Стихи Александра Мурзаева

Я выследил комара по тени

и убил, ориентируясь на звук.

В его глазах увидел презрение,

будто раздавил я себя…

Мне насыпали в голову игл,

залив хроническим дождём.

Выкрутили температуру в минус,

оставив ответы на потом.

Рука постукивает по стене,

расшифровывая недосказанное тишине,

в звенящей полутьме

шёпота утренних птиц,

Закрывается солнечный глаз,

отдавая небу прощальный колорит.

Но я не буду спать, ни здесь, ни сейчас,

меня ночь диалогом манит.

Я испытал всю лёгкость одиночества,

когда ты встаёшь, чтобы лечь,

растворившись в метамодернизме,

не расставляя всё по полочкам,

Дышит в затылок сквозняк,

румянец накрыл горизонт.

Всё готово к отплытию в закат,

снимаю с якорей взор.

Вечер тяжелеет,

исчезая в мазках

невыносимого заката.

Расширяется Луна.

Блики машин, погрязших у магазинов,

и троп, засыпанных стёклами…

Ничейный пёс общается взглядом

с голыми тенями у дороги.

Мир обрушивается на меня

риторическими вопросами.

Главный из них – почему ты один?

Отвечаю – а почему тебя так много?

Дорог нет, один пепел от пепла

сожжённых развалин жжённых мостов.

Двери закрыты, а те, что открыты ведут

к разбитым окнам в сырой темноте.

Я вижу темноту

и слышу тишину.

Чувствую бесчувствие,

всплываю ко дну.

ВВЕДЕНИЕ.

 

Данная, назовём это, книга не претендует ни на что, кроме истинности того опыта, что приобрёл мой разум, держа в руках губную гармошку (далее ГГ). Я даже не уверен, кому она может быть адресована, кроме тех, кто так же испытал внутреннее единство с музыкой посредством инструмента… С каждой нотой и полутоном, без всякой попытки рационализировать священный и сакральный акт. Когда все категории и законы – вторичны, и необходимы лишь для тех, кто не видит дальше нот. Я говорю о том опыте, который не передать по самоучителю. Который часто игнорируют из-за боязни показаться непрофессионалами, авангардистами, летающими в облаках. Но как раз этот полёт и есть то, ради чего искусство имеет смысл. Нигде душа не видна так точно, как на живописной картине, и не слышна так отчётливо, как в музыке. Да, в звуке можно ваять, как в скульптуре, отсекая всё лишнее, но это требование эстетики, искажающее этику. Убивающее язык первоисточника, не дающее свободу выражения болезненного. Нет, я не оправдываю уродство и хаос. Не провозглашаю абсолют аморфности. А просто знаю, что во время истинного музыкального акта ты в последнюю очередь думаешь о том, как звуковые отпечатки твоей души будут выглядеть на нотной бумаге, если она вообще будет поддаваться нотации.

 

Моргающий свет лампы над пыльным столом, стрелка часов, беззвучно гремящая о том, что время глыбой ускользает. Мяуканье кошки в тональности Фа, задыхающаяся душа и кипящий мозг с чётким осознанием, что всё зашло достаточно глубоко. И не быть мне никем в этом мире, кроме как музыкантом, играющим ноты в безразличные стены…

 

А как вы проводите свои январские вечера?

Не забывай пенсионера, он в не просторно

глубокой комнатушке, где углы все продувает,

один в темноте, или alone in the dark –

для отдалённых от русского языка, у телевизора

Трагично терять друзей, понимая,

что они не были друзьями, но счастье,

имея хоть одного, в котором часто сомневался,

а сейчас в минуты банкротства и разрыва

Испытав нестабильность

и нарастающее разрушение,

в любом деле, руки тянутся

к началу, к идеальному

Стук часов, несмотря на всеобщее движение,

меня блокируют в одном положении и состоянии духа,

как бы замурованного в механических дугах

протяжённостью во всеобщий недуг, и только стук

Ветер бесконтрольный согнул ствол,

и трески извержением смерти,

приближая к земле тень,

умертвляют ветви под стуки грома.

Смотрю в небо, сидя на краю крыши,

и ничего сложного не замечаю

в воздушных циркуляциях и выше

химических в физическом соединениях,

Осень подходит к концу, пустота,

Солнце в дыму, как моё сердце,

угнетённое, в духовной агонии,

скребутся бутылки под окном,

Мы играли, чтобы жить,

и жили, чтобы играть,

на нервах – своих и чужих,

своих или чужих…

Невинное утро вероломно марширует

восходом над сонными домами,

свет в окнах где-то застыл

между «сегодня» и «вчера».

Я размешиваю чай

окаменевшей рукой,

наблюдая ночную глушь,

отражённый во мне, вой.

В сером небе мелькнули птицы,

южный ветер осаждает окно.

Штормятся пышные деревья

на дне июльской душноты.

Я ослеплён этим искусственным миром,

и даже когда к моим раздувшимся ноздрям

подносят нашатырный спирт –

сознание не приходит в себя,