорят мне, — пустота и мрак

под чёрными немыми небесами...

С кем ночью разговаривать? С часами? —

чтобы в ответ услышать лишь "тик-так"?

 

Белеющий в потёмках циферблат,

похожий на грабителя с усами…

Луна сверкает золотом сусальным.

Зачем мне ночь? Чтоб закопать свой клад?

 

Зарыть останки тлеющего дня,

похоронить все планы и надежды?

Какая тишь... Хоть сам себя зарежь ты —

не хватятся соседи и родня...

 

Ну что же ты, смелее! — разорви

свои вериги, разнеси их в клочья!

Всё главное свершается лишь ночью —

рожденье, муки смерти и любви...

Как угодили стрелки циферблату?

В часы попали, видимо, по блату —

непыльное местечко под стеклом

сияет белизной, как снежный склон...

 

Нехитрые обязанности стрелок —

крутиться вдоль оси — от перестрелок

и прочих катаклизмов вдалеке

неспешно, беззаботно, налегке...

 

Коробка часового механизма

от мирового не спасает катаклизма —

здесь точность бог — но ангелы минут

кем б ни был ты, растопчут и сомнут.

 

Куда серьёзней стрелка часовая —

в ней не звучит музы́ка плясовая,

в её руках недремлющий брегет,

бессмертья эпигон, апологет...

 

А стрелки тикают себе — тик-так, тик-так,

А мне не по себе, и всё не так, не так —

во всём мне чудится предательство, подвох,

как будто кто-то мой считает каждый вздох.

 

Как будто кто-то тихо шепчет мне: «Пора!

Твой кончен бал, закончена игра,

и судьи вынесли свой строгий приговор:

детоубийца, душ растлитель, вор...»

 

А я в ответ: «Всевышний, пощади!

Не Ты ль меня таким с рожденья создал?

Да, я мечтал сквозь тернии – и к звёздам...

Но в этом мире нету мне пути...»

Я плохо спал. И Божий день

потом так медленно тянулся.

Он, как корабль, что сбился с курса,

и всё в нём было набекрень.

 

Я находил себя в местах

почти что невообразимых —

в сияющих, как лето, зимах,

и в зеленеющих кустах.

 

Хоть утренний густой туман

к полудню обернулся дымкой —

себя почуяв невидимкой,

я понял — это не обман.

 

Порою различал мой слух

обрывки слов гортанной речи —

то ль птичьей, то ли человечьей,

а, может, то был Божий дух.

 

Я брёл по странным городам —

дома напоминали склепы,

покрашены в желток нелепо —

не Блоку ль отдавая дань?

 

Дома те были на столбах —

похожие на мастодонтов.

Ограда — гипс периодонта,

а из окон звучал не Бах.

 

И мне навстречу, как во сне,

шли толпами аборигены —

татуировки, как гангрены —

в контраст улыбок белизне.

 

И, потеряв ориентир,

я шёл на звук, порой на запах,

на север, юг, восток и запад,

попутно постигая мир.

 

Вокруг меня цвели цветы,

а рядом — мусорные баки,

машины, люди и собаки —

приметы вечной суеты...

 

Какой, однако странный сон,

подумал я, мне нынче снится —

как необычны эти лица,

какой звучит не Мендельсон!

 

Чернеет стройный кипарис,

с высокомерием реликта,

два высоченных эвкалипта,

глядят на тую сверху вниз.

 

Листвы шуршанье, словно лесть,

а птичий свист — как комплименты.

В такие странные моменты

я думаю, зачем я здесь?

 

Как вообще попал сюда,

в проулки эти, рощи, кущи —

возможно, это мир грядущий,

и я застрял в нём навсегда?

 

А, может, я уже в раю? —

смотри, декабрь — а здесь плюс двадцать...

Увы, мне некуда деваться —

забыл я родину свою.

 

А тут жизнь проще, чем бином,

вполне бессмысленна и куца —

а угораздит коль проснуться,

поймёшь, что значит Гееном.

 

...Я плохо спал. И Божий день

потом так медленно тянулся.

Он, как корабль, что сбился с курса,

и всё в нём было набекрень...

 

Но вот и вечер — сырость, мрак,

вой муэдзина — как из порно.

И жизнь прекрасна вновь, бесспорно,

хоть стоит ломаный пятак.

Философы, поэты и безумцы —

лишь жертвы невиновности презумпций:

хватаясь за соломинки из слов,

твердят их, аки инок — часослов.

 

Философы, безумцы и поэты,

лексической схоластики клевреты —

заложники синонимов и рифм.

Их мания заразна, словно тиф.

 

Строк вереницы, вместо междометий —

им неуютно в крошеве столетий:

они — птенцы, лишившиеся гнёзд,

клюют пшено рассыпавшихся звёзд.

 

В них святость сочетается с пороком,

и каждый втайне мнит себя пророком,

на мир взирая с горней высоты —

они и с Богом запросто на "ты".

 

Им призрак Царскосельского лицея

внушил, что словоблудье — панацея

от смерти и забвения. Их дни

чуме, застрявшей в Болдино, сродни.

 

Ваганты, менестрели, скоморохи —

певцы и проклинатели эпохи,

ругатели погоды и властей,

ревнители Эвтерпы всех мастей,

 

терзаемые вечной ностальгией,

те, чьи всегда намеренья благие

в душе рождают лишь кромешный ад.

Дешёвый и безумный маскарад!

 

О, как несносен тяжкий грех гордыни

веков во веки, присно и поныне!

"Я памятник воздвиг..." Но монумент

весь в траурных венках, гирляндах лент.

 

Наивна наша страсть, смешно усердье

в словесном хламе обрести бессмертье:

попытка на провал обречена —

и канут в Лету наши имена...

Страннее месяца «январь»

быть может разве что погода.

В синюшном небе киноварь

заката залила Ашдода

 

проспекты, пальмы и дома

и нуворишей местных виллы —

назад лет тридцать я с ума

сходил в том городе. Сивиллы

 

пророчили мне дальний путь.

Я, предсказаньям их не веря,

с собою не покончил чуть —

но подходящей пальмы в сквере

 

в тот час, по счастью, не нашлось —

и путь земной до половины

пройдя, слегка погнувши ось,

обрёл я в прериях чужбины

 

подобье рая на земле

(даю простор воображенью).

Тому, кто думал о петле,

как мзде земному притяженью,

 

которое всех тянет вниз,

лишая выбора при этом —

билет был выдан в Парадиз!

И с лотерейным тем билетом

 

освоил новый материк —

он старого ничуть не хуже.

Там бесконечный счастья крик

срывался с губ... Хотя и вчуже

 

я сознавал, что сей восторг

когда-нибудь мне выйдет боком...

...И материк меня исторг,

как бы случайно, ненароком.

 

Твердят учёные умы —

в грехах свершённых как ни кайся,

но от сумы и от тюрьмы

ты никогда не зарекайся...

 

Земля святая. Лод. Январь.

Собаки роются в отбросах.

«Имею право» я — иль «тварь

дрожащая»? Вот суть вопроса.

 

Утерян список кораблей,

и позабыта Одиссея —

бредёт по улицам плебей

с печальным профилем еврея.

 

Но не призна́ют земляка

во мне Бобруйск или Житомир —

ведь я свалился с потолка...

И если жив, то жив пока —

пока совсем еще не помер.

«Потому что искусство поэзии требует слов»,*

не постигнув ни азбучных истин, ни первооснов,

я решил замолчать. И, растратив талант златоуста,

как осенние листья свои разгребая стихи,

смысл пытаясь найти средь словесной сией шелухи,

понял я однозначно: молчание — тоже искусство.

 

Ведь слова это только слова. Это даже не звук.

Без движения тел или просто касания рук —

то отчаянья символ и, в общем-то, признак бессилья.

Это форма вранья — как фальшивые поза и жест,

как гремучие речи, звучащие в залах торжеств,

а по сути — лишь грязь, что ботинком когда-то месил я.

 

Ампутация чувства рождает фантомную боль.

И не столь ощущенье потери терзает, а сколь

гложет нас — на кого неизвестно — тупая обида.

Это даже не ревность — поскольку за давностью лет

от былого уже не осталось следов и примет.

И любовь есть инстинкт, механизм сохранения вида.

 

Так «Не лепо ли бяшет, ны, братие» те словеса? **

И не лучше ли просто молчать — и коптить небеса,

в ожиданье конца, растекаясь лишь «мысью по древу»?

Из почтенья к сединам и прожитым долгим годам

быть достоин минутой молчанья помянут Адам,

плод запретный в Эдеме не съевший, утративши Еву...

 

______________

* Первая строчка из стихотворения И.Бродского «Конец прекрасной эпохи».

** Строка из «Слова о полку Игореве» инвертирована для соблюдения размера.