Стихи Игоря Бондаревския

Восхождение к Минерве. Повесть в семи рассказах

V. Симпозиум в Триесте

 

1

Восхождение к Минерве. Повесть в семи рассказах

IV. Мельдина, наводящая порчу

 

В гостинице, где Мельдина подвизалась служанкой, платили, конечно, мало. Хотя она проявляла усердие! Показывала себя умелой и расторопной работницей! А её миловидность и молодость поднимали престиж странноприимного заведения и постоянно использовались как аргументы, заставлявшие постояльцев мириться с гостиничными стеснениями...

Восхождение к Минерве. Повесть в семи рассказах

III. Космический вояж Кизилбея

 

1

Восхождение к Минерве. Повесть в семи рассказах

II. Инфильтрация кавалера де Шансойля

 

1

Восхождение к Минерве. Повесть в семи рассказах

Рассказ I. Из Египта с любовью

 

1

Ещё за сто веков до нашей эры

мне стало неуютно на Земле.

И я забил окно куском фанеры

и словно в диких сумерках пещеры

Я окончил вуз по специальности "психология". Получив диплом, удачно, как мне казалось, устроился на работу – на должность инженера-психолога-социолога на химзаводе – внушительном предприятии с разбросанными по городу производствами. Моей сверхзадачей было осчастливливать коллектив, а непосредственными задачами – вскрывать абсцессы, фиксировать нужды и чаяния. Я мотался по производствам, задавал вопросы кому не попадя, раздавал работягам анкеты, мною же сочинённые, а потом в стенах лаборатории экономики, в штате которой числился, разбирался, что удалось нашпионить. Много времени тратил на то, чтобы перевести свои безрадостные шифровки на эзопов язык, коим были изложены вдохновенные строфы заводского Промфинтехсоцплана.

Уточню: на дворе красовалась середина семидесятых. Психология, которую только-только начали насаждать в Союзе, сразу же выявила неготовность низших, так сказать, управленческих звеньев к научному пониманию человеческой личности. Чем ниже, тем неготовней. В этих кругах считали приход новой науки преждевременным, относили её к феноменам, о которых написал Мережковский:

 

Слишком ранние предтечи

1

 

В наше время магнитология – это больше не часть занимательной физики, которая популярна только среди подростков, страдающих приступами свойственного их возрасту умничанья. Нет, это признанная наука, солидная и респектабельная!

Потому что прежде всего она обращена к человеку, к его насущным потребностям.

Я был плотником.

Но я был не таким плотником, каких много. Я был участковым плотником – и это подтверждено в священных папирусах, спрятанных под руинами Храма.

О да! Мистика присутствовала.

Только не надо уподобляться моему доброму другу – летописцу ростовского андеграунда, стороннику предопределённости и последовательности событий.

Мои друзья-поэты не особо заботились о своём здоровье и долголетии. Ожидаемо наступил срок, когда они, ещё не испробовав старости, стали один за другим уходить за черту. Мою ниточку Парки, как тогда показалось, недоглядели. (Да, ещё Лёша Евтушенко остался, но он переехал в другой город.) В постижимом пространстве я оказался один. Очень быстро я понял, что мне больше не с кем разговаривать о поэзии, не с кем соревноваться на фестивалях.

Разумеется, о соревнованиях нужно говорить саркастически. Мои друзья не шибко писали в последние годы, а я перестал писать лет сто назад – тому была сотня причин, неохота перечислять. Главное, что я запихнул в долгий ящик черновики, которые пожалел сжечь, а к уже опубликованным виршам стал относиться с прохладцей, как будто их сочинил другой человек. Я разглядел миллионы ошибок в своих стихах, но не знал, как исправить. Поэтому, когда наступили времена расставаний, не чувствовал в себе сил даже на то, чтобы сложить эпитафии своим побратимам.

Грусть превратилась в уныние, я начал жить как Робинзон Крузо, у которого, вдобавок ко всем несчастьям, туземцы украли Библию. Пытался уйти от поэзии, переключиться на что-то другое, например, на изобразительное искусство, но это было не то. Нет, всё было не то, а "заботы суетного света" угнетали в особенности. Пушкин сказал отлично про мою ситуацию:

 

Народоволец Степняк-Кравчинский воссоздал в мемуарах один любопытный момент своей молодости. На каком-то железнодорожном полустанке он, скучая в ожидании поезда, обратил внимание на одинокого мужика, бездельно сидевшего на телеге и тоже, казалось, скучающего. И С-К захотел немножко поагитировать этого увальня за революцию. Нормальная мысль для народовольца. Однако не тут-то было! Как только завёл разговор, мужик щёлкнул кнутом, и лошадь повлекла телегу в бескрайние российские дали. С-К пошёл следом, охваченный ораторским вдохновением. Но мужик погнал лошадь и пришлось перейти на бег. С-К нёсся за ним вёрст этак семь, не прекращал ни на миг говорить, покуда не выдохся, а мужик не сказал ни слова и ни разу не оглянулся.

Я привёл этот эпизод как пример подросткового энтузиазма, ослеплённого верой в волшебную силу слова.

 

Солнце останавливали словом,

Вероятно, была весна. В парке имени Горького расцветала сирень, а два молодых поэта, я и Георгий Булатов, прогуливались вдоль парка по центральной ростовской улице, наслаждались теплом от Солнца. На ходу Жора поздоровался с каким-то странным парнишкой. Вроде бы симпатичным, но было в нём что-то вёрткое, вихлявое, ускользающее от понимания. Тюремное не тюремное, но явно не от сего незамысловатого и практичного мира.

– Он что, тоже стихи пишет?

– Нет, просто трётся возле нашей компании... Он гомик.

– Круто! А откуда знаешь, что гомик?

"Под якорем" – так, кажется, называлось демократичное заведение у въезда на мост через Дон. Оно заманило нас в своё чрево громыхающими псалмами "Black Sabbath", и мы сразу нашли свой угол, хотя зал под завязку уже был полон обычной для этого места публикой – разбитной, дёрганой, хищно зыркающей в утомившемся к вечеру электрическом свете. Все как один – пираты, только что сошедшие с пришвартовавшегося где-то неподалёку сатанинского шлюпа под чёрным флагом с адамовой головой. Поход оказался удачным, награбленное жжётся в карманах, торопит... Картина, быть может, через край романтическая, но жизненная – район-то разбойничий.

Вокруг нас было шумно и матерно. Но и наша шайка, затесавшаяся сюда исключительно волей случая, вносила свой вклад в окружающую какофонию. Мы всё ещё не могли успокоиться от словесных баталий, что-то цитировали, что-то комментировали и никак не могли смириться с лилейным консенсусом, которым по слабоволию лицемерного президиума закончилось наше заседание в особняке Благородного Собрания. То есть – тьфу! – ростовского отделения Союза писателей СССР.

Мы – это члены молодёжной литстудии – о да! – молодёжной. Сейчас литстудии состоят, вероятно, сплошь из пенсионеров, но тогда была другая эпоха. Похвастаюсь, это была самая статусная городская литстудия. Мы числились при Союзе писателей, а члены Союза, которым Партия приказала воспитывать смену, изображали отеческую заботу о нас, хотя люто ненавидели как конкурирующую организацию. Я даже позволю себе метафору: пешеход, ринувшийся через ЖД-пути и по несчастию сунувший ногу в разъём стрелочного перевода, тут же защёлкнувшегося, с той же ненавистью смотрел на бы мчащую на него электричку.

Но к чёрту членов СП! Собрались хорошие люди, сплочённый круг. Уточню только, что из нашей великой Заозёрной Школы (О, мой Султан! Может быть, величайшей из всех поэтических школ!) присутствовал только я, Генки с Виталиком по каким-то причинам не было. Я, однако, не слишком печалился из-за отсутствия братьев моих поэтов. Дело в том, что, когда, например, мы вместе выступали на сцене, мне всегда что-то перепадало от их аур, которые, что у Генки, что у Виталика, могли дать сто очков форы моей недалёкой харизме, я ценил это, но, когда просто бухали, их бескомпромиссное обаяние тоже засчитывалось, а сейчас был особый случай.

Александр Брунько был настоящий поэт, уж поверьте!

Лет на восемь старше меня, он годам к тридцати стал законченным алкоголиком. Так иногда случается с настоящими поэтами. Он скитался по забегаловкам и пивнушкам, по местам в парках, где скапливалось алкашество, искал знакомые лица, а при отсутствии таковых заводил новые знакомства. Представлялся поэтом, читал стихи и просил похмелить. Свои стихи читал редко, чаще – Галича. Не то, чтобы выдавал галичевские за свои, но Галич на алкашей действовал сильнее, а для Брунько вожен был быстрый результат.

Члены ростовского СП СССР, естественно, его ненавидели, но что касается молодых, литстудийных поэтов, то те в своей массе просто благоговели перед сашиным пофигизмом, и, судя по отзывам, некоторым из них, особенно, склонным к мистике, Брунько представлялся огненным ангелом или, как посмотреть, демоном, не менее огненным.

Однако молодым стихотворцам разговор с Сашей, длящийся больше пяти минут, грозил известной опасностью. То есть душевной травмой. Сначала Брунько называл тебя выдающимся поэтом, затем убеждал, что ты написал великие стихи, мог назвать даже гением. И всё ради того, чтобы ты купил ему сто, а лучше двести пятьдесят граммов. Но в итоге, выпив стакан, он в корне переменялся, начинал материться – материть и тебя, и всё твоё творчество. Все знали об этих его разводках – и всё равно, как ни странно, что ни день наступали на те же грабли.

В школе я никогда не получал хороших оценок за сочинения по литературе. В лучшем случае – тройку.

Не то, что писал безграмотно, но учителям никогда не нравилось содержание моих сочинений. То я объявлял Льва Толстого авангардистом (с обильными цитатами из "Анны Карениной", которую, кстати, по программе не проходили), то заявлял, что Есенин правильно сделал, что повесился.

Я вообще был неважным учеником. Однажды, в классе шестом или седьмом, в моём дневнике нашли порнографическую фотографию. Чёрно-белую, мутную. Точно не помню, что там было изображено. Я нашёл эту фотку в своей же школе – валялась на полу в коридоре – поднял и решил рассмотреть на досуге подробно. И тут же забыл про неё. Думаю, что дневник инстинктивно показался мне самым безопасным местом для хранения криминала. Я как истинный разгильдяй туда редко заглядывал и прилагал немало усилий, чтобы уберечь эту талмудистику от глаз моей мамы.

Помню чьи-то стихи:

Нижеследующий рассказ не относится к мемуарным произведениям. Он был создан когда-то как репортаж с места событий и предназначался для областной газеты. В наши дни его жанр можно определить как триллер для детей младшего школьного возраста.

Тем не менее, всё в нём – чистая правда...

Дети рассказывали, что в городе объявился привередливый разбойник. Он залёг ночевать в каком-то подвале, а под утро проснулся от голода. Это был особенный голод: захотелось не просто поесть, а поесть чего-нибудь вкусненького. Он вышел на улицу и в тихой прохладе октябрьского рассвета увидел большой продовольственный магазин. Взломал замок, выдернул из розетки сигнализацию и вошёл внутрь. Принялся шарить на полках.

Всё, однако, было не то. Попробовал фарш-зеленец – не понравилось. Попробовал колбасу из китового уса – опять не понравилось. Стал ножом консервные банки вскрывать – всё не то. Разбойник редко смотрел телевизор и ещё не догадывался, что в стране началась перестройка, и во всех продовольственных магазинах продавались теперь продукты нового поколения. Пришлось уходить, не солоно хлебавши.

Девушки Заозёрной Школы, если собрать их в стайку, показались бы оглушительно непохожими друг на друга, тем не менее, было в них что-то общее, более общее, чем неравнодушие к заозёрным поэтам. Состав компании изменялся, одна уходила замуж, другая куда-то переезжала, третья давала страшную клятву никогда здесь больше не появляться и т. д. и т. п. Но на смену приходили такие же, с печатью музы нашей Эрато, а те, что не соответствовали, очень быстро исчезали из поля зрения.

Так сразу не скажешь, в чём у них было сходство. Безусловно, в одежде; все они проявляли себя как художницы, даже если по жизни подвизались простыми училками музыки. Художественные натуры, а значит, склонные к рукоделию: могли шить себе сами и украшать магазинные вещи вышивками... Я сейчас вспоминаю какие-то романтические, развевающиеся туники.

В уличной толпе девушки Заозёрной Школы выглядели слегка по-туристски. Даже без чёрных очков и широкополых шляп. Я имею в виду не только отсутствие ангажированности в облике и манерах, а ещё и подчёркнутую незамороченность. Они казались иногородними, да они и были иногородними – танаитянками. Старый добрый Танаис, вековечная крепость в скифской степи! Археологический музей-заповедник, в недрах которого обитали Виталик и Генка, а я приезжал туда, чтобы поддержать их в сраженьях за идеалы поэзии, хотя иной раз – чтобы отлежаться и залечить раны. Почти каждая новая девушка, которую приглашал туда кто-то из нас, влюблялась в это волшебное место.

Кстати, мы втроём – я, Виталик и Генка – как раз-таки были теми, кого поклонники нашего творчества называли поэтами Заозёрной Школы. Или ещё "заозёрщиками". Почему называли так, а не как-то иначе, спрашиваете? Вопрос интересный, но сейчас не хочу на него отвлекаться, он из другой истории, сейчас лучше о девушках.

В словаре Даля для слова "заигрывать" нет значений "кокетничать" или "флиртовать". В русском языке такие значения появились только в двадцатом веке, хотя в общей мудрости человечества их можно найти и раньше – в книгах, например, Донасьена-Альфонса-Франсуа де Сада. Разумеется, маловероятно, что эти книги переводились во времена Даля. С переводчиков спроса не было, а самому Владимиру Ивановичу, я думаю, было наплевать на галльское остроумие.

Но мы люди другой эпохи.

Ковыряясь в значениях слов, я однажды загуглил слово "заигрывать". Я сделал это случайно, но – надо же! – слово оказалось популярным и актуальным. Десятки материалов: как заигрывать с парнем, с девушкой! Оценив проблему, я согласился: да, разъяснять надо. Случается всякое, и у некоторых, в особенности у девушек, порой возникают самые сногсшибательные представления о заигрыванье.

Просто приведу пример.

Ранний летний рассвет тёрся об оконные стёкла, елозил по контурам производств и складов, дымовых труб и заборов залёгшего через дорогу от дома и раскинувшегося на весь горизонт Сельмаша – градообразующего, так сказать, предприятия. Унылый, бесцветный пейзаж, скажете? Но я и не собирался им любоваться. Даже в таких местах обитают красивые девушки, уж одна – точно, и в текущий момент я, нисколько не утомлённый, зависал рядом с ней на пуховых перинах в её жаркой опочивальне.

Тем не менее, рассвело.

– Пора экономить электричество, всё и так видно, – я решительно дёрнул за шнурок бра над подушкой. Сделав это, я неспешно пропутешествовал пальцами по её телу, как бы проинспектировав то самое всё, которое не имело права на незаметность.

– Была жёлтенькая, стала розовенькая, – объявил я результаты осмотра.

Когда-то я работал монтировщиком декораций в Театре Юного Зрителя. Одновременно я учился на отделении психологии философского факультета, и вузовские считали, что я нахожусь в театре на преддипломной практике. Так, впрочем, и было. Я сочинил тему для своего диплома: "Взаимопонимание актёров на сцене", и её, как ни странно, одобрили. Помню, как носился с какими-то жуткими таблицами, едва умещавшимися на обороте афиш, и как беспощадно интервьюировал труппу.

Но я не про психологию.

Я про своё участие в постановке спектакля "Рок-н-ролл на рассвете". Моя роль заключалась в том, чтобы сидеть за задником и по сигналу завпоста медленно тянуть на себя трос, утягивая со сцены тележку, на которой возлежали актёры. В эти минуты звучала протяжная, вдохновенная музыка, а осветители постепенно погружали сцену во тьму. Актёры тем временем занимались любовью. Парень осторожно снимал с девушки кое-что из одежды, а в конце эпизода, перед тем, как наступало полное затмение, девушка изумляла зрителей своими трепетными бледно-голубыми сисечьками, вызывая у тех, кто позорче, чуть ли не слёзы.

Но однажды тележку заело.

По верху глинистого откоса – крайние дома родного города, а от низа – полого спускающаяся к Дону неухоженная земля, поросшая всяким бурьяном, лопухами, чертополохом... Там и сям из травы торчат неприкаянные бетонные блоки, взгляд спотыкается об эти параллелепипеды, и возникает вопрос к новоявленному Хеопсу:

– Когда же ты, сука, достроишь свою пирамиду?

Это территория ремонтного припортового завода, в стороне справа высятся коробки цехов. А мы с напарником вот уже третий или четвёртый день роем здесь некую траншею. Неглубокую. За нами никто не следит, поэтому прорываем мы примерно по метру в день. Точнее, прорывает напарник, а у меня другая задача – бегать за водкой, нормальное разделение труда. А как же иначе? У меня есть друзья, у которых можно занять на бутылку, а у напарника нет.

Мой напарник – мелкий ростовский урка. Можно сказать, мельчайший, тихий и какой-то запуганный. Не кем-то, а жизнью вообще. К тому же, подозреваю, болеющий туберкулёзом. Я стараюсь не перепутать стаканы, которые мы утащили из заводской столовой.

Меня, кажется, никогда не преследовали за диссидентство. Или я не замечал, как преследовали. Молодость, ничего, кроме женщин, не замечаешь... Конечно, в Ростове лет десять после скандала с первой публикацией меня не печатали, но это было нормально.

Тем не менее, надзирали...

Я сидел дома, занимался бумагомарательством, ничего, кажется, не получалось, скучал. Супруга тогдашняя была то ли в командировке, то ли ещё где-то.

И тут прибегает ко мне среди бела-дня друг мой поэт Алексей Евтушенко, работавший в тот момент художником в редакции какой-то нашей газеты. Вид у Лёши взволнованный.

Я родился и вырос в эпоху тотального лицемерия.

Юное поколение может не понять этой фразы. Кто-нибудь скажет: "Мы и сейчас лицемерим!" Приведёт в пример толерантность – родную сестру снобизма, или вспомнит про что-то ещё. Да, мелкие! Лицемерите. Но ваше лицемерие не тотально, потому что у вас нет общих целей, никаких, кроме личных и частных. А у нас была общая цель – построить коммунизм на планете. Хотя, когда я родился, многие уже разуверились в коммунизме.

Тем не менее, мы внимательно слушали наших вождей, воплями одобрения отзывались на их призывы. Мы знали, что это лишь демагогия, но убеждали себя, что это магические молитвы или заклинания, силой которых поддерживается порядок в мире, не давая всему развеяться в пух и прах.

Я, в общем, не о политике, не моя тема. Я о вещах насущных – но они тоже погрязли в плесени лицемерия...

----------------------

Собрание стихотворений

Часть IV. Тряхенапуты и прочие

Текст 8

----------------------

Собрание стихотворений

Часть IV. Тряхенапуты и прочие

Текст 14 (последний в этом разделе)