Стихи Scorpio — самые популярные.

Когда умолкнет сладких рифм певучесть,

когда умрёт во мне былая стать —

приемлю я единственную участь:

чтоб классиком ещё при жизни стать.

 

Лишившись обаянья и харизмы,

замаливая прошлые грехи,

мечтаю втайне, чтоб на афоризмы

читатель разобрал мои стихи.

 

И, избежавши порчи и заразы,

в скрижалях запечатаны в веках

летучими чтоб становились фразы —

и соколом парили в облаках.

 

Чтоб, несмотря на долгое молчанье,

читателями не был я забыт —

нерасторжимо с Музою венчанье,

и лишь по ней моя душа скорбит...

Страннее месяца «январь»

быть может разве что погода.

В синюшном небе киноварь

заката залила Ашдода

 

проспекты, пальмы и дома

и нуворишей местных виллы —

назад лет тридцать я с ума

сходил в том городе. Сивиллы

 

пророчили мне дальний путь.

Я, предсказаньям их не веря,

с собою не покончил чуть —

но подходящей пальмы в сквере

 

в тот час, по счастью, не нашлось —

и путь земной до половины

пройдя, слегка погнувши ось,

обрёл я в прериях чужбины

 

подобье рая на земле

(даю простор воображенью).

Тому, кто думал о петле,

как мзде земному притяженью,

 

которое всех тянет вниз,

лишая выбора при этом —

билет был выдан в Парадиз!

И с лотерейным тем билетом

 

освоил новый материк —

он старого ничуть не хуже.

Там бесконечный счастья крик

срывался с губ... Хотя и вчуже

 

я сознавал, что сей восторг

когда-нибудь мне выйдет боком...

...И материк меня исторг,

как бы случайно, ненароком.

 

Твердят учёные умы —

в грехах свершённых как ни кайся,

но от сумы и от тюрьмы

ты никогда не зарекайся...

 

Земля святая. Лод. Январь.

Собаки роются в отбросах.

«Имею право» я — иль «тварь

дрожащая»? Вот суть вопроса.

 

Утерян список кораблей,

и позабыта Одиссея —

бредёт по улицам плебей

с печальным профилем еврея.

 

Но не призна́ют земляка

во мне Бобруйск или Житомир —

ведь я свалился с потолка...

И если жив, то жив пока —

пока совсем еще не помер.

Густ августейший девятыми Авва,

где-то под сорок в тени...

Льётся с небес раскалённая лава.

В мокрую ткань простыни

тело, как краб в свою мыльную пряжу,

вновь завернётся — и в ночь,

мстящую тьмою дневному пейзажу,

видеть который невмочь.

Кто-то бормочет на варварском сленге

непроходимую чушь,

что, мол, приносят нам счастье не деньги,

а единение душ.

Август вовсю попирает законы,

как обезумевший князь —

взглядом Горгоны, сошедшей с иконы,

сыпет арабскую вязь.

Чёрный асфальт раскалён, как жаровня,

воздух пылает, как печь.

Здесь никому ты не друг и не ровня —

слишком гортанная речь.

"Здесь" — это значит, везде и повсюду,

"здесь" это значит — "нигде":

мир показал неприверженность к чуду.

Где-нибудь в Караганде,

или на полюсе — с снежною шапкой —

можно очнуться от грёз,

встав под часами с колючей охапкой

пластиком пахнущих роз —

словно шпион, что идёт на заданье,

или цветной нелегал.

Рушится жизнь, разрушается зданье

из вечно ржавых лекал.

Август — проклятье, небесная кара,

адское пекло и зной,

тонны песка и притоны "Дакара",

если ты не выездной.

Огненный шар дармового светила

льёт бесконечный напалм —

леди Годива и леди Годзилла

бродят средь стриженых пальм,

жухлой травы, пожелтевших газонов

и эвкалиптовых рощ.

Пахнет бензином и гарью промзона,

всюду кустарник и хвощ.

Август. Вцепишись в загривок мустанга,

скачешь куда-то — "держись!"

Крик жизнерадостный орангутанга.

И бесконечная жизнь...

Определить пытаясь направленье ветра,

я палец послюнявил, вздевши вверх

(барометр такой, но в стиле ретро).

Но ветра не было,— и я, вздохнувши "Эх!"

свой палец опустил — и вдаль побрёл понуро,

всем телом ощутив нехватку сил...

Вокруг пылал — как бухта Порт-Артура —

пасхальный наш израильский хамсин.

Пот лил ручьём — и закипали фибры

духовной жаждою томимою души,

многоголовые качались пальмы-гидры,

вокруг меня ж — ну просто ни души.

На мутном небе раскалённой лавой

мне рожи корчил жёлтый солнца диск.

Гонимый климатической облавой,

как гипертоник, сознающий риск

стать жертвой атмосферного явленья —

ни сердцу нет отрады, ни мозгам, —

просил я Божьего соизволенья,

чтоб дождь Он ниспослал ...или мазган

Но небеса безмолвствовали рьяно —

как жалок, наг пред Богом человек!

И не было ни ветра, ни мазгана,

стучало сердце молоточком фортепьяно,

потомок Сима, а не Йефета иль Хама,

я шёл вперёд уныло, но упрямо —

как будто впереди ждала нирвана,

но лопалась в ушах моих мембрана,

я сам себе напоминал барана

на вертеле, что в день Курбан-Байрама

приносят в жертву данники имама,

o, mamma mia, mamma mia, mamma...

Звучала в голове моей Осанна,

хоть изливалась на меня с небес не манна,

но дурь и вонь гашишного дурмана,

а из гигантского песчаного бархана

вдруг возникали цепи каравана —

я слышал рёв верблюдов, сур Корана

гортанный выкрик муэдзина. Прямо

навстречу мне шли воины Ислама,

а я всё брёл и думал: "Как бесславно,

подобьем став заложника Беслана,

я завершаю круг... О, как мне странно

средь чуждой мне Земли Обетованной,

столь многими любимой и желанной,

себя бездомным апатридом ощутить..."

(здесь оборву повествованья нить)

В те годы рос я на Печоре,

ходил в застиранных портках.

Тогда впервые о Вечоре

прочёл я в пушкинских строках.

 

Я много думал о Вечоре,

пытаясь вникнуть в образ тот:

душою светел, ликом чёрен,

а нравом — ласковый, как кот.

 

О нём я думал, засыпая,

под рёв метели, ветра вой.

Потом мне снилось: он — Чапаев,

он командир мой боевой.

 

Я пел "Орлят" — ведь в детском хоре

я был одним из запевал.

Вот только думать о Вечоре

всё время не переставал.

 

И я шептал: "О, сделай милость,

явись — хоть ангел ты, иль чёрт!"

На мутном небе мгла носилась,

но всё безмолвствовал Вечор.

 

Потом у нас случилось горе —

во цвете лет ушёл отец.

А я всё думал о Вечоре —

когда ж придёт он, наконец?

 

Но годы шли — и, ставши взрослым,

покинул я родной причал.

Где б ни искал я взглядом острым,

нигде Вечора не встречал.

 

Я возмужал, потом женился,

детей рожала мне жена...

Увы, Вечор не появился —

какого надобно рожна?

 

Мы постарели... В страшных муках

жена покинула юдоль.

А я остался — нянчить внуков.

Хоть землю поперёк и вдоль

 

я исходил — от края к краю —

но почему-то до сих пор,

нигде его я не встречая,

подумал: был ли тот Вечор?

 

С надеждой я не расставался,

хоть стар был, немощен и сед.

...Ко мне однажды постучался

интеллигентный мой сосед:

 

в очочках, худенький, а ушки —

на голом черепе торчком.

Принёс мне книгу. Вижу: "Пушкин.

Стихов собранье. Первый том".

 

Она сама собой раскрылась —

прочесть сумел я в ней одно:

"Вечор, ты помнишь, вьюга злилась?..

...А нынче... Погляди в окно..."

 

Существованье человечье —

пустая, глупая игра...

"Вечор" — не имя, а наречье,

что значит: "Вечером, вчера".

 

Так и живу с тоской во взоре,

похоронив свои мечты.

Но, вспоминая о Вечоре,

шепчу чуть слышно: "Где же ты?.."

Когда ничто ни дорого, ни свято,

то видишь — на развалинах судьбы

вдруг вырастают мысли, как опята

на срубе у заброшенной избы.

 

А сруб — как Храм из почерневших брёвен,

покрытый мхом от пяток до бровей,

и рядом куст, растрёпан как Бетховен,

и завывает ветер, как Стейнвей.

 

И цепь с бадьёй у старого колодца

между собой о чём-то говорят —

а слышится, как будто юный Моцарт

пиликает одну из серенад.

 

Как хочется бежать, укрыться в чаще,

закончить дни в безвестности, в глуши,

забыть о прошлом, жить лишь настоящим

под тихую мелодию души.

 

Когда ничто ни дорого, ни свято,

когда вокруг развалины судьбы —

нас лечат тишь, величие заката

и прошлое — но лишь с частичкой "бы"...

Мой паровоз вперёд летит,

и я бросаю в топку

написанных стихов петит

и старых писем стопку.

 

Но топка требует угля,

и сопло дышит жаром —

вперёд движенье дальше для,

велит быть кочегаром.

 

И в огнедышащую пасть

с отчаянья кидаю

любовь, надежду, веру, страсть —

всё в пламени сжигаю.

 

Но паровоз мой всё летит

вперёд неудержимо —

зла ненасытен аппетит,

а жизнь несётся мимо.

 

И валит в небо чёрный дым

и стелется по полю —

и бег судьбы неукротим,

и нет надежд на волю.

 

И нет ни будущего, ни

вчера или сегодня —

вагонами мелькают дни,

вплоть до суда Господня.

 

Мой паровоз летит вперёд,

труба чадит угаром —

и мой удел, и мой черёд

быть вечным кочегаром...

За табаку понюшку иль за грош,

но сколь ни трепыхайся, пропадёшь —

иль срежешься опять на сопромате.

Из мухи сделан слон. В слоне — Гаврош.

И в атомном ядре — ядрёна вошь.

В Париже подпалили Богоматерь.

 

Враг наступает с четырёх сторон,

действительность — абсурд, оксюморон,

и патрули за Нарвскою заставой.

И что, скажи, на поле делал слон,

когда в Москву пришёл Наполеон,

а швед горел, как свечка, под Полтавой?

 

Полки на полке строятся в каре.

Гипотезу Анри Пуанкаре

доказывает гений Перельмана.

Безумное столетье на дворе,

римейк картины "Ленин в Октябре",

и вместо снега сыплет с неба манна.

 

Но неохота лезть на броневик.

Вокруг пехота. Генрих Боровик —

ведущий наш политобозреватель.

Прекрасна жизнь, без всяких закавык,

но вот беда: едва ты к ней привык,

числителя сменяет знаменатель.

 

Прекрасная эпоха! Belle Epoque!

Что ж делать нам? Плевать на потолок?

Иль бестолочь толочь в разбитой ступе?

С овцы паршивой состригать ли клок,

иль праздновать свой вечный five-o'clock

со шляпником дурным и зайцем вкупе?

 

Лишившись вдруг естественной красы,

попрятали все рты свои, носы

под грязной, пропотевшей тканью маски

поклонники кашерной колбасы.

Здесь ходят без намордников лишь псы

и скалят остры зубы без опаски.

 

Закончится ль безумный карнавал?

Иль снова всех нас ждёт девятый вал

и ужасы Всемирного Потопа,

какого род людской и не знавал?

Кто крутит этот вечный коленвал,

чей слышим по ночам мы дробный топот?

 

Боюсь, увы, всё это неспроста,

мир ожидают хаос, пустота,

которую не знал и Торричелли...

Закрой глаза — и досчитай до ста,

пусть сбудется Великая Мечта,

и вновь качнутся Вечности качели.

Его ночной полёт был тих —

ни шелест крыл, ни шорох перьев

не нарушали сон других,

не слышно было даже пенье

 

его возвышенной души —

её восторг и ликованье

безмолвствуют в ночной тиши

под звёзд бесшумное камланье.

 

Земля безвидна и пуста,

и Божий дух её покинул —

уж миллионов лет полста,

как род людской навеки сгинул.

 

Здесь не осталось ни следа

от пут земных цивилизаций,

исчезли воздух и вода

от тектонических вибраций.

 

Мертва планета без стихий —

Анапест, ямб, хорей и дактиль.

Без устали творит стихи

Ночной безумный птеродактиль.

И был такой поэт — Апухтин:

на всех портретах был опухшим.

Должны быть стройными поэты —

легки, как лермонтовы, феты.

Его ж одолевала тучность,

он не был сухопар, как Тютчев,

не слыл бретёром иль повесой,

страдал одышкой, лишним весом.

Увы, не может ожиренье

украсить нас, как ожерелье...

А в юности был ангелочек!

Его сам Пётр Ильич от мочек

ушей лобзал — до ног ступней.

Был бог в поэзии — но в ней

не смел озвучивать крамолу

любови к мужескому полу.

Любовный сделав реверанс,

Чайковский не один романс

на стих Апухтина создал

(нет, не "Гори моя звезда").

Устав от тщетности усилий

сыночка вразумить, Василий —

отец — для порки брал иссоп.

Но вскоре с горя сам усоп.

А сын природе вечный гимн

воспел, хотя и был другим:

не сманишь ветреной смуглянкой

(за что наказан был водянкой

на склоне одиноких лет),

но был великий он эстет —

во всём ценил он красоту.

Чего ж вам надобно? C'est tout...

Когда б не был такой опухший,

он популярен был б, как Пушкин.

Вполне достоин оды сей

поэт Апухтин Алексей.

Депрессия, депрессия, депре...

Что происходит с нами в сентябре?

Мы расстаёмся с летом навсегда,

дней знойных воспалённая орда

несётся прочь, вздымая пыль равнин,

а впереди — армады туч, рванин

просветы — а затем дожди, дожди...

Что ж далее? Что ждёт нас впереди?

Но это — величайшая из тайн,

как говорил философ, algemain...

Жизнь позади — похожая на гать.

И хочется — не лгать, не лгать, не лгать.

Так хочется чего-то... Но чего?

(одна из рифм возможных — "итого":

настало время подводить итог;

а далее: "игрок", а, может, "грог"?)

Как бы то ни было, мы тонем в сентябре

не в Лондоне, не в Сен-Жермен-де-Пре —

мы погибаем средь родных болот

под слов безумных крупный обмолот —

хоть погибать сегодня не с руки,

сжимающей в ладони жмень муки...

Так хочется еще... пожить, пожить,

начавши с чистого листа... Не ворожить

и не лукавить, не тонуть во лжи,

и не точить на недругов ножи.

За пазухой каменья не держать

и в ожиданье смерти не дрожать.

Так хочется... конечно же любви

(L'amour est le seul sens de toute vie)

Депрессия, депрессия, депре...

Что происходит с нами в сентябре?

Мы расстаёмся с летом навсегда,

а впереди — одна беда. Беда, беда...

Везде свои кумиры... Я их чту.

В отечестве своём они пророки.

С благоговейным трепетом прочту

их золотые пламенные строки.

 

Эх, мне бы так!.. Увы, кишка тонка —

азов я не постиг силлабо-тоник...

Жизнь от звонка мотавший до звонка,

я, видно, поэтический дальтоник.

 

Рассудок мой пытается постичь,

за что певцы сохи и балалайки,

несущие в стишатах бред и дичь,

стригут купоны, собирают "лайки".

 

Мне скажут: "Ты завидуешь!" Увы,

я в этом сам себе боюсь признаться.

От пишущей, читающей братвы

мне отзывов хвалебных не дождаться.

 

Едва ли буду я вознаграждён

при жизни за служение Евтерпе.

Не в том столетье, видимо, рождён.

Что ж, подождём. Не к спеху. Время терпит.

 

...Почувствуй силу слова "Никогда",

и славою чужой поди, согрейся.

В созвездье Ориона есть звезда.

Она сияет. Это Бетельгейзе.

Вот тебе грабли и лейка.

Вот тебе рыбка-уклейка.

Вот тебе — сварен в реторте —

калий цианистый в торте.

 

От ферзевого гамбита

средство — бейсбольная бита.

Тюк! — и твой мозг обезболен,

сам же вполне обейсболен.

 

В небе сверкают Плеяды

щёлками Олимпиады.

Яблочко катится в блюдце,

ищет харизму в ублюдце.

 

Будущее с настоящим

стали согласным шипящим —

сидя в мешке из рогожи,

корчат ехидные рожи.

 

Камень, коса: либо — либо.

Нуклеодезоксириба

существования способ

создал великую особь.

 

Воет абсурд под сурдинку,

в жесть закатали сардинку.

Строятся рижские шпроты

вновь в батальоны и роты.

 

Шариков просится в НАТО.

Швондер зарезал Пилата.

Цезарь шьёт дело на Брута.

Нетто в разы меньше брутто.

 

Все разговоры о жизни —

в дискурсе дороговизны.

Нравственный императив — он

тормоз в вопросе квартирном.

 

Скучное время. Тупое.

Годное лишь для убоя.

Годное лишь для для разбоя.

Время, что пахнет войною...

Всё злато превратилось в черепки,

и чёрным углем стали диаманты.

Умом мы задним издавна крепки,

вульгарные зоилы диамата.

Нам скандинавских не взыскать щедрот

покойного Дедала динамита.

Не замочившись, переходим вброд

поток сознанья нищего наймита.

Бессмысленна, сколь и легка судьба,

ажурны кружева реминисценций.

С лакейскою улыбкою раба

мы уплываем в царствие деменций.

Все маски сорваны давно — и кончен бал.

Но не расходимся отсюда мы, покуда

нам ручкой не помашет Цеденбал,

и все застынут в ожиданье чуда.

Но чуда не случится — посему

всем следует в пенаты возвратиться:

в Париж, Нью-Йорк, Москву иль Кострому...

Душа моя, о, раненная птица!

Ты бьёшься клювом об грудную клеть,

телесной оболочки казематы

тебе тесны — пытаешься взлететь,

преодолев земные сопроматы.

Хоть жизни разноцветное панно

полно догадок, озарений, версий —

нам смысл их постигнуть не дано

под тяжким спудом умственных перверсий.

Ни любящего взгляда,

ни ласок до седин —

мне ничего не надо,

я, как Господь, один.

 

Как на кусте смородин

под снежной белизной

быть может много родин,

а может — ни одной.

 

На раскалённой почве

прижиться я не смог —

в своей виновный порче,

я сам себе пророк.

 

Жизнь стала тяжкой ношей

для вьючного осла —

взамен любви под кожей

лишь ненависть взросла.

 

Лишь ненависть да горечь,

да боль земных утрат —

с судьбою не поспоришь,

как говорил Сократ.

 

Я чувствовал заране

больной души надлом,

не различая грани

между добром и злом.

 

Утрачена и вера

под спудом старых догм —

безверия химера

сковала сердце льдом.

 

И вновь, как доктор Фауст,

мечтаю поменять

души усталой хаос

на молодую стать —

 

на буйство красок сада,

на ножки милой след,

на любящего взгляда

неугасимый свет,

 

на нежные объятья,

на сладостные сны —

ключи любви и счастья

в руках у Сатаны.

И четверо вошли в чудесный сад

две тысячи (примерно) лет назад.

«Того постигнет страшная беда,

кто, видя мрамор, закричит: "Вода!"»

 

Так предсказал Акива... Бен-Азай

сомкнул в смертельном сне свои глаза.

Ахер срубил деревья. Бен-Зома,

покинув дивный сад, сошёл с ума.

 

И лишь Акива, презиравший тлен,

вошёл в тот сад — и вышел просветлен.

 

Вот так и мы, что волею Небес

приходим в мир, как мудрецы в Пардес.

При виде миражей кричим: "Вода!" —

исчезнем в этом мире без следа.

 

Кого влекут богатства и дома —

как Бен-Зома, лишаются ума.

Кто сладострастен выше всяких мер,

теряет мир грядущий, как Ахер.

 

Лишь тот достоин жизнь прожить счастливо,

кто праведен и честен, как Акива.

 

___________

* Пардес (арам.) — цитрусовый сад. В каббалистической литературе аббревиатура: «Пшат» [простой смысл], «Ремез» [намёк], «Друш» [углублённое толкование], «Сод»[тайный смысл], — означающая четыре уровня постижения Торы.

 

И оба Талмуда, Вавилонский и Иерусалимский, и «Мидраш-раба», и мидраш «Ялкут Шимони», и «Зоар», и древняя каббалистическая книга «Гейхалот» («Чертоги») содержат рассказ о «четырех, вошедших в Пардес», то есть овладевших Торой во всем ее объеме, в том числе и на уровне "сод". Сам факт этого столь уникального в Устной Торе повторения означает, что здесь содержится какой-то урок, крайне важный для всех евреев в каждом поколении. Какой именно? На этот вопрос в ходе нашей истории по-разному отвечали мудрецы, являвшиеся авторитетами для еврейского народа.

 

Сообщает Вавилонский Талмуд (Хагига, 14б): «Четверо вошли в Пардес: Бен-Азай, Бен-Зома, Ахер и рабби Акива. Сказал им рабби Акива: “Когда вы достигаете плит чистого мрамора, не говорите: „Вода! Вода!“ — потому что сказано: „…рассказывающий небылицы долго не устоит пред Моими глазами“” (Теилим, 101:7). Бен-Азай глянул — и умер; о нем Писание говорит: “Дорога в глазах Г-спода смерть тех, кто предан Ему” (Теилим, 116:15). Бен-Зома глянул — и повредился (в уме), и о нем Писание говорит: “Мед нашел ты — ешь в меру, а то пресытишься им и его изрыгнешь” (Мишлей, 25:16). Ахер — порубил посадки; рабби Акива (вошел в мире[1]) и вышел в мире».

 

Какой же урок содержится в рассказе о «четырех, вошедших в Пардес»?

 

Четыре мудреца — это четыре типа людей, изучающих Тору, и четыре типа самого ее изучения. Бен-Азай, Бен-Зома и Ахер олицетворяют собой те опасности, которые угрожают желающему проникнуть в скрытое, те соблазны, которые подстерегают стремящегося достичь созерцания того, что окутано тайной. И тот, кто пренебрегает этими опасностями и поддается этим соблазнам, не выполняет задание, ради которого его душа спустилась в этот мир и облачилась в материальное тело. Гарантией же благополучия — «входа в Пардес в мире и выхода из него в мире» — служат те качества, которые воплощает рабби Акива. Он уже «вошел (в Пардес) в мире» — не как Бен-Азай, стремившийся лишь к собственному совершенствованию, не как Бен-Зома, разум которого не вынес огромности открывшегося ему знания, не как Элиша, сын Авуи, принявший видимое за действительное и ставший Ахером. Рабби Акива вошел в Пардес с единственным намерением: исполнить волю Всевышнего, установить мир между противоположностями, открыть единство Б-жественного и земного, духовного и материального. Поэтому он и «вышел в мире».

 

В самом общем плане: тот, кто стремится к Истине и лишь к ней не только в ее теоретическом, и но в материально-конкретном, действенном выражении, кто ставит себе единственную цель — исполнить волю Всевышнего, в чем бы она ни состояла, — способен воспринять сокровенные тайны Торы.

 

[По материалам веб-сайта "Лехаим"]

 

Дома своей морщинистою кожей

лицо покрыли Города Святого.

И в каждом мною встреченном прохожем

я узнавал невидимого Бога.

 

В огромных "штраймлах", "китлах" долгопятых

брели, как королевские пингвины —

похожи ликом на богов распятых,

чисты лишь пред Ашемом и невинны.

 

Завёрнутые в белые талиты,

в своих средневековых одеяньях,

подобием казались царской свиты...

Так шли они когда-то на закланье.

 

С небес палило солнце с летней страстью,

евреи шли и обливались потом,

но лица их сияли светом счастья,

горя свечами царственной Субботы.

 

Но шли они не мимо — сквозь меня — и,

всё умножаясь, словно Божье войско,

крепя свой шаг, свои ряды ровняли.

Я истончался и, утратив свойства

 

физического тела, растворялся

в пространстве окружающем, как призрак.

Я с бренной оболочкой расставался,

и, отражаясь лишь в небесных призмах,

 

в своём бессилье перед мощной ратью —

поскольку был невидим и неслышим —

из сил последних прокричал им: "Братья!

Мы воздухом одним — и Богом — дышим!"

 

Но мне в ответ — упорное молчанье...

Над Городом сиял небесный купол.

Шли молча люди в чёрных одеяньях,

а я как будто из народа выпал.

 

И понял я: ни в этом мире тесном

нет места мне — ни в Царствии Небесном.

 

__________

Штраймл — круглый головной убор хасидов, отороченный тёмным мехом соболя или куницы

Китл — шёлковый халат, длинный и широкий, который носили евреи в Средние века по праздникам и Субботам

Талит — молитвенное облачение (покрывало) иудея