Стихи современников — топ 100 за месяц

апрель расплескался разлёгся

под небом крамского и ге

где режутся ранние флоксы

где женщина фоткает кроксы

на нежной джинсовой ноге

и сильным медовым контральто

поёт телефону да ща

 

где дрозд семенит по асфальту

соломинку в клюве таща

 

где красят фасады в белёсый

под крики петрович налей

где лужи полны целлюлозы

косых и кривых кораблей

 

где пиццу несёт коробейник

где дрозд

впрочем нахрен дрозда

ты тонешь в колодце литейном

когда это солнце когда

 

глядит лучезарно и остро

встаёт и плывёт от бедра

вопросы какие вопросы

шмаляет палит коза ностра

в окно самодержца петра

 

ты мечешься в панике едкой

вокруг то стена то вода

о дайте соломинку ветку

о нет пристрелите о да

 

цепляешь нелепый граффити

вдыхаешь токсичный асбест

мы разве знакомы простите

и солнце заходит в подъезд

 

спасаешься мчишь одинокий

не чуя авто под собой

у мафии длинные руки

зачёркнуто женщины суки

зачёркнуто длинные ноги

в безбожно

прекрасных

сабо

 

 

всё у нас с тобой общее: горлицы за витражными окнами,

яблоки в саду – с боками от ливня мокрыми,

вода дождевая студёная – в столетней дубовой бочке,

мальчик в колыбели – в батистовой белой сорочке.

а сорочка та вышита прабабкиными хваткими пальцами,

ими же стёгано тёплое шёлковое одеяльце –

третью поросль семьи согревают эти дивные вещи...

а на комоде банка вместо аквариума – в ней плещется лещик,

места пока хватает, мал ещё – возится,

вырастет, зажиреет – выпустим его в озеро.

было уже однажды: у берега ранним вечером

в воду вошли по щиколотку, перевернули ведро,

лещ наш махнул хвостом, словно блестящим веером,

и целую ночь над чернёной вечностью

разливалось чистое серебро...

собрать бы его в божий ковш и сделать из него крестики –

для мальчиков наших, чтоб уберечь от войн и бесчестия,

пусть плывут пацаны, как лещики, да примет их любая река,

и пусть никаких сетей по течению, и ни одного рыбака.

 

Помнишь нашу первую редакцию?

Старый особняк тонул в акациях,

все в кого-то были влюблены.

Пили то зубровку, то медовую,

кто же знал, что рано станут вдовами

две твои прекрасные жены…

Бывшая – суровая корректорша,

новая – модель из понаехавших,

и с десяток преданных подруг –

ни одна себя не мнила брошенной,

ты умел прощаться по-хорошему,

ускользая из случайных рук.

Помнишь, как обменивались одами,

спорили до хрипа и до одури,

рассыпая бусы из идей?

Были мы и бо́рзыми, и бодрыми,

а в душе твоей всё было содрано

от сопротивления беде…

Жизнь плутала, словно тропы кроличьи,

между счастьем и полынной горечью,

главное писалось между строк.

Ты звонил, потом звонки закончились...

Как простить себе, что, кроме прочего,

пропустила твой ночной звонок?

Посмотри, опять цветут акции,

у луны обильная лактация –

кормит море чистым серебром.

Я звоню тебе – поспорить досыта,

только нет пока что зоны доступа

в самый дальний – лучший – из миров…

 

 

У меня от тебя глаза –

тёмно-тёмные, словно полночь.

Обернусь, посмотрю назад,

чтобы все до крупинок вспомнить...

 

Всё, что греет меня теперь, –

свет твоих чёрно-белых фото,

и тоскуется по тебе

безысходнее год от года.

 

У меня от тебя весь мир –

благодушный и благовестный,

жизнь мудра, но её лимит

никогда не бывает честным.

 

Не измерить и не познать,

не поймать её, как жар-птицу.

У меня за окном весна,

у меня без тебя весна –

с долгой горечью на ресницах....

 

 

 

 

жанр этой осени – сдержанный монолог,

дни коротки, а ночи длиннее века...

вымерли фонари, но горит аптека –

скоро зайдет за морфием Саша Блок

 

бредит канал – чешуйчато шелестит,

рябь по воде – все признаки лихорадки,

в доме напротив рождается тихий стих –

восемь коротких строчек в простой тетрадке

 

утром придет фонарщик чинить фонарь,

в ранних кофейнях сварят отличный кофе,

чем ещё душу лечить, если даже морфий

не усмиряет боль, как бывало встарь

 

В Калуге по колено выпал снег.

И всё нам было в радость: год и век,

симпозиум, искусственные ели.

Ни боли, ни печали, ни беды.

Лишь лампочка и мягкий тёплый дым

двух сигарет, раскуренных в постели.

 

Так вышло, что церковная стена

из окон хорошо была видна,

смущая поначалу нас немного.

Но вскоре мы забыли про неё,

как съёмщики — вчерашнее жилье,

как путники — случайную дорогу.

 

Нас дома ждали семьи пятый день

на разных полюсах: «Ростов» — «Тюмень».

Я молча говорила: «Дураки мы».

Ты возражал: «Кто счастлив, тот не глуп».

И чувствуя губами сладость губ,

мы были этой мыслью одержимы.

 

Симпозиум заканчивался, но

ещё играло музыкой вино

в случайных нас, совпавших в эту зиму.

Холодное, как шарик изо льда,

слепило солнце. Было нам тогда

смотреть на белый свет невыносимо.

Мне иногда хотелось тебя спросить

- ты вообще чувствуешь?

что ты вообще чувствуешь?

ты чувствуешь, что ты есть?

 

Я засыпаю, и о тебе мой «Отче…»

Выйди из головы хоть на перекур.

Но у тебя за окном до утра грохочет.

Я тебя сберегу.

 

Нежности берега и дорог узоры.

Грозы уходят, хоть сколько дожди ни ладь.

Ты же не веришь, что может быть круг разорван?

Видишь, затихло. Родная, и ты легла б.

 

Да, понастроили гордые мы уютца.

Сотни км, а рядом. Уже привык.

Близкие — и разругавшись — не расстаются.

Сколько мы жали на чёртовы эти «выкл.»?

 

Ну и рванули так, что моторы взвыли,

Хвою осыпал осиротевший лес.

Но пробирает, прошивает одно навылет.

Ты далеко. Ты есть.

В сотый раз забрасывает старик в море невод.

И плевать, что творится справа, слева –

у него есть задача, и гештальт пока не закрыт.

Он должен вытащить рыбину золотую,

потому что старуха третьи сутки бастует,

хотя в сарае лежит уже с десяток корыт.

Намедни приходил врач и сказал: это Альцгеймер.

Что с ним делать, старик не знает, поскольку не в теме,

но чувствует, как рушится его привычный мирок.

Надо, надо поймать эту чёртову рыбу!

Может они вместе что-то придумать смогли бы...

Тянется невод из моря на влажный песок.

Не везёт старику. Снова пусто. Скоро стемнеет.

Дома бабка одна... бродит среди теней и

не дай Бог, найдёт от сарая ключи...

Почему-то трясутся руки, старик устал как собака.

День потерян. Обидно так, что впору заплакать.

Только толку плакать! Взыщи / не взыщи.

Впору ставить точку, загадав верёвку и мыло,

но завтра он опять придёт на берег, собрав последние силы,

закинет невод, и в мыслях своих

враз поймает рыбу, загадает для старухи новый домик у моря.

Ведь пока живы, вместе, значит, и горе – не горе...

Ничего, он будет помнить всё за двоих.

1. САДОВНИК

 

Сначала я посадил яблоню.

Вышел утром с лопатой и тяпкой

в наш крошечный дворик.

Соседки на лавочке

щурились и ворчали:

«Ишь, мол, какой!

Довёл свою-то Веру до приступа,

а теперь отмаливает».

Я вскапывал землю, повторяя:

«И ныне, и присно, и во веки веков...»

Неокрепший ствол как змейка

Вздрагивал под рукой.

 

А потом была ёлочка,

маленькая, пушистая.

Я привёз её в город,

завёрнутую в белую ткань,

как младенца.

Высадил неподалёку от яблони,

чтобы дружные были,

как сёстры.

 

И была тоненькая берёзка,

потом ещё и ещё.

Каждое деревце я записывал,

каждое утро ходил посмотреть:

всё ли у них хорошо?

Не заметил, как их число

перевалило за триста.

 

И ломались берёзки от ветра,

и мёрзли в морозы яблони,

и ёлочкам не хватало места,

а я подвязывал их, пересаживал, кутал.

 

Старухи мёрли одна за другой,

выбегали девочки с куклами из подъезда:

«Дядь, а можно мы ёлки нарядим на Новый год?

Дядь, а у нас в Гоморре самый зелёный двор!»

 

Каждый день, выходя на балкон,

думал о Вере:

Она там, небось, у Господа

в Райском саду высаживает

точно такие яблони, ёлочки да берёзки.

 

И слёзы сами собой.

И город цвёл, шелестел, кололся…

 

2. СОЛДАТ

 

Когда под Содомом началась заваруха,

меня туда отправили добровольцем.

В наших школах стрелять не учили.

Только в городском тире кружки мишеней

с каждым годом были всё шире, шире.

А на передовой — вот тебе, мальчик,

живой ворох искусственных листьев,

наскоро пристроченных к форме.

Стреляй.

 

И жужжало чистое небо,

и пялилось на меня

человеческими глазами.

И не было Бога там.

 

Он спускался к нам.

Разговаривал даже с одним товарищем:

прекращайте, мол, возвращайтесь,

бедные.

Скоро лето: поля незасеянные стоят...

А о том, что будет после, молчал.

 

Говорят, в небесах убитых щадят,

а убийц карают,

Но солдатам обещают свой персональный рай.

Ходит в нём женщина и каждую душу-саженец опускает в лунку.

И потом шелесят они свежими листьями,

навечно построенные в шеренги,

пристроченные корнями к земле.

 

Возвращался в Гоморру раненый.

Не осталось ни земного,

ни райского.

Сядешь под берёзами в тень...

Господи, лучше б всё рухнуло в один день.

 

3. СОНЯ

 

Там, где кончается город,

начинаются небеса.

Где ещё ты увидишь так близко

линию горизонта?

Там, где кончался закон,

выпадала роса,

становилась алыми ягодами.

 

Я смотрела во все глаза,

как сгоняли с площади недовольных.

Слушала, как стреляли в подтаивающий воздух,

наполненный серым снегом.

 

Думала, выйду в белом, меня не тронут.

Думала, буду молчать — не разворошат в квартиру.

Думала, крикну — придут на помощь.

 

Когда меня в первый раз задержали

за пацифистский значок, приколотый к рюкзаку,

тётка Вера была жива и почти здорова.

Причитала, одну, мол, Соньку

на площади уже вздёрнули.

Понимаю, что так себе параллели, но...

Куталась в шаль плотнее,

включала телек,

начинала ругатся с ним...

Каждый спор тётка Вера

позорно проигрывала.

 

Сил на это смотреть не хватало,

скоро я совсем перестала к ней приходить.

Даже на похороны её не попала —

в тот день был митинг.

 

Думаю, что и Там смотрит она

в голубой экран,

и видит не нас, оголтелых,

с пустыми плакатами,

а солдатика под берёзой.

Он буквально вчера пришёл из-за линии горизонта.

 

Всем городом вышли его встречать,

а говорили: в Гоморру из неба не возвращают.

 

4. НАДЮХА

 

Когда мы с ней танцевали

в приталенных платьях,

почти не касаясь пола

тонкими каблучками,

мы друг другу казались птицами.

 

На главной площади шёл концерт,

продавали мороженое.

У меня была белая юбка-солнце,

у неё была синяя юбка-колокол.

 

— Ох, Надюха! Как кружится голова!

 

Верка смеялась всю дорогу до дома.

Над Гоморрой кружили голуби.

В то лето она встретила своего садовника.

Бабы наши уже не помнят,

что он из Содома.

 

И сама я забыть бы рада,

как она прибегала в одной сорочке,

как рыдала потом на моём плече.

 

— Ох, Надюха, куда я летела?

Зачем? Зачем!

 

Утром мы рассыпали пшено

у подъезда для голубей.

Верке вдруг становилось весело,

она возвращалась,

терпела...

 

А что теперь?

Нету Веры.

Взять бы, грешной,

на городось плюнуть

и навестить бы гадюку-Любку,

пока жива...

И простить.

 

Баба — золото.

Баба — осень.

До сих пор молодится,

красное носит.

Да огнём бы оно гори!..

 

Мне самой пора бы на небо

с Веркой поговорить.

Доставала из шкафа платье —

на вешалке лучше смотрится.

Я недавно заметила,

что в городе ни единого голубя не осталось.

 

На что надеяться?

Только на старость...

На старость.

 

5. ВЫЖИВШИЙ

 

Я не помню взрыва,

я не помню, как его почувствовал кожей,

как меня швырнуло на землю.

Дождь, наверно, тогда был каменный,

превращающий здания в крошку.

Сейчас уже позабылись и мёртвая кошка,

и мёртвая женщина.

 

Помню бежать было некуда.

Надо мной не осталось неба...

Говорят, на пороге смерти можно уверовать,

протянуть детскую руку,

вцепиться Господу в бороду.

 

Нас, уцелевших, эвакуировали

из Нагасаки в Гоморру.

Годы сверкнули,

как вспышка,

я сворачивался клубком,

скрывался от пустоты под крышами.

 

В городе меня быстро прозвали

«выживший».

В городе понимали,

что повторять не стоит.

А потом оказалось,

что это всего лишь история.

Что небо есть,

просто оно не синие,

а чёрное и блестящее.

По травинке, по камушку

мы растили и строили настояще.

 

Я и сам, наконец, поднялся,

построил дом.

А потом в новостях загремело:

«Содом! Содом!»

 

Выходили на площадь,

махали плакатами.

Я тогда в первый раз заметил,

что небо осталось,

и оно стремительно падает.

Но оно такое высокое,

что пока долетит до земли,

на плакатах исчезнут надписи,

кончится митинг...

 

Я видел в толпе девчонку

в белом пуховике,

Видел, как снег пропадал у неё в руке.

как она качалась, будто тополь от ветра

и шептала: «Умерла наша Вера».

 

Вот тогда-то стало страшно до дрожи.

Сначала вспомнилась кошка…

 

6. ЛЮБКА

 

Моей любви хватило бы,

чтобы убить их всех.

Это будет похоже на ядерный взрыв,

в котором сгорают стены домов,

каждое тело плавится,

опустев от грехов-добродетелей.

 

Нас было трое:

я, Надя, Вера.

Красное платье,

синее платье,

белое...

 

«Бестолочь непутёвая!» —

говорила мать.

Принесёшь в подоле,

в могилу меня сведёшь.

Надька поддакивала,

видно бесилась,

что обо мне говорили:

«Красивая! Ох, красивая!»

Нажелала сестрица зла.

 

Принесла.

Скоро мать схоронили.

И какие лили дожди

той весной,

гром гремел, как набат.

Дочь назвала в честь бабки.

Разбаловала:

куклы, кофточки, юбки...

А в ответ одно:

«Я тебя не люблю».

Больно.

Божия кара.

Вырванный с корнем росток,

подхваченный ветром,

оторвавшийся от земли.

 

А моей любви хватило бы,

чтобы выстроить новую

Гоморру на пепелище.

Лица у них у всех, у содомовских,

ох, недобрые.

 

Вырастила на свою голову

террористку,

или как там её,

пацифистку.

Против всех она:

против матери,

против Господа.

Горе городу, говорит,

горе жителям.

Что ни день — то суд,

что ни суд — то митинги.

 

У неё значки вроде свастики,

тётка Вера роднее матери.

Жалела её, непутёвую.

Как болит душа, как болит!

И не вылечить —

по телевизору говорили.

 

Но моей любви хватило бы,

чтобы вынести эту тяжесть.

Дочка моя,

как родина,

качается из стороны в сторону,

окружают её голодные,

страшные рожи,

а вокруг только серый дым.

Пока мы уничтожаем врагов,

очередной порыв

унесёт далеко

нас, грешников, от земли.

 

А моей любви хватило бы,

чтобы всех простить.

 

7. ЗАКОН

 

Я сначала пришёл за одним.

Он говорил,

что Гоморра — не лучший город.

Уводил его

по залитой солнцем улице,

показывал наши пряничные здания,

счастливые лица прохожих.

Мы вместе гладили кошек

дворовых и сытых.

Он признал,

что не прав был —

скостли два года ссылки.

 

Я пришёл за другим.

Он говорил, что Господа Бога нет.

Мы сходили на колокольню

и он уверовал,

а потом прыгнул вниз,

исчез,

будто его и не было.

Только голос его всё ещё слышен

в ударах звонких.

На колокольню больше никто не ходит,

лишь иногда залетает бесстыдник-ветер

колоколам под юбки.

 

Потом я пришёл за третьей.

Она носила вызывающие серёжки.

Не положено женщине,

не положено...

По закону разрешены

только чёрные или белые украшения.

Выплатил штраф за неё,

были деньги лишние.

 

Каждый вечер я слышал,

как горд по-старушачьи шепчется

за спиной:

кого заберёшь, Закон?

Я не заметил, как шёпот

перекатился в рёв

тяжёлых ракет,

самолётов.

 

Мне снилось:

палки становятся снова ёлками.

И спешил я в самый зелёный двор

за садовником

неизвестно в чём виноватым.

Разберись, какой там проступок,

какой там грех?

На его кухне в углу

под грязными кружевами

висел портрет.

Со стороны Содома за снарядом

летел снаряд.

А с портрета смотрела женщина.

на меня?

В меня.

«Время верить, время каяться!» —

чей-то голос мне прошептал.

 

Садовник вывел меня

на главную площадь.

 

И площадь была пуста

Отпустили Оксану врачи наконец-то домой,

и под Пасху подружка у нас пару дней ночевала.

Мы с Оксаной с утра начищали буфет наш хромой

и вдыхали весну вместе с духом печёного сала.

 

Становились на цыпочки, мыли оконный косяк

и тянулись то к солнцу, то к криво прибитой дощечке,

и Оксана сказала, что больше у нас не тощак,

потому что мы ели разбухшее тесто за печкой.

 

На центральной дороге потушены все фонари,

но как будто сияли белёсые пятна платочков.

Этот свет пробивался к дрожащей полоске зари,

и мы тоже с Оксаной парили от кочки до кочки.

 

Разливался весёлыми волнами переполох —

выставляли нарядные люди рядами корзины.

Ну а мы улыбались, в ответ улыбался нам Бог,

мы христосались с ветром вовеки и присно, и ныне.

 

У тяжёлых дверей притаился церковный сквозняк,

только нам, окроплённым, отсюда идти не хотелось,

но, отдав служке рубль, а нищему деду пятак,

мы с Оксаной бежали домой, и заря разгорелась.

 

Улетела косынка с оксаниных худеньких плеч,

мы искали её, поедая кулич вместе с салом.

И уснули, как мёртвые, стоило только прилечь.

Воскресали к обеду.

А больше ты не воскресала.

И чего бы не выкинуть мусор из головы

и не сделать какой-нибудь редкостный финт ушами.

Ты же знаешь, что миром заведуют люди-львы –

те же Троцкий, Толстой, да хотя бы вот Лев Ошанин –

нагулялся средь спелых хлебов, средь снегов и рек,

и с тех пор полногрудая Волга течёт издале...

Даже рак не желает свистеть на Ракель-горе.

 

А ещё эти папы порядком меня достали –

ты же знаешь, что Римом заведуют папы Львы,

впрочем, что мне до львов, да и в принципе всех кошачьих,

этих ваших италий, базилей, алис, мальвин.

Мне родней ишаки, я и сам как ишак ишачу.

Отражаясь в дрожащей воде, нахожу там тварь,

без хвоста и когтей, но такую во всём земную –

в целом знатный, готовый купец – подавай товар.

И товар-то налился, поспел, только что-то мну я.

Всяким тварям дрожащим, земным, неземным, не суть,

отчего-то присуще желание влипнуть в парность...

Впрочем, что я об этом. Но все же себя несут –

те же реки, что выгнув хребет и себе, и гарным

апельсиновым рыбам, стремятся достать до звёзд,

к мандариновым уткам, землёй и зарёй творимым,

птичкой, галкой летят, распуская по ветру хвост.

 

Львы уходят на север, им нравится воздух Рима.

Впрочем, львов – перебор. Я останусь самим собой,

Я – река, как и ты, а ещё мы – волчица с волком,

Я – твой Рим, ты – мой мир, я смотрю на тебя с любо-

вью гнездо и, естественно, Тибром впадаю в Волгу.

Начать с утра и ни черта не помнить,

как будто образ жизненно неполный.

Как будто день в моменте недокручен,

и это страховой какой-то случай.

Тебя твои химеры утешают?

Забей, ведь ты же девочка большая.

Ведь прожитое не упёрлось в опыт,

который до тебя придумал кто-то.

Решай сама и не иди на Дессу

в погоне за процессом и прогрессом

в тисках безликой безупречной нормы...

Всё это спорно, безусловно спорно.

Я знаю, что твои святые черти

искомый алгоритм тебе начертят.

Он будет мощен, точен и бессрочен,

он вентилятор правды обесточит.

А ты дыши, лети и наслаждайся –

пускай умрут от зависти все зайцы,

перегрызутся меж собою волки...

Ты только будь...

ты не исчезни только.

Когда Виктор Палыч был маленьким, в его хрущёвском дворе

пацаны собирались перед игрой за свалкой на пустыре:

призывно стучали мячом, матерились, острили, ржали

и курили с задумчивым видом «Стюардессу» за гаражами.

 

А он был так мелок и слаб, а мир так жесток и груб,

что совсем никому не хотелось Виктор Палыча брать в игру.

И ему оставалось мечтать, растворяясь в слепящей обиде,

чтобы хоть раз прозвучало: «А Витя на улицу выйдет?».

 

И на детской площадке было так пусто, что можно сойти с ума,

но качели с песочницей – это, простите, не тот масштаб и размах.

Виктор Палыч с тоской забирался в изъязвлённую ржой ракету

и смотрел сквозь иллюминатор, как со двора уходило лето.

 

А потом решительно жал на «старт». И взлетал. И когда под ним

уменьшалась Земля, ухмылялся в ладонь: «Это вы остались одни!».

Но как же хотелось вместе со всеми хихикнуть над сальной шуткой

и хлёстко ударить упругим мячом по стене трансформаторной будки…

 

Теперь Виктор Палыч доволен судьбой, теперь столько лет прошло.

Во дворе вместо ржавой советской ракеты пластмассовое фуфло,

для футбола есть телевизор, для юмора интернет,

а космос закончился в детстве, космоса больше нет.

Нас ждёт не шелест яблонь райских,

не вечность в ангельских руках,

а хор безглазых и безгласных

могильных пахарей и прях.

Им всё равно, грешил, любил ли,

читал ли Канта, пил ли ром.

Распустят швы, источат жилы,

взрыхлят, вручив душе диплом

о невозвратности. И глина

на кости ляжет, как жена.

Пустыней станет Палестина

в тебе. А дальше — тишина.

Погода колдует. Гипюром порхает по коже

Тень вишен и яблонь, толпой обступивших террасу.

И лето дрожит на раскрытой ладони пирожным

Из розовых капель росы и рассветного масла.

 

Бутоны, плоды, детвора — босоногое море

В плену изменений: пыл, юность от края до края.

И космос в открытые окна доверчиво смотрит

Глазами молочных котов и серебряных лаек.

Третий месяц я в этой проклятой командировке.

В целом, солнце, здесь сносно и можно нормально жить.

Есть моменты, малыш, за которые мне неловко –

я пускаю здесь корни, что пагубно для души,

покрываюсь корой, становлюсь сучковатым, грубым,

но стараюсь держать свой покоцанный хвост трубой,

и надеюсь, что в этой весьма непростой зарубе,

первым делом, родная, конечно, с самим собой,

я смогу победить.

 

Но вернёмся к моим баранам.

Ты же знаешь, как нуден, невыдержан наш главред –

засыпаю я поздно, встаю неприлично рано,

и пишу в этой Богом забытой сырой дыре.

Здесь сидят по сто пятой обычные, в общем, люди,

половина из них – это жертвы своих страстей,

остальные… ты знаешь, здесь столько несчастных судеб,

и совсем непонятно – кто жертва, а кто злодей.

Ну, вот, скажем, Савельев – мотает свою пятнашку,

у него отморозки неделю держали дочь,

а потом суицид, шаг в окно – и прощай, Наташка…

А потом были трупы под песню “Седая ночь”,

и безумство отца, и безумие этой жизни.

 

Или Алик Оздоев – у этого тоже трэш –

восемнадцать, учебка, законный должок отчизне,

месяц дедовских пыток и… режь, мой хороший, режь.

 

Молодая семья, за стеной колобродит быдло –

мат, колонки, как ночь, так ребёнок с женой ревут.

Ты берёшь молоток, потому что тебе обрыдло,

ты не Бонд, ты не Гуд, да и в принципе ты не крут.

Ты супруг и отец, ты взбешён, ты идёшь на бойню,

потому что слова бесполезны и нужен шаг,

а потом получаешь свой срок и другие войны,

ты – заложник судьбы, ты не друг для неё, не враг…

 

 

Дорогая, запомни – во всяком живёт убийца.

Да, родная, он в принципе может всю жизнь проспать,

но при нужном стечении он поспешит раскрыться,

и тогда не помогут ни Бог, ни родная мать.

В ту проклятую ночь ты мне всё рассказала. Помнишь?

Я не знаю, как это случилось, но всё сошлось.

Ты теперь…

 

Третий месяц из сотни я здесь всего лишь,

вместе с бурым медведем вращаю земную ось.

Любимому солжёшь, не будет веры.

Из злой звериной шкуры, из пещеры

метро — до Марса, Альфы и Плеяд.

Из плена вальса и молочной пены

осколками разбившейся вселенной,

дождём метеоритов — ты и я

горим, прощаясь, не надеясь сбыться...

Луна стирает чувства, фразы, лица,

корректором гуляет по страницам,

марая алым книгу бытия,

смахнув под кат ответы и вопросы.

И гол апрель, плывёт по небу остров,

пожухлый лист несёт вода в реке,

и что-то дребезжит:

возможно, космос,

душонка или мелочь в кошельке.

Холодный зуммер: «Поздно! Поздно! Поздно!»

Огонь. Пике.

Потерянные звёзды

лежат в траве и говорят: «Привет!»,

и нет скафандров, и ни ран, ни гари...

Рождаемся? Взлетаем? Умираем?

С расплавленных высот глядит Гагарин,

молчит и улыбается сквозь свет.

Прогноз Таро загадочно молчит,

Из форточки фонят сонеты птичьи.

Пусть Данте поведёт меня в ночи,

Назло злословам, к милой Беатриче.

 

Её зовут Аннет, но суть не в том,

А в том, что я клянусь сейчас и присно:

Она — богиня, эндорфинный шторм!

Зелёным дал сигнал четырехлистник

 

В боку аптеки. Фонари гурьбой

Встают над ней — и гаснут в лунной пене.

Ах, донна Анна! Мне ли плыть с тобой

К святилищу любви в реке сирени,

 

Где ждут, томясь, тахта, ковёр, диван,

Шабли во льду и россыпь алых ягод?

Я буду Аполлон, Эрот и фавн,

А ты — Иштар, Венера и дриада.

 

На волнах бязи, в звёздной сени лип,

За ночь пройдём экстерном Камасутру.

Не нужно слов! Смелей, нас ждёт Олимп

И слаще всех амброзий кофе утром!

Свет внезапно погаснет. Бессмыслицу недосказав,

телевизор замолкнет в обиде.

И наступит вселенская тьма. И привыкнут глаза

пустяковых деталей не видеть.

 

Обывательский гомон умрёт, победит тишина,

обнажив первозданную скуку.

И тебя, как от сладкого вкуса дрянного вина,

передёрнет от странного звука.

 

Непонятно откуда послышится сдавленный вой –

то ли филин заухает в ванной,

то ли болью зубной соберётся страдать домовой

где-то в дальнем углу за диваном.

 

И тогда ты захочешь немедленно мне объявить

то, о чём милосердно молчала –

что прошла золотая эпоха взаимной любви

и уже не начнётся сначала.

 

Я подумаю, морщась: «И где же ты раньше была?

Дом под розовой вывеской «Счастье»

мы давно с двух сторон подожгли и спалили дотла,

малодушно забыв распрощаться».

 

И в глубокой тоске от грядущих занудных бесед

приготовлюсь бежать без оглядки,

но в последний момент матернётся за дверью сосед,

ковыряясь в щитке на площадке,

 

запиликают в доме приборы и вспыхнет опять

свет на люстре подобием солнца.

И начнёт телевизор привычную ересь болтать,

и решать ничего не придётся.

 

В унылое осеннее утро, когда весь Хогвартс давился овсянкой и готовился к новому трудному дню, полному лекций, буллинга и зубрёжки, в Большой зал через крышу ввалился человек в лаптях, с гуслями за спиной и выражением лица, будто только что победил медведя в споре о философии. Это был Алех, новгородский гусляр, случайно попавший в мир магии через неудачный эксперимент с рифмой, самокруткой и самогоноваром.

 

— Кто ты, добрый молодец? — спросила профессор Макгонагалл, недобро косясь на дыру в потолке и отходя подальше от столов с учениками, чтобы сподручнее было кидать заклинания.

— Я Алех, певец северных ветров, кошмар танцполов! — гордо ответствовал гость. — Где тут у вас Волан-де-Морт? Сказывают, слуха нет у него — точно мой клиент! Сыграю ему, вдруг проникнется. Земляки злые, не желают признать музыкального гения!

 

Волан-де-Морт, Тот-Кого-Нельзя-Называть, не то услышит и явится, сразу же понял, что кто-то в магической школе вслух назвал его имя, да ещё прибавил нелестную характеристику. Ничего важного на сегодня в ежедневнике не стояло, поэтому он решил разобраться с героем лично и без промедления.

 

Не успело ещё отзвучать эхо «гения», как Тёмный Лорд трансгрессировал в Хогвартс и появился в Большом зале, эффектно влетев через ту же дыру в потолке — без метлы, без лица, в клубах чёрного дыма, в окружении змей, свивающихся в кольца и разевающих пасти, грозя ядом любому, кто приблизится к господину.

 

Увидев главный кошмар магического мира, потрясённые ученики замерли за своими столами. Кто-то уронил палочку в миску с овсянкой, самые маленькие начали плакать. А директор, как назло, убыл на совещание в Министерство. Минерва Макгонагалл знала, что должна спасать положение, но ей нечего было противопоставить ужасной тёмной фигуре.

 

Профессора приготовились защищать юных магов ценой своей жизни, но Тёмный Лорд почему-то не нападал. Он смотрел только на гусляра. В красных змеиных глазах пылал интерес пополам с обычным безумием.

 

— Думаешь, можешь победить меня песней? — прошипел Волан-де-Морт.

— Не песней, — шагнув вперёд, крикнул Алех, — гуслями, настроенными на абсолютную боль!

 

Он ударил по струнам. Звук был такой, будто тысяча котов разом решили стать оперными певцами. Волан-де-Морт взвыл, его палочка дрогнула, змеи начали расползаться по шкафчикам и щелям, закрывая хвостами уши. Через минуту Тёмный Лорд не выдержал и растворился в облаке дыма, оставив записку: «Я ухожу! Никогда больше не играй!»

 

Тем временем Гермиона Грейнджер мужественно боролась со своим личным врагом — книжным червём, который нагло поселился в библиотеке и грыз страницы исключительно с теоремами и самыми важными формулами. Червь появился в начале года и перепортил уже гору учебников. Его не брали ни яды, которые удавалось стащить на занятиях, ни известные девочке заклинания. Гермиона рассчитывала на поддержку друзей, взывая к их совести и долгу подумать о судьбе беззащитных книг, полных бесценных знаний, но священную войну пришлось вести в одиночку. Гарри и Рон не любили учиться, поэтому втайне надеялись, что червь приведёт родню, а те сожрут всю библиотеку, не только формулы.

 

Услышав об этой беде, Алех сразу пришёл на помощь. Он сыграл на гуслях такую забористую мелодию, что червь, не выдержав диссонансов, сам вылез наружу и добровольно сдался, попросив политическое убежище в кабинете зельеварения. Профессор Снейп не обрадовался питомцу, но, взглянув на Алеха и его гусли, отыскал в себе пару грамм гуманизма и решил не спорить.

 

— Это было ужасно! — пискнула Гермиона, морщась от не прекращающегося звона в ушах.

— Зато эффективно, — ответил Алех. — Музыка — страшная сила, особенно если без репетиции.

 

Слава Алеха разнеслась по всему волшебному миру. На рождественский бал в Хогвартс прибыла делегация из Марокко во главе с принцессой Та Тиан, известной своей любовью к экзотической музыке и сильным мужчинам.

 

Принцесса, услышав о подвигах Алеха, подошла к нему с горящими глазами.

— О, великий гусляр! Я слышала, твоя музыка способна изгонять тёмных лордов и книжных паразитов. Сыграй для меня!

 

Алех, увидев её красоту, решил блеснуть. Он ударил по струнам, исполняя свою коронную композицию «Плач раненого упыря на болоте». Стёкла в Большом зале задрожали и посыпались, портреты бывших директоров зажали уши, а домовой эльф Добби, в недобрый час пришедший навестить Гарри, начал биться головой о стену, но уже не от чувства вины, а от акустической травмы.

 

Все ждали, что принцесса в ужасе убежит. Но Та Тиан лишь мечтательно вздохнула и кинула в сторону гусляра взгляд, полный восхищения и любви.

— Какая страсть! Какая экспрессия! — потрясённо прошептала она. — В моей стране музыканты часами настраивают инструменты, чтобы добиться идеального звука. А ты… ты просто играешь от души, не заботясь о таких мелочах, как ноты, темп и гармония. Это так… так по-мужски!

 

Алех смутился. Впервые его дарования оценили по достоинству.

— Это ещё что, — пробормотал он. — Я могу ещё «Танец пьяного тролля в посудной лавке» сыграть!

 

— О, я вся внимание! — воскликнула принцесса, решительно беря певца под руку.

 

Свадьба Алеха и Та Тиан стала самым громким событием года. В качестве свадебного марша гусляр исполнил нечто столь душераздирающее, что гости, включая гоблинов из Гринготтса, уже на второй минуте добровольно отдали молодым все свои сбережения, лишь бы он прекратил.

 

Алех стал придворным музыкантом в Марокко. Его игра оказалась невероятно полезной: она отпугивала саранчу, заставляла пустынных демонов возвращаться в пески и помогала принцессе выигрывать споры с министрами — стоило Алеху взять в руки гусли, как все тут же соглашались с её точкой зрения.

 

Гарри, Рон и Гермиона иногда получали от него письма, написанные на бересте и доставленные почтовым соколом. В последнем письме было сказано:

 

«Привет, ребята! У нас всё хорошо. Та Тиан ждёт наследника. Говорит, если будет мальчик, назовём его Авадом Кедавром. Красивое имя, звучное. А гусли у меня теперь из чистого золота! Правда, звучат так же ужасно. Но здесь почему-то всем нравится. Такие дела. Ваш друг Алех, повелитель струн и сердец».

 

Так новгородский гусляр, не знавший ни одного заклинания, но в совершенстве владевший акустическим оружием массового поражения, нашёл своё счастье, доказав, что для победы над злом не всегда нужна магия. Иногда достаточно просто верить в себя и очень, очень плохо играть на гуслях.