Стихи Лазурная

Спасибо Шекспиру, да, жизнь - это театр, сижу на галёрке, все видно, понятно, мы здесь, на галёрке, свою пишем повесть, и жизнь в нашем театре похожа на поезд. В партере идет незнакомая пьеса, гламурно, эффектно, но неинтересно, а здесь, на галёрке, то смех, то проблемы, конечно, мы изредка смотрим на сцену, у них там ружьё присобачено к трону, ох, грохнет, ребята, проверьте патроны, с огнем не играют, где доски и вата, нам здесь, на галёрке, тревожно за театр. В партере наряды, конечно, дороже, есть лица, мордашки, есть хари и рожи, а здесь, на галёрке, нет лейблов приличных, но внешне - попутчики все симпатичны. Старушке не видно, давайте меняться, в антрактах чаёк, и наливка, и яйца, стоит на галёрке наш поезд на месте, и пусть лишь скамейки - не мягкие кресла, но ружья не держим, не блещем гламуром, своя на галёрке есть инфраструктура, нет спа-процедур, есть гантели, скакалки, и гаджеты проще, здесь детские драки всегда переходят в хорошую дружбу, на нашей галёрке свой суд потому что, без взяток и блата, и всякой халявы, в партере такое — я вас умоляю. Мой сон был нарушен. Бабахнуло. Выстрел. Гламурный партер чьей-то кровью забрызган, и с нашей галёрки все медики вместе помчались на помощь, где мягкие кресла, где лица в испуге - не хари, не рожи, кто в театре еще этим людям поможет? У нас на галёрке срывали одежду, для плотных повязок полосок нарежем... Потом я проснулась, подумала, ёлки, мне выпала честь посидеть на галёрке.

В доме с аптекой, на первом его этаже, Магда свой век доживает, банальный сюжет. Магда и старый хозяин аптеки - враги, что то у них не сложилось в военные дни, то ли у Магды был муж, то ли он был женат, в общем, не вышло, и многие годы подряд видят друг друга и взглядами бьют наповал, не отпускает обида людей никогда. Перед аптекой хозяин поставил вазон, что-то в него посадил и оно проросло. Магда кормушку на деревце ловко надев, вынесла крошки, но тут заупрямился дед. Снял он кормушку, с победной улыбкой, назло, очень расстроилась Магда и нет таких слов, чтобы могла их озвучить, ну что ему жаль, тихо вздохнула и молча к подъезду пошла. Вышел хозяин аптеки с кормушкой в руках, встал на стремянку, приладил повыше, вот так. "Что я ей - мальчик, скакать по стремянкам, балда." Не отпускает былая любовь никогда.

У меня просто кровь стынет в жилах, я представить себе не могла День Победы - проверкой на вшивость, что какой-то ничтожнейший гад, скажет: "Это не ваша победа, это праздник - бараньих мозгов, и нести фотографии дедов - это глупо и просто смешно, и цветы - для кого они, к чёрту - эти ваши полки, так сказать." Словно в сказке, в которой осколки, попадают со злобой в глаза. Но смотрю на людей - миллионы, в разных странах, вставая в ряды, составляют живую колонну, не вернувшихся с этой войны. Фронтовик держит за руку хлопца, гордый правнук, в пилотке, как дед, за него, за кудряшки под солнцем, нелегко уже в этой ходьбе, но, по-прежнему, в строй, вместе с миром, за друзей, за любого из них, он идёт молодой и красивый, в орденах, под оркестры весны. И людские моря и речушки образуют один океан, наша гордость за близких, за лучших, за всех-всех, кто за нас воевал. Столько радости, слёз и сирени, наша память, любовь и поклон, и, дай боже, для всех поколений. И кому нужно вшивое мненье, да и вывести вши - так легко.

Этот новый восход, как пожар, и лабает листва в ритмах джаза, я красивую жизнь прожила, не коснувшись тебя ни разу. Время мчится, закон, божий дар, не успела моргнуть и глазом, я ещё одну ночь прожила, не коснувшись тебя ни разу. Плачь не плачь - ни сестра, ни жена, режет сердце рассветный лазер, я судьбу не свою прожила, не коснувшись тебя ни разу. Может - нет волшебства, может - да, но случится оно не сразу, я за это держась, прожила, не коснувшись тебя ни разу. Разглядел гениальный Шагал, две души над домами, как паззл, я красивую жизнь прожила, не коснувшись тебя ни разу. Если спросят, ну что, Вечный жид, как тебе в этой камере с газом, я смогла бы сто жизней прожить, только паззл с тобою сложив, пусть и так, не коснувшись ни...

Осень пишет краской карри полотно воспоминаний, у земли есть память тоже, кто же, как не осень, сможет сохранить для поколений тени, тени, тени, тени. Здесь была дорога смерти, осень листьями отметит тот маршрут автомобилей, на которых привозили в лагерь, в этот путь последний, тени, тени, тени, тени. Вот пригорок, вот булыжник, ветер стал немного тише, кто-то здесь нажал на тормоз, для карателей не норма, у шофёра под сиденьем... Тени, тени, тени, тени. Мальчик, кожа-кости, рыжик, видишь лес, беги, беги же, немец знал немного русский, страшно, но не дрогнул мускул, в прошлом жил в селе на Рейне, тени, тени, тени, тени. Осень знает, этот рыжик добежал к своим, он выжил, помнит лес, и помнит немца, и покуда бьётся сердце, благодарен за спасенье, тени, тени, тени, тени. Листья бросив на дорогу, рассказать готова много осень, пишет краской карри, сны земных воспоминаний, и на полотне осеннем тени, тени....

Хотя меня, в общем-то, и не просили, но можно я тоже скажу о России? Луга и цветочки, леса и речушки, кому-то покажется может быть чушью - писать о ромашках, берёзоньках русских, возможно и чушь, я не спорю о вкусах, тем более, что и цветы, и деревья, везде одинаковы на самом деле. Я вовсе не в этом сказала бы стиле, сейчас стало модно лить грязь на Россию, когда-то, в войну, под обстрелом, в окопах - не столь было важно откуда и кто ты, война проверяла сурово на прочность и были все люди родными заочно. Огромной страной восставали из пепла и спрашивать всё ещё было нелепо - кто ты, сирота, и вдова, эй, солдатик, с какого ты фронта гнал сук этих, мать их. И пили из общих стаканов водичку, всего лишь копейка и столько же спички. А в сучьих, вы помните, в тех, в девяностых, неужто в России всё было так просто, агрессором кличете, сволочью, швалью, зачем поездами в неё приезжали, в Москву, на работу, любую, с мольбами, чтоб деньги послать хоть какие-то маме. Не нужно, ребята, пожалуйста, бросьте, ломая друг другу и судьбы, и кости, забыли о главном, сдурели, взбесились, что люди всё те же остались в России, сокурсники, свёкры, золовки и братья - с набором одних хромосом и понятий. На самой верхушке у власти так подло столкнуть было в бойне родные народы. О, господи, люди остались, как люди, и плачут о жертвах, и молят о чуде, и беженцев примут, поделятся хлебом, и Боже - один и одно это небо, и детский размер у закрытого гроба, и снова мужчин станет меньше намного на поле амбиций чужих и насилья...Политика это. Бабло. Не Россия.