Стихи Сергея Николаева — самые популярные.

* * *

Ночью проснулся от холода — в небе горит Орион,

тучи уходят на запад, и серпик луны серебрится.

Встал и большую сушину с дороги убрал топором —

знатно погрелся, жирок порастряс, как шутя говорится.

 

После сидел до рассвета и думал о жизни всерьёз:

«Кто я?.. Куда я иду?.. Задерёт косолапый Михалыч,

или затянет, причмокнув, трясина… Ну полно! Ни слёз,

ни сожалений! Природа, она — инженер, а не сволочь.

 

Впрочем, о Господи, мне ли тебя за судьбу упрекать?

Даже я более счастлив, чем гордые братья другие —

время несёт меня вдаль, как былинку живая река,

звёзды пылят надо мной, живоносные звёзды нагие».

 

Вещи собрал на рассвете, к востоку пошёл по тропе,

резал грибы, собирал человеку потребные травы,

и улыбался чему-то, и песню печальную пел,

той правотой несравненной

по птичьему умыслу

правый.

ПО ПТИЧЬЕМУ УМЫСЛУ

 

* * *

Я люблю не огнями расцвеченный Невский:

сон-траву — отражение дали небесной —

и сосновую музыку сфер.

 

Не давайте мне премию, место в совете!

Я хочу только слушать над Ладогой ветер

и прибоя трёхстопный размер.

 

Не лечите мне душу кремлёвской таблеткой!

Дайте иву, в окно постучавшую веткой,

комариную сныть у ручья.

 

Подарите мне только избушку сухую,

да игрунью когтистую, тварь шерстяную,

и топор, да ручного сыча.

 

Может, буду замачивать ягоду-клюкву,

телогрейку латать, или вспарывать щуку,

или старые блёсны искать.

 

Стану плакать у печки, заваривать чагу,

изводить на кремнёвое слово бумагу,

чтобы дурочку-жизнь

приласкать.

2020 г.

 

* * *

Птица пересекает голубизну,

выгнутую над островом Койонсаари.

Ладога свой зыбучий живой глоссарий

пишет, раскатывая песок. И ну,

что говорить, когда на ветру поют

хмурые сосны? Сердце своё сиротство

осознаёт — о, как же светло ему!

И над кострищем серая струйка вьётся.

Что ещё нужно, если сегодня есть

«Normal» палатка и закопчённый чайник.

— Эх, красота! Не найдёшь огонька, начальник?

— Что же, закуривай.

Все мы — сухая персть.

Несокрушимый гранит сокрушится — стой,

в даль упираясь навек изумлённым взглядом.

Финские сосны пахнут почти как ладан,

«Фрейя» смеётся чайка и над водой

опережает ветер. И где-то рядом

всё, что кому-то белибердой…

 

О, тишина! О, музыка! Упоенье!

Вещие птицы: любая тебе — сестра!

Неуследима: от клювика до хвоста —

белое облако, белое оперенье…

 

Белое поле нетронутого

листа.

2021 г.

 

* * *

В тумане вечера синели острова,

костёр потрескивал, молчали дерева,

и в темноводье бледный месяц отражался.

Я в небо посмотрел, щекой к земле прижался

и аромат вдохнул какого-то цветка.

 

Мир покачнулся вдруг, и рухнул, и распался,

и вновь собрался весь, и, как божок индийский,

я обнял этот мир. Я, ворохнув слегка

уголья алые, подумал: «Мотылька,

пылинки легче стал и чую холод близкий,

чтобы словами сердце нежно облекло

и лес, и озеро, как дивное стекло,

и дикий крик совы, и ночи полог низкий,

все звёзды ясные, все тайны Бытия».

 

— Благодарю Тебя за всё! За то, что я

смотрю на этот мир, и мыслю, и страдаю,

и женщину люблю, и говорить дерзаю!

2017 г.

 

* * *

Когда совсем теряется душа

среди сосновых веток наверху,

где серебро Венеры и Ковша,

тогда лежу, как ягода, во мху,

и думаю: «Ты видишь ли меня,

любовь мою, и муку, и печаль?

Как я сижу, бывает, у огня

и говорю: “А всё-таки, как жаль,

что эта жизнь кончается! Увы,

я многое не понял о любви”?»

 

Так вырастает вересковый куст

из потерявшей имя головы.

Так дождик моет косточки мои.

 

Я ничего не знаю о любви —

я знаю только музыку и грусть.

 

Среди сосновых веток, высоко,

где серебро закрыли облака,

молчит Ланиакеи молоко.

 

— Огня и хлеба, кружку молока!..

Мне больше и не нужно ничего.

2023 г.

 

* * *

А рыжее солнце за Лысую гору — на северо-запад —

неспешно уходит озёрную даль целовать.

Цветущий багульник. Какой одуряющий запах!

Сосновое море волнуется, белые всадники

в небе летят.

 

Безумный охотник Сова*, забирая куда-то к востоку,

вперёд и вперёд я шагаю — о, сколько уже отмахал! —

рюкзак чугунеет, проклятый! Сапог черпанул.

— Турухтан-

труха, — бормочу. Ну и что в этом, Господи, толку?

Сорву на заварку лесную сестрицу-яснотку,

и крикнет печально зырянка-болотница,

и покачнётся ольха.

 

А там и на вешку прибитую выйду. Хорошее дело:

чернеет кострище, заилен серебряный ключ.

Да вот уже робкий закат, а душа полетела,

и золотом сосны зажёг угасающий ласковый луч.

 

Угрюмо дымит костерок, и звенит комариная стая.

От первой, такой одинокой, высокой звезды

светлеют глаза, молчаливое небо прощая

за горькое счастье моё и за белую смоль бороды.

2023 г.

 

*Серая Сова — герой произведения М. Пришвина

«Королева бобров»

 

* * *

К западу раскинулась Медвежья гарь,

заросла ивановой травой густой,

а по краю, смотри, лесная бунтует ярь,

где сосна целовалась вечером со звездой.

 

Говорю тебе, это любовь, да не просто так.

Чу, шуршит полёвка, ищет вороний глаз,

и ручей бормочет: «Динь-дон, приляг!»

По ночам слышнее

голос Бога,

зовущий нас.

2023 г.

 

* * *

Вылез и без паники по тенту

пальцами прошёлся: не прольёт?

Бьёт и бьёт по мокрому брезенту

непогода сутки напролёт.

 

Заварил я корень белокрыльник,

посидел немного у огня.

Пусть шумят серебряные ливни,

накатило счастье на меня.

 

Помню, сосны стряхивали хвою,

и черника таяла во рту.

Ты же говорила: — Ну, с тобою

можно целоваться на ветру.

 

Говорила, плакала красиво,

за руку держала: — Посмотри,

всё сошлось: дорога у Залива,

валуны, цветные фонари.

 

Посижу, достану из пакета

пеммикан домашний. Это ты!

Здорово готовишь! До рассвета

ждать ещё — читать себе из Фета,

вспоминать прекрасные черты.

 

Пусть шумят серебряные ливни!

Чтобы сердце ближе к облакам,

заварил я корень белокрыльник.

Вся природа —

светоговорильня,

Божий Храм.

2023 г.

 

* * *

Стрекоза в зелёной комбинации —

женская такая красота!

Сложные ведут коммуникации

от подземной части до листа —

 

слабые, они сильнее сильного,

тонкая древесная душа.

Там, среди богатства хлорофилльного,

усиками сытыми шурша,

 

дерево обжив многоэтажное,

бабочки ютятся и жуки.

Тенькает синица что-то важное,

молятся грибы-трутовики.

 

Всё живое пляшет, извивается:

прогрызает столик листовой,

в белые туманы облекается,

куколкой застынет восковой,

 

вздрогнет и внезапно прорывается

к звёздам — ничего уже не жаль,

обретает крылья, окунается

в полусферу — в солнечный хрусталь.

 

Где грибы пластинчатые ведьмины,

к белому шершавому стволу

я щекой солёной, как бессмертие,

припадаю: «Я тебя люблю!»

 

Из меня когда-нибудь симметрия

мировая сделает золу.

 

Обратит Его Великолепие

в мудрое вино и виночерпия

звёздный пепел, смерти вопреки.

 

Это ли не божье милосердие —

к морю по течению реки?

2023 г.

 

* * *

Ночью проснулся от холода — в небе горит Орион,

тучи уходят на запад, и серпик луны серебрится.

Встал и большую сушину с дороги убрал топором —

знатно погрелся, жирок порастряс, как шутя говорится.

 

После сидел до рассвета и думал о жизни всерьёз:

«Кто я?.. Куда я иду?.. Задерёт косолапый Михалыч,

или затянет, причмокнув, трясина… Ну полно! Ни слёз,

ни сожалений! Природа, она — инженер, а не сволочь.

 

Впрочем, о Господи, мне ли тебя за судьбу упрекать?

Даже я более счастлив, чем гордые братья другие —

время несёт меня вдаль, как былинку живая река,

звёзды пылят надо мной, живоносные звёзды нагие».

 

Вещи собрал на рассвете, к востоку пошёл по тропе,

резал грибы, собирал человеку потребные травы,

и улыбался чему-то, и песню печальную пел,

той правотой несравненной

по птичьему умыслу

правый.

2020 г.

 

* * *

Опущенные в землю головой,

деревья — перевёрнутые люди:

как мы, поют высокое о чуде

и думают системой корневой.

 

Их разговор сложнее, чем латынь,

таинственная речь вневременная.

А люди ничего не понимают,

с огнём играют, жарким, золотым.

 

Деревья улыбаются и дым

зелёными руками отгоняют…

 

Когда-нибудь мы станем заодно —

на языке, понятном только птицам,

заговорю, и дуб ко мне склонится,

и выпьет примирения вино.

2023 г.

ЗА ТАБЛЕТКАМИ

 

Таблеток оставалось на три месяца — по шесть коробочек каждого вида. Это было слишком мало, чтобы жить спокойно. Любой больной знал, что может наступить страшный момент, когда врач предложит тебе вместо привычной пилюли какой-нибудь заменитель, и уж тогда ничего хорошего не жди от своего капризного организма. Куда и почему исчезали время от времени таблетки, Коля даже не пытался себе представить — были в этой жизни и более необъяснимые странности. Например, как получилось, что его, еврея, не пустили в Израиль с женой-инвалидом? Коля просто принял это, как принимал всё, что с ним случалось в последние пять лет. Каким-то непостижимым образом он, коренной петербуржец, оказался в далёком посёлке на краю Ленобласти и теперь мотался за сто семьдесят километров в Петербург, где оставался зарегистрирован в какой-то, уже чужой, квартире. А между тем, в посёлке он был единственным евреем, и местные за характерную внешность прозвали новоприбывшего Иностранцем.

Будильник разбудил в пять утра — надо было успеть на первый автобус в районный центр N., откуда ходили электрички до Петербурга. Коля Иностранец помог жене подняться с постели и достал из холодильника еду на два дня — за один день можно было и не успеть к врачу в ПНД и обратно. Конечно, Коля заглянул и в компьютер: посмотрел погоду — минус двадцать — и зашёл на Стихи.ру. Там один знакомый еврей из Израиля писал своему российскому собрату, что стихи его скучны и, в принципе, можно было их и не писать. Иностранец усмехнулся — где уж там, в Израиле, понять, что такое русский посёлок, утонувший в морозной еловой темнотище. Не было в посёлке ни врача, ни аптеки, ни работы, ни банкомата — была только вышка сотовой связи да магазин, где продавалась водка.

И вот уже Коля Иностранец стоит на тёмной автобусной остановке, поёживаясь от мороза вместе с несколькими местными бедолагами. Люди стоят и стоят, а автобуса всё нет и нет. Вот уже двое не выдержали и куда-то ушли — остался только Коля с одним мужиком, лица которого не разглядеть при свете ночных миров. Постояли ещё, переминаясь с ноги на ногу, и тормознули случайный небольшой фургончик, страшно старый и ржавый. Водила закрыл пассажиров в темноте, вместе с грузом и парой запасок, на которых можно было хотя бы как-то сидеть. Ехали молча, мужик курил, посвечивая красным огоньком, а Коля дрожал от холода. Вдруг остановились, водила открыл дверь:

— Ну всё, приехали…

Вышли. Ночная дорога, тёмные заснеженные ели до самого неба, где перемигиваются звёзды. Стояли растерянно, не знали, что же теперь делать. Водила матерился, беспомощно пинал ногой колёса, копался в моторе, и вдруг — о чудо! — развалюха завелась. Через сорок минут уже были в городе N. Коля Иностранец успел заскочить в отходящую электричку и устроился у окна протапливать дырочку в толстом слое инея. Вагон был почти пустой. Ехали подрёмывая. При тусклом свете лампочки видно было, как вошёл из тамбура молодой парень в куртке «пилот» и тут же пристал к Коле:

— Деньги есть?

— Отвали…

Было во взгляде Коли Иностранца больше ненависти, чем извечной еврейской тоски. Наглый парень отвалил и тут же пристал к следующему. Там по привычной схеме началось какое-то нехорошее дело. Пассажир звал на помощь — его ударили пару раз. Коля вскочил, вступился, получил кулаком по носу. Долго сидел, зажимая нос, чтобы кровь не капала на штаны. Думал: «Какая же сволочная эта жизнь! Ну почему я живу здесь, в этой холодной, жестокой стране? Может, потому, что не умею я жить без неё? Где же ещё вот эти заснеженные сосны мелькают за окном — километр за километром, и всё только снег и снег, да звёзды, где есть кто-то, кто за всем этим наблюдает зачем-то».

В Петербурге сразу поехал в ПНД. Целый час сидел в очереди, смотрел на психов и жалел их, жалел и себя, думал, почему так сложилась жизнь. Нипочему, просто сложилась. Вошёл в кабинет. Толстая, пожилая врачиха даже не оторвала глаз от бумаг — только машинально поздоровалась.

— Что выписываем? — сухо спросила врачиха.

— Как обычно, — Коле было невыносимо скучно и тоскливо, — а можно побольше, коробочек пять хотя бы?

— Не положено. Могу только четыре.

— Ну хоть как-нибудь!

— Никак…

Вот уже двадцать лет Коля таскался в это заведение, делал запас таблеток на случай, если таблетки пропадут из аптек, и проклинал тех, кто придумал эту систему. Таблетки, и в самом деле, время от времени пропадали — все это понимали: и врачи, и больные, но ничего не менялось, хотя власть в стране успела уже несколько раз перейти от одного умника к другому. Врачиха протянула Коле рецепты, и он, не прощаясь, вышел из кабинета. Увы, в ближайшей аптеке самого главного лекарства не оказалось. Не оказалось его и в следующей. И в следующей… Ноги у Коли уже начинали гудеть от ходьбы. Он вышел на улицу растерянный и постоял, глотая ледяной воздух широко раскрытым ртом. Шагах в двадцати от государственной аптеки находилась другая — маленькое, частное заведение. Уже без всякой надежды купить таблетки, Коля Иностранец зашёл туда и увидел скучающую за кассой девушку.

— Есть у вас...? — он назвал лекарство.

— Есть, — ответила девушка, — вам сколько коробочек?

— Побольше. А можно двенадцать? — Коля закинул удочку, не надеясь ни на что, просто так. И странное дело, ему вынесли двенадцать коробочек и даже не спросили рецепт. Это слегка удивило покупателя, но он, как все жители России, давно уже привык, что ничего здесь не делается ни по какому порядку, и потому только весело хмыкнул, вышел из аптеки и зашагал к автобусной остановке. У метро Коля зашёл в столовку, взял плов, какой-то непонятный цветной напиток в стакане и булочку. Пока он ел, за столик пристроился с подносом своей еды странноватый, хмурый мужик. Мужик ел так, будто над ним стоит палач с топором — не то этот человек был не в себе, не то Коля так его смущал, хотя вовсе и не смотрел на соседа. Доев плов и оглядев зал своими близорукими глазами, Коля не увидел, куда же относят грязную посуду. Он оставил свой поднос и направился к выходу.

— Э-э-э, эй, э-э-э! — заорал сзади мужик, размахивая вилкой, словно мечом. Коля Иностранец в недоумении посмотрел на него, понял и пошёл назад за своей посудой. Мужик сидел, насупившись, и тяжело сглатывал какую-то еду. «И этот псих, — подумал Коля, — есть ли тут нормальные люди или всех повывели ещё при социализме?» Только на улице вздохнулось ему свободнее.

На вокзале Коля купил билет и, в ожидании электрички, пошёл слоняться между ларьков. Но тут над головой раздалось грозное и неотвратимое, как голос совести:

— Предъявите документы.

— Пожалуйста.

— Чеченец что ли?

— Русский.

— Не похож что-то, — мент пристально щурился и нехорошо поигрывал дубинкой.

— Бабушка у меня еврейка была. Еврей я.

— Так ты ещё и ***! — мент мял в руках Колин паспорт и никак не хотел с ним расставаться. Коля терпеливо ждал. Наконец, его отпустили. Сев в электричку, Коля намотал на руку ремень сумки с лекарствами, улёгся на сиденье и задремал под стук колёс. Неожиданно руку с ремнём что-то сильно потянуло — какой-то безликий парень тащил сумку, одновременно пытаясь ускользнуть по проходу. Коля рванул за ремень, но парень сумку не выпускал.

— Убью, — сказал Коля, посмотрев в мутные глаза недочеловека. Тот понял, что дело не выгорело, и смылся. Коля снова задремал. Тут кто-то начал трясти его за плечо.

— Вставай. Чего разлёгся? — какой-то очень прилично одетый гражданин ехидно лыбился и явно собирался добиться своего.

— Чего надо?

— Вставай говорю. Разлёгся тут, как дома.

— Отвали.

И тут гражданин схватил Колю за ноги и свалил со скамейки на пол. Поднимаясь, Коля подумал, что надо бы дать кулаком в эту сытую харю, но драться не хотелось. Он сел на сиденье и стал надевать ботинки. Все люди были безумны, и с этим приходилось мириться.

В городе N. на автовокзале был немудрёный буфет. В ожидании автобуса взяв салат оливье и чай, Коля устроился у окна. Но поесть спокойно не дали.

— Встал и свалил отсюда, — два мужика в кожаных куртках стояли у стола и хотели комфортно поужинать. Коля подумал, что буфет слишком тесен для драки, а нос ещё не зажил и начнёт кровить, а мужиков двое… в общем, дело дрянь. Он взял свой салат и пошёл за другой столик. Хотелось кого-нибудь убить, но подумалось, что нехорошо это, нельзя допускать у себя таких мыслей.

Потом был трясучий, громыхающий «пазик», идущий сквозь непроглядную темноту елового леса. Густой снегопад засыпал путь, и машина яростно рычала, уходя в будущее. По дороге от остановки до дома, Колю всего облепило снегом, и в квартиру ввалился, уже не чуя ног, какой-то лохматый Дед Мороз.

— Ну как, — спросила жена, — купил?

— Купил. Порядок. Ты это… чаю…

— Сейчас поставлю. Устал?

— Очень.

— Следующие сорок лет будет легче.

— Слушай, ты думаешь, Бог есть?

— Ты чего это?

— Да так, подумалось что-то.

— Россия есть. И мы тут есть. Как-то. Бог знает как…

25.04.2023 г.

* * *

Восход подсвечивает скупо

большое небо

и золотой, высокий купол

Бориса-Глеба.

 

Колокола гудят подолгу —

мерило фальши.

Идём весёлые к востоку,

и даже дальше.

 

А ель забрасывает снегом

лыжню и плечи.

Звезда следит за человеком

и душу лечит.

 

Мы наши лица запрокинем

однажды — двое.

Как много белого на синем

и тёмной хвои!

15.02.26

* * *

Брешет в посёлке дворняга:

«Слышите, это же я!»

Вот ведь проклятая шняга.

Тянет дымком от жилья.

 

Полон холодного мрака

ельник дремучий, как ложь.

Что ж ты, бедняга, кусака,

голос опять подаешь?

 

Нынче — в студёную пору —

дрыхнет порядочный пёс.

А не щенков ли на прорубь

пьяный хозяин унёс?

 

Знаешь, приучен бесслёзно

этот народ бедовать.

Спешилась в небе морозном

звёзд неподкупная рать.

 

Где-то в сыром Петербурге

юношей бледных пьяня,

пьют из фужеров подруги,

не вспоминая меня.

 

Мне бы отсюда — за море,

синее море… Но нет!

Брешет и брешет. О, горе!

 

Дождь ворожит в Бангалоре,

в Токио скоро рассвет.

2011 г.

2. ХРУПКАЯ ТАЙНА БЫТИЯ

 

* * *

А в озерце,

у самой середины,

колышется упругая уруть.

На берегу глубокий след лосиный.

А там туман, смертельные трясины,

вповалку бурелом, неторный путь.

 

На просеку выходишь, на пригорок,

и думаешь рассеянно: «О да,

и мир един, и дым сосновый горек,

и хлеб хорош, и в озерце вода

сладимая, и синяя звезда.

Ах, жизнь моя, она не только морок!»

 

* * *

Где соловьиный обморок природы,

где за руки качает синий ветер

осины осторожные, где воды

озёрные дымятся на рассвете,

там я люблю прислушиваться к небу —

к его надмирной музыке высокой.

Там говорю огню: «Спасибо!» Хлебу:

«Благодарю!» Тайге зеленоокой:

«Будь ласкова!» И вот навстречу лету

колючее, как звёзды, мелколесье

хромает на меня из бурелома,

и пахнет тишиной грибная плесень,

и сыростью болот — земное лоно.

Тогда душа приходит в равновесье.

 

* * *

Какая глушь! На свете ни души!

Под ёлкой сел, и пуговку пришил,

и пластырем гноящуюся ранку

заклеил, из мешка достал буханку,

и отломил, и крошки муравью

я подарил, судьбу приняв свою,

и удивился дождику косому,

на цыпочках идущему, парному.

 

* * *

Дожди почти весь месяц моросили,

и затевалось таинство. И вот

глаза земли — озёра — отразили

опоры неба — сосны. «Обормот,

куда привёз? — промолвила певунья,

жена моя, зазнобушка, дичок, —

Медведюшко, задумайся, живу на…

как на другой планете». — «А нич-ч-чо,

и здесь живут! — я даже от смущенья

закашлялся. — Любимая, для нас

вся красота, вся музыка…». Ну, чем я

тебя утешу? Дивный этот час,

чтоб ты вдвойне серьёзнее, полнее

увидела: зеркальная вода

качает сосны, солнце пламенеет,

цветёт необычайная нимфея,

и длится день.

И это навсегда!..

 

* * *

Я срезал белый гриб задумчивый

и паутинку леса тонкую

смахнул с лица: давай, закручивай

винтом сосну железнобокую!

 

Мы сопричастны леса таинствам.

Увидел, павши на колени, я,

как свой молитвенник листает нам

берёза тихая, осенняя.

 

Лист по спирали опускается —

лесная узенькая лодочка —

земля в туманы облекается…

Не надо плакать, Шуршалотточка!

 

Жук пошевеливает усиком,

и травы клонятся... Любимая,

всё будет свет, всё будет музыка,

и жизнь продлится — даже зимняя!

 

* * *

Линнея северная мелкие в лесу

на тонких стебельках развесила цветочки.

А подосиновик красуется на кочке —

в корзину просится: возьми! И ветка навесу

дрожит, качается еловая. Но где-то

синичка тенькнула, и вот быстрей планета

уже вращается — и хлеба, и огня

у костерка в дыму согрело дерзновенье.

Ах, волчье лыко — ядовитое растенье —

стоит растерянно и смотрит на меня:

что я скажу?.. Я повторяю многократно:

— О, эта жизнь светла, светла и благодатна!.

 

* * *

Алой брусники в ладонь зачерпнул

и, загрустив, пожевал кисловатую,

выломал палку себе узловатую,

сел на лесину сырую. «Ну-ну,

скоро, — подумал, — с женою назад

нам отбывать небесами просторными».

Молятся в ельнике хмурые вороны,

словно раскольники на образа.

Жаркой рябины осенняя кисть

мне полыхнула, и думалось: «Вот оно,

то, что Всевышним надёжно сработано —

эта бессмертная дурочка-жисть.

Даже когда мы уснём под крестом,

станем пожухлыми палыми листьями,

дождиком серым, рассветами мглистыми,

белой метелью, снегами искристыми,

снова внезапно пробьёмся потом

клейким весенним листом».

 

* * *

Журавлиными

крыльями чёрными

опираясь о клочья тумана,

пролетел величаво и плавно

над рекой меж зелёными кронами.

Было в нём от летучего ящера

что-то древнее, дикое, злое,

и в груди встрепенулось живое

моё сердце под куполом

вечера.

---------------------------------------

Я стоял

возле чёрной валежины,

и листва надо мной шелестела,

надо всем, что плодилось и тлело,

и доверчиво усики нежные

муравьиными лапками трогало.

Я стоял возле времени, около

тишины, и душа

полетела.

 

* * *

Встретил я брата болотного лиса

прямо за речкой, у Жабьей трясины,

вытряхнул мусор лесной из корзины —

рдяные, жёлтые, ржавые листья.

Тут и пошли попадаться волнушки,

всё розоватые, влажные, в кольцах.

Чуть разболелось колено, и посох

я себе выломал. То-то зверушки

перепугались, когда на Градуя

Чёрные камни, усталый, азартный,

вышел я, хищник седой, бородатый,

компас проверил и сверился с картой:

мчался, победу свою торжествуя,

между берёз, каменистой низиной

звонкий ручей. И на просеке тесной

след отыскав, раздвоённый, лосиный,

я на валун положил неделимый

жертвенный хлеб:

— О! Порадуйся, лес мой

боготворимый!

2017 г.

 

* * *

Фарта! Удачи! Хотя бы чуть-чуть!

В руки судьба, как вьюрок, не даётся!

Ель заскрипит и под небо упрётся,

словно копьё в Челубееву грудь.

 

Лес ты мой, лес! Комариный форпост!

У-у, на поленьях смола закипает!

От костерка тяжело уползает

дым понемногу в еловый подрост.

Чай выпиваю и сушку грызу,

слушаю, как облетают деревья,

ночь возлагаю на лысое темя,

думаю Бога, вижу звезду — жду… жду…

 

* * *

А в озерце,

у самой середины,

колышется упругая уруть.

На берегу глубокий след лосиный.

А там туман, смертельные трясины,

вповалку бурелом, неторный путь.

 

На просеку выходишь, на пригорок,

и думаешь рассеянно: «О да,

и мир един, и дым сосновый горек,

и хлеб хорош, и в озерце вода

сладимая, и синяя звезда.

Ах, жизнь моя, она не только морок!»

2020 г.

 

* * *

Где соловьиный обморок природы,

где за руки качает синий ветер

осины осторожные, где воды

озёрные дымятся на рассвете,

там я люблю прислушиваться к небу —

к его надмирной музыке высокой.

Там говорю огню: «Спасибо!» Хлебу:

«Благодарю!» Тайге зеленоокой:

«Будь ласкова!» И вот навстречу лету

колючее, как звёзды, мелколесье

хромает на меня из бурелома,

и пахнет тишиной грибная плесень,

и сыростью болот — земное лоно.

Тогда душа приходит в равновесье.

2015 г.

 

* * *

Какая глушь! На свете ни души!

Под ёлкой сел, и пуговку пришил,

и пластырем гноящуюся ранку

заклеил, из мешка достал буханку,

и отломил, и крошки муравью

я подарил, судьбу приняв свою,

и удивился дождику косому,

на цыпочках идущему, парному.

2018 г.

 

* * *

Дожди почти весь месяц моросили,

и затевалось таинство. И вот

глаза земли — озёра — отразили

опоры неба — сосны. «Обормот,

куда привёз? — промолвила певунья,

жена моя, зазнобушка, дичок, —

Медведюшко, задумайся, живу на…

как на другой планете». — «А нич-ч-чо,

и здесь живут! — я даже от смущенья

закашлялся. — Любимая, для нас

вся красота, вся музыка…». Ну, чем я

тебя утешу? Дивный этот час,

чтоб ты вдвойне серьёзнее, полнее

увидела: зеркальная вода

качает сосны, солнце пламенеет,

цветёт необычайная нимфея,

и длится день.

И это навсегда!..

2016 г.

 

* * *

Я срезал белый гриб задумчивый

и паутинку леса тонкую

смахнул с лица: давай, закручивай

винтом сосну железнобокую!

 

Мы сопричастны леса таинствам.

Увидел, павши на колени, я,

как свой молитвенник листает нам

берёза тихая, осенняя.

 

Лист по спирали опускается —

лесная узенькая лодочка —

земля в туманы облекается…

Не надо плакать, Шуршалотточка!

 

Жук пошевеливает усиком,

и травы клонятся... Любимая,

всё будет свет, всё будет музыка,

и жизнь продлится — даже зимняя!

2016 г.

 

* * *

Линнея северная мелкие в лесу

на тонких стебельках развесила цветочки.

А подосиновик красуется на кочке —

в корзину просится: возьми! И ветка навесу

дрожит, качается еловая. Но где-то

синичка тенькнула, и вот быстрей планета

уже вращается — и хлеба, и огня

у костерка в дыму согрело дерзновенье.

Ах, волчье лыко — ядовитое растенье —

стоит растерянно и смотрит на меня:

что я скажу?.. Я повторяю многократно:

— О, эта жизнь светла, светла и благодатна!..

2016 г.

 

* * *

Алой брусники в ладонь зачерпнул

и, загрустив, пожевал кисловатую,

выломал палку себе узловатую,

сел на лесину сырую. «Ну-ну,

скоро, — подумал, — с женою назад

нам отбывать небесами просторными».

Молятся в ельнике хмурые вороны,

словно раскольники на образа.

Жаркой рябины осенняя кисть

мне полыхнула, и думалось: «Вот оно,

то, что Всевышним надёжно сработано —

эта бессмертная дурочка-жисть.

Даже когда мы уснём под крестом,

станем пожухлыми палыми листьями,

дождиком серым, рассветами мглистыми,

белой метелью, снегами искристыми,

снова внезапно пробьёмся потом

клейким весенним листом».

2017 г.

 

* * *

Журавлиными

крыльями чёрными

опираясь о клочья тумана,

пролетел величаво и плавно

над рекой меж зелёными кронами.

Было в нём от летучего ящера

что-то древнее, дикое, злое,

и в груди встрепенулось живое

моё сердце под куполом

вечера.

---------------------------------------

Я стоял

возле чёрной валежины,

и листва надо мной шелестела,

надо всем, что плодилось и тлело,

и доверчиво усики нежные

муравьиными лапками трогало.

Я стоял возле времени, около

тишины, и душа

полетела.

2017 г.

 

* * *

Встретил я брата болотного лиса

прямо за речкой, у зыбкой трясины,

вытряхнул мусор лесной из корзины —

рдяные, жёлтые, ржавые листья.

Тут и пошли попадаться волнушки,

всё розоватые, влажные, в кольцах.

Чуть разболелось колено, и посох

я себе выломал. То-то зверушки

перепугались, когда на Градуя

Чёрные камни, усталый, азартный,

вышел я, хищник седой, бородатый,

компас проверил и сверился с картой:

мчался, победу свою торжествуя,

между берёз, каменистой низиной

звонкий ручей. И на просеке тесной

след отыскав, раздвоённый, лосиный,

я на валун положил неделимый

жертвенный хлеб:

— О! Порадуйся, лес мой

боготворимый!

2017 г.

 

* * *

Фарта! Удачи! Хотя бы чуть-чуть!

В руки судьба, как вьюрок, не даётся!

Ель заскрипит и под небо упрётся,

словно копьё в Челубееву грудь.

 

Лес ты мой, лес! Комариный форпост!

У, на поленьях смола закипает!

От костерка тяжело уползает

дым понемногу в еловый подрост.

Чай выпиваю и сушку грызу,

слушаю, как облетают деревья,

ночь возлагаю на лысое темя,

думаю Бога, вижу звезду — жду… жду…

2017 г.

 

* * *

Ровесники стотонных динозавров

и первых птиц рождения, они

как воинов толпа, могучих мавров,

шумят, темны, игольчаты, стройны,

жестокой нашей жизни имманентны,

в кольчугах из чешуйчатой коры.

Их породили здесь антимиры,

далёкие скалистые планеты.

 

Я погружаюсь в обморок зелёный

туда, где голубая нищета, —

смотрю сквозь эти дивные колонны

на свет звезды, которая — о да! —

горящий глаз неведомого Бога:

всё в мире подчиняется ему.

И целый мир таинственный во тьму

летит на зов серебряного рога.

2015 г.

СОВИНЫЕ КРЫЛЬЯ ВЕТРА

 

* * *

На тебе! Местечко во вселенной

нынче приготовила зима.

Холодно, тревожно и колено

ноет почему-то. А вина

в рюмочку плеснёшь, и удивишься,

как светлеют сумерки, хотя

котофей подрёмывает — мышца

ловкая от лапы до хвоста.

Полетим отсюда на какие

звёзды? Ни одна не сочтена!

Вёрсты опаляет тишина,

нестерпимо гулкие, ночные.

Только сверху звёзды чумовые —

глубина…

2021 г.

 

* * *

Еловая аллея. Мы стоим,

любуемся светилами ночными.

Под крепкими костями черепными

у нас упорный дух неутомим.

Осенний воздух — сильный витамин.

А самолёт огнями бортовыми

посверкивает где-то высоко,

где облако — а хочешь, облакО —

над головой печально проплывает,

и музыка далёкая играет.

И так легко-легко,

как не бывает…

2024 г.

 

* * *

Дед обходит угодья,

ставит лёд на реке.

Дивный снег. Новогодье.

И топор по руке.

 

Выбрал ёлочку, крякнул,

а рубить не посмел.

Кликнул Сильву — собаку,

на валежину сел.

 

— Красота-то какая!

Посидим и пойдём…

О, видение Рая!

О, небес окоём!

 

Лишь бы хвойное чудо,

лишь бы снежная пыль

и догадка: «Не худо

ты, наверное, жил».

2016 г.

 

* * *

В углу новогодняя ёлка:

гирлянды, снежинки, шары,

звезда, и в сугробы из хлопка

серебряный крестик зарыт.

 

К тому же, припас я на ужин

рябиновки треть бутыля.

Гляди-ка, за окнами вьюжит

и ветер грызёт удила.

 

Давай, на свечах погадаем:

судьба занесёт нас куда,

каких мы дровец наломаем?

Эх, жизнь трын-трава! Лабуда!

 

К тому же, и стерва однако.

Как нас подгоняет! Вот — ах! —

то где-то залает собака,

то вьюга свистит в проводах.

2012 г.

 

* * *

На ёлку, как на пику,

надеты облака,

прекрасны, поелику

таинственны пока.

 

Их носит ветродуем

за самый горизонт.

Который год бедуем,

сухарики грызём.

 

Когда светло и горько,

то это значит: жисть!

У этой стервы столько

сюрпризов — завались!

 

Она когтистой лапой

скребёт в окошко. — Эй,

давай-давай не плакай,

чаёк таёжный пей!

2019 г.

 

* * *

Грозный лес,

глухой, расстрельный,

жуткий, точно преступленье,

лес угрюмый, лес метельный

и волшебный, как виденье.

 

Мы туда пойдём на лыжах —

возле ёлки самой рослой

наломаем веток рыжих,

подпалим костёр берёстой.

 

Порхнут звёзды золотые,

перелётные, как птицы.

Сверху звёзды — голубые,

осторожные, как птицы.

 

Оглянись же: ах, как дивно!

Ох, как чудно! Как волшебно!

Как же любит нас наивно

всё прощающее небо!

2014 г.

 

* * *

Сосной корабельной холмы ощетинясь,

царапают жёстко весеннее небо,

и, чутко последний предчувствуя минус,

ещё не цветёт осторожная верба.

 

Но кажется, сколько по свету ни рыскай,

едва ли найдутся озёра, как наши.

Мне плещет в глаза синевой италийской

зеркальная влага из холода чащи.

 

Волшебна земля! Так зачем же я скорби

свои умножаю стихами о смерти?

Нам сказано: «Всё суета и проходит!»

Проходит… Но мятый сугроба конвертик

 

зелёные листья брусники покажет

с проснувшимся ягелем кустиков между,

и ветра порыв — о, несчастное даже —

лицо освежит и подарит надежду.

2014 г.

 

* * *

Прибыла прикаспийская чомга,

и в земле семена налились

тёплой влагой, и хлынула жизнь

в голубые объятия Бога.

 

Ночью холодно всё же, но кружка

цейлонского греет меня.

«Ци-рё-цици-рь! Зима прощена!» —

засвистала в лесу завирушка.

 

А в низине тенистой — в болоте

паутина на ёлке дрожит,

чёрный снег, умирая, лежит,

отблиставший в коротком полёте.

2015 г.

 

* * *

Мой чистый ангел, вспомни: тяжела

изменчивая жизнь, но ты сказала,

что лишь меня — ну, если бы сначала

всё началось — ты снова бы ждала.

 

А время шло, и в сумерках зимы

отсыревала нежность, как валежник.

И вдруг сошли снега, зацвёл орешник,

вновь талых вод потоки стеснены.

 

Разбуженный с холмов спустился лес,

где соловьи с ума сошли от счастья.

Я вновь живу, — и сердце бьётся часто!

Я вновь люблю, — и музыка с небес!

2014 г.

 

* * *

Шелка июньских трав разгладил вечер,

а я развёл костёр и подкатил

твою коляску, тормоз опустил,

и сосны собрались вокруг на вече.

Они стояли молча и не знали,

что говорить о странных вот таких

двух чудаках, — один, быть может, псих,

да и вторая в здравии едва ли.

 

Я целовал тебя, как в первый раз,

а после с чайной ложечки короткой

картофельным пюре кормил. Но тропкой

берёзы подходили и рассказ

о нас вели: они, мол, не вполне

с ума сошли, а просто любят воздух,

и небо в облаках, и небо в звёздах,

и жизнь саму, и смерть, и мох на валуне.

2015 г.

 

* * *

Ветки покачнулись и ослабли,

лето перекинулось дугой.

Выпали серебряные капли

Бога на поляну за рекой.

 

Верещатник, ландыши, трёхзубка.

Я стою и думаю: «А ты

всё-таки люби меня, голубка!

Я тебя не брошу. Ну, лады?»

 

То-то на мобильнике две палки:

— Как ты, Шуршалотточка? Везу

кое-что хорошее с рыбалки…

— Ты там осторожнее в лесу…

2024 г.

 

* * *

От кожной болезни целебные мази,

да Бродский на полке, да два табурета,

две кошки, жена и мобильник для связи.

Ну, что ещё нужно для счастья в тайге-то?

 

А если в письме потеряешь сноровку,

а если Гомер надоест и Овидий,

рюкзак соберёшь и наденешь ветровку…

Да где же тут место тоске и обиде?

 

Сквозь хмурый, одетый туманами ельник

идёшь на рассвете за спелой черникой.

Звенят комары, и не нужно ни денег,

ни славы на северной местности дикой.

 

Вернёшься домой, а жена улыбнётся —

и это побольше, чем «форд» и Мальдивы!

А то, что так мало здесь ласки и солнца…

зато мы мудры и, пожалуй, красивы…

2013 г.

 

* * *

Помолчали. Я натянул болотные сапоги,

«До свиданья, — сказал, — спасибо этому дому». —

«Ну иди, мой залётный. Бог тебе помоги», —

улыбнулась хозяйка. И понял я вдруг по тону,

как же тут одиноко, если ложится снег

на заросшие снытью поля, на глухие балки.

Зашагал я прямо на север, отчаянный человек,

шёл и думал: «О Господи, ёлки-палки,

то-то было бы славно с нею под ветра вой

на печи засыпать! Но, ёшкин твою матрёшкин,

задеваешь о звёзды бессонные головой,

пробираясь болотами к невероятным таким заброшкам».

23.09.24

 

* * *

По дороге скатываясь Млечной

(Боже мой, о как она прекрасна),

человек рождается, конечно,

не для счастья, но для безутешной

музыки высокой. Ты согласна?

 

Выйдешь на поляну, где брусника —

алые приманчивые капли,

перебежки солнечного блика,

облака растрёпанный кораблик.

 

Всё течёт. Затейливая книга

пишется, послушай: крибле-крабле…

9.07.2024

 

* * *

На ландышевой поляне

под соснами над обрывом

ночью казалось: тянет

петь о чём-то счастливом —

 

то ли, что всё приснилось,

то ли это про детство.

За наши души молилось

бобров большое семейство.

 

Оно за рекой шумело,

стволы осинам ломало.

Такое вот, в общем, дело,

и небо нас понимало.

2018 г.

 

* * *

Оранжевую палатку поставил у той сосны,

где ёжика встретил, Фиму, однажды июньской ночью.

По тенту холодный дождик стучал, и такие сны

недобрые снились… прямо разучивал песню волчью!

 

А вечером непогода затихла, и синий луч

звезда уронила с неба в озёрную заводь, где

я спрятал свои печали и сердце закрыл на ключ.

«Затихни!» — велел я ветру. «Свети!» — я сказал звезде.

2024 г.

 

* * *

Посидим в километре всего от посёлка —

полевая растёт у канавы ясколка,

ядовитый — смотри! — аконит.

Деревянная лавка подгнить

у дороги успела. Но что нам за дело?

Зол комар, и на западе небо зарделось.

Ты в коляске, а я постою.

Хорошо нам на самом краю

ойкумены, а может, и целого мира!

Вот стемнеет — зажжётся небесная Лира,

и Дракон, и герой Геркулес.

Мы сойдём в этот сумрачный лес,

по которому Данте великий шатался,

где и Лев ему жуткий под утро являлся,

и Вергилий в дорожном плаще.

Что не хуже, чем жить. И вообще,

слава Богу, спасают нас эти трясины,

колыхаясь кругом, и дождями косыми

небеса поливают: прижмись,

дорогая, ко мне —

может быть, компромисс

эта жизнь! Эта странная жизнь!..

2015 г.

 

* * *

А там, пересекая Млечный Путь,

мы полетим сквозь пасмурные войды,

и смерти грязно-угольные воды

расступятся.

— Ты счастлива?

— Чуть-чуть!

2024 г.

 

* * *

Сосновый воздух прозрачен. Прелью

благоухает земля. Но люди

не умирают — я в это верю —

во всяком случае, души. Будет

всё так же солнце садиться в чащу,

и мимо ночи, и мира мимо

промчатся звёзды. О чём я плачу?

О той, что легче луча и дыма!

2022 г.

 

* * *

Господи!.. Мы и Вселенная!.. За бортом

ноль абсолютный, и вдруг холодеешь — высь.

«Кто мы такие?» — «Ах, люди. А ну-ка, брысь!»

Ельник шумит, и скрипит почерневший дом.

 

Он так похож на космический аппарат:

звёзды над крышей, туманности, облака.

В окнах пылает полнеба и клён слегка

приобнимает рябину, как старший брат.

Бьётся ночная бабочка о стекло.

Льётся галактики бледное молоко.

 

В доме летим к недоступной планете мы:

Кузька (хотя это кошка и бьёт мышей),

я, Хромоножка и Оля-астролог: «Эй,

где наша родина? Будем ли спасены?»

Вега пылает, как лампа на сто свечей,

где-то у самой трубы из кромешной тьмы.

 

Но молчалив, ускользая, небесный хор.

Я бы спросил: «Для чего мы летим? Куда?»

Оля ответит «карма», жена — «судьба»,

Кузька мяукнет: «А мыши вкусны. Не спорь!»

2020 г.

 

* * *

А хочется ещё чуть-чуть пожить:

влюбляться, беспокоиться, тупить,

и называть, порой, всё это чушью,

и понимать, что всё простишь за душу,

живую, человеческую, здесь,

где мир — такая сумрачная смесь

прекрасного и жуткого. Как больно,

что небо удивительно, бездонно,

а мы живём в жестокой суете

и редко там, на облачной гряде,

в сиянии купаемся закатном!

Я жить хочу, хотя я был солдатом,

ничтожнейшим из нищих и словес

слагателем пустых. Но всё же здесь,

на трудной на земле, простое счастье

от жизни перевешивает смерть —

не будем говорить о ней! Не сметь!

Хотя бы это точно в нашей власти!

2019 г.

НИКТО НЕ ВИНОВАТ…

 

ОТ АВТОРА

 

В наше время, когда длинным стихам предпочитают короткие, а поэмы не читают совсем, мне захотелось создать большую книгу о нашем времени. Чтобы избежать громоздкости неизбежной для такого произведения, я решил просто использовать короткие стихи — такими, какими они создавались по ходу моей судьбы. И поскольку лучше всего я знаю, конечно, свою жизнь, то я и выбрал её для построения сюжета. Так получилось, что в 2000 году я сжёг всё, что было создано с 1990 года и начал отсчёт своего творчества с нового тысячелетия. Таким образом, перед вами книга о начале нового тысячелетия — все лучшие стихи, созданные мной с 2001 по 2025 год. Всё, о чём здесь говорится, это подлинные факты моей биографии. Время, которое охватывает сюжет книги, это время с 1985 года, когда я попал в армию, по 2016 год, когда я переехал из Житково в Гатчину. Мне, правда, местами пришлось нарушить хронологическую последовательность событий, чтобы выстроить стройный сюжет. Получилось или нет — это судить читателю.

 

Стихи 2001 — 2025 года

 

«И тогда он кричит. Из согнутого, как крюк,

клюва, похожий на визг эриний,

вырывается и летит вовне

механический, нестерпимый звук,

звук стали, впившейся в алюминий…»

И. Бродский

 

У человека, в конце концов, остаётся любовь и честь,

И сам человек, истерзанный и пожилой.

автоэпиграф

 

ВСТУПЛЕНИЕ

 

* * *

Человек нарождается наг и беспомощен — с ним

происходит взросление, горе, любовь, и обида,

и высокие звёзды, и сладкий отечества дым,

и метель на Урале, и даже стихи Еврипида.

 

И однажды, в кромешную ночь, просыпаясь в краю,

где ни хлева, ни хлеба, а только тайга и бураны,

человек произносит: «О, Господи, я говорю

для тебя одного, для тебя и для женщины Анны».

 

Он идёт за Полярной звездой по студёной реке,

крутолобый, голодный, и злющий, как чёрт, и азартный,

и шумит грандиозная станция-жизнь вдалеке.

А потом человека на стрелках качает плацкартный.

 

И проходят обиды, и клёны шумят под окном,

и печатью морщин отмечает спокойная мудрость.

Через беды и смерть прорастает ячменным зерном

всепрощающий разум, горячая нежная чуткость.

 

Человек умирает, и вот остаётся судьба,

и стихи, и могила среди утешительных сосен,

и февральское небо, в котором весенняя просинь,

и дымок горьковатый костра, уходящий Туда.

2015 г.

НА ЯЗЫКЕ НЕБЕСНОЙ СИНЕВЫ

 

* * *

Мне восемь лет, и я лежу в траве,

а надо мной распахнутое небо.

Домой какой-то ангел-муравей

несёт крупинку солнечного лета.

 

Уже я знаю: мир не так хорош,

изменчивый, о как меня волнует!

Глаза прикроешь — маленькая ложь

под веками горит. Возьми больную

фантазию свою и повтори:

«Я вас любил: любовь ещё,

быть может…»

У человека страшное внутри,

а всё же, да, прекрасное, а всё же…

 

О, небо-небо! Бриг сторожевой

на белых парусах летит, клубится.

Лежу один, бессмертный и большой.

Над полем пересмешничает птица.

 

Как трудно жить! Ещё с моей душой

потом невероятное случится…

 

* * *

Свободе таёжной завидуют ангелы в небе,

и чудно, и дятел отчаянно бьёт в барабан.

Упавшие сосны — в лесу это лучшая мебель,

сидим у костра — это лучший лесной ресторан.

Подбросишь еловую ветку, и бойкое пламя

метнётся, как рыжая девка блудить за порог.

А сердце… ему не прикажешь! И только ивана-

да-марьи цветы неразлучны. Кончается срок

житья беззаботного — город нас манит беседой

с каким-нибудь умником: Бога ему опиши!

Ну как вам сказать? Это пёстрая птица вот в этой,

промытой весенними ливнями, ветхозаветной,

ветрами прохваченной, медвежьегорской глуши.

 

* * *

Потратить последнюю стошку,

предаться печали всецело,

стихи сочинять понемножку,

смотреть в календарь обалдело.

 

Уже настоящая осень,

берёзы уже пожелтели.

Любимая, Бога попросим

о счастье — оно неужели

обходит наш дом стороною?

Так, может, по чаю хоть, что ли?

А дождик закрыл пеленою

бурьяном заросшее поле

и всю эту сонную, волчью,

унылую, злую безбрежность.

 

Давай же, на русскую почву

привьём иудейскую нежность!

Ты — бабочка хрупкая — ночью

на свет полетишь в неизбежность.

 

Крыло обожгла — хромоножку

целую! Ах, бедное тело!

А хочешь, сварганю картошку

с грибами? Хорошее дело!

 

А то заплету тебе косу?

Возьму и накрашу ресницы?

С безумца — ни денег, ни спросу!

А с ведьмы-то что? С баловницы?

 

* * *

Усталый лес, он говорит со мною

на языке небесной синевы,

и озера в просветах за спиною,

и музыки молчанья, и травы

увядшей. — Ах, ну здравствуй, первобытный,

дремучий, отсыревший, слюдяной!..

Я с головой, седой и непокрытой,

стою один — светило надо мной

тускнеет в дымке, ветер обрывает

последний лист. Назад пора — в тепло,

где женщина причёску поправляет,

и ждёт, и на волшебное стекло

глядит, и кошку птичкой называет.

 

* * *

Упадёт золотая ресница

и сердечную мышцу прижмёт.

Под окном у кормушки синица

оживёт, и тягучий, как мёд,

зимний день потечёт понемногу.

Задымится душа в хрустале.

Млечный Путь, как простую дорогу,

мы с тобой перейдём на земле.

Будет снег на крыльцо опускаться,

будет горе тонуть в серебре,

будет жизнь, и великое братство,

и улыбка на смертном одре.

 

* * *

Мы — ангелы, мы гнуты по лекалам,

помеченным голгофскими крестами.

Укрыли землю белым одеялом

сухой воды летучие кристаллы.

 

Я говорю: «Шушарочка!» Но ласка

моя груба и что-то хрипловата.

Сияет Рождество, снежинок пляска

и на деревьях свадебные платья.

 

А мне привычно ломит поясницу —

как холодно, мой свет! какая тряска!

Из крыльев неба ангельская вата

на шаткую налипла колесницу.

 

* * *

Брешет в посёлке дворняга:

«Слышите, это же я!»

Вот ведь проклятая шняга.

Тянет дымком от жилья.

 

Полон холодного мрака

ельник дремучий, как ложь.

Что ж ты, бедняга, кусака,

голос опять подаешь?

 

Нынче — в студёную пору —

дрыхнет порядочный пёс.

А не щенков ли на прорубь

пьяный хозяин унёс?

 

Знаешь, приучен бесслёзно

этот народ бедовать.

Спешилась в небе морозном

звёзд неподкупная рать.

 

Где-то в сыром Петербурге

юношей бледных пьяня,

пьют из фужеров подруги,

не вспоминая меня.

 

Мне бы отсюда — за море,

синее море… Но нет!

Брешет и брешет. О, горе!

 

Дождь ворожит в Бангалоре,

в Токио скоро рассвет.

2011 г.

 

* * *

Который день страдает белочкой пурга —

стучит в окно, беснуется и воет!

Да попадись ей что-нибудь живое,

сейчас убьёт! А реформатора нога

в ночное государство дровяное

здесь не ступала. Шутка ли сказать,

здесь родина. Она — почти что космос.

И вьются за окном седые космы,

вперёд идёшь, но путь лежит назад.

Цинготные ощупывая дёсны,

здесь пропадут французы, Бундесвер

здесь партизаны злые доконают,

здесь выйдешь покурить —

вернёшься к маю.

 

Кто там стучит в окно, не понимаю:

лихие люди, ветер или зверь?

 

Эй ты, Владивосток, и Астрахань, и Тверь,

и станция Зимовье лубяная,

растает ли пустыня

ледяная?..

 

* * *

Сердце моё, ты видишь, злая какая, злая

вьюга в окне, посвистывая, метёт!

Можно спрыгнУть с ума, теплоты желая,

и навсегда исчезнуть. А можно — вот

взять и дождаться счастья, капели, мая.

Руки твои целую, и доживёт,

сердце моё, простая моя молитва

до невозможно далёких, иных времён.

Имя твоё, например, виноделы Крита

станут среди великих других имён

произносить. Но выпей, выпей покуда спирта

и закуси, закуси, а чтобы утешил он,

сердце моё, я спою про холмы Тосканы,

про Микеланджело, и про Франческо, и

про флорентийское небо. Прости, пока мы

русской зимы заложники, и в крови

зреет тоска. Эх, бить-колотить стаканы!

И говорить, говорить о нежности, и о любви!

ЧАСТЬ III. 101-Й КИЛОМЕТР

 

1. ПЕЙЗАЖ С ТРАКТОРОМ

 

1

Всё пропадает в этих бескрайних болотах: деньги,

танковые колонны противника, казаки

хмурые, конные, пешие, половцы, печенеги,

изобретатели, народовольцы и дураки.

 

Умные, впрочем, тоже. И кажется, неподвижно

время — остановилось и более не течёт.

Только колышет ветер травы: репейник, пижма,

мята и зверобой, и только к дождю плечо

 

ноет и ноет, а сердца словно не стало вовсе —

что ему, бедному, попусту здесь унывать, болеть?

Все мы уйдём, конечно, и только прохожий спросит:

— Чей это крест? — А ничей. Никого здесь нет…

2015 г.

 

2

А когда всё закончится? Скоро!

Суррогаты, слепое число.

Загустел этот мусорный морок,

и берёзы — куда занесло —

 

подрастают на крыше сельмага.

Тёплый дождик-плакун моросит.

Лес темнеет. Размокла бумага

на доске: «Продаётся РС».

 

В самом деле, не бык, не телёнок,

и под шум ошалевших берёз

льётся рэп из китайских колонок,

вьётся дым дорогих папирос.

 

А зимой все разъедутся. Станет

тихо-тихо в посёлке пустом.

Как писал бы Онегин Татьяне:

«Все несчастны. И очень притом».

2014 г.

 

3

Картошкой торгует в сельмаге Татьяна —

и фишки берут, и дешёвое пиво —

а жить — это трудно, а жить — это странно,

и хочется счастья, и чтобы красиво.

 

Но дома мужик за бутылкой «Сливянки»

орёт, что к чертям надоела собачьим

жена и работа, бушлат и портянки:

— Танюха, давай-ка борща замастрячим!

 

А сын… этот вовсе забросил уроки:

— Где, — спросишь, — гулял?

— Тусовался с Митяем.

Какой-то у жизни подходец жестокий,

и кажется: автор её невменяем.

 

Но есть ещё всё-таки, есть воскресенье —

блинов напекут и усядутся чинно.

И думает Таня: «Какое везенье,

что это любовь — и совсем без причины».

2014 г.

 

4

— Эй, куда же ты

сало кусками лопать?..

— Что важнее хлеба одна любовь,

говорил когда-то мудрец Ли Бо —

ты согласен, Михалыч?.. — Ёптыть,

ну конечно, согласен… А то я помню,

хоронили мы это… того… Афоню.

Всё копил он и помер. Не пил мужик,

жил ***во — так не живут бомжи.

Мы-то думали: жадный такой. Ну, Лёха

Сагадаев по-быстрому шасть в комод,

и гляди-ка, квитанции, перевод

к переводу — на пять миллионов, эх-ма!

Всё Петру Афанасьевичу. Дела.

Сыну значит. А ты говоришь… Цела

голова и ладно. Не то потеха:

то поженятся, то разведутся — дурь,

чепуха. А иди оно всё в манду!

Наливай-ка шило — канистра вона!

Два по двести хлопнем-ка за любовь!

Так Ли Бо, говоришь?.. — Говорю: Ли Бо.

Говорю: Севилья, Мадрид, Верона...

2015 г.

 

5

А дым разлохматился, как борода лешака,

и к низу пошёл, растворяясь в болотном тумане.

— А знаешь, когда у тебя только вошь на аркане,

убьёшь за копейку… — Да ты не пугай старика!

Ну тоже сыскался убивец. Давай, не дури.

Залётные эти уходят пускай восвояси…

— Они же заимку пожгли! Отпустить? Ни хуя-с-се!

— А ты успокойся, Виталя. Они — дикари,

но мы-то с тобой человеки… — Ну это верняк.

Пускай убираются. Чаю налей, хороняка…

Поправил костёр и добавил: — Ты это, однако,

давай не подумай чего. Я, пожалуй, за так

пойду, отнесу закопчённую щуку — а то

совсем эти скауты хилые ноги протянут…

— А как же заимка? — Да ладно. Мы завтра по плану

ещё закоптим… — А никто и не против. Никто.

2023 г.

 

6

Зацветёт чистец и кошачья лапка,

отпоёт последний таёжный соловей.

Может, щей наварит Ефросинья-бабка,

скажет: — Постараюся, што ли, для людей…

 

Сядем на берёзу, павшую, как витязь,

перемоем кости начальнику-козлу.

Поездов далёких груба и басовита

ночная перекличка — ну, послу-послу-

послушайте: товарный

пассажирскому

«люблю-

у-у-у»!

2021 г.

 

7

Солнце в лес опускается, точно плаксивый кулик

на болотную кочку, где красная зреет брусника,

и водитель седой ухмыляется: — Водки плесни-ка!

Что нам эта природа — её не положишь на клык.

 

Как чухонская прялка, над лесом стоит тишина,

где печальные сосны глядятся в зеркальную влагу.

Здесь когда-то звериные шкуры дарили варягу,

мёда крепкую бочку, мешок золотого зерна.

 

Завтра хищные люди придут и растопчут грибы,

завизжат бензопилы, срезая упругие сучья,

и останется камень, да в небе свинцовая туча,

да в земле глубоко обездоленных предков гробы.

 

Опускается солнце, скрываясь в болотине той,

где топили по пьяни чумазый трелёвщик советский,

чуть обсохли и синих чертей материли по-детски,

а поля зарастали высокой, как смерть, лебедой.

 

На валун выползает погреться коричневый жук,

и съедается вдруг суетливой приметливой птицей.

Перегружен сосною, заплаканной клейкой живицей,

лесовоз издаёт свой густой механический звук.

2014 г.

 

8

Сосны прямые, как речь мужика,

камень замшелый и омут проточный.

Хитрый прищур диковатый восточный,

свитер, чинённый в четыре стежка.

 

Сели на хлыст, перетёрли: — Пойдёшь

завтра в контору? — Ды чёй-то неловко.

Там ить такая сидит прошмандовка.

И засандалил в колодину нож.

 

Водки хлебнули, заели сырком.

— Значит, воруют? — Воруют, Валера.

— А-а, ничего. Забери жеж холера!..

Кепку надвинул, сидит бирюком.

 

Пахнет смолой, колготится мошка.

Сплюнул и крякнул в нелепом замахе

цепкой руки — припекло мужика!

На лесосеке, возле движка,

крепко упёрты

сосновые

плахи.

2012 г.

 

9

Август кончился вдруг, и звезда волоокая Вега

над посёлком уныло зажглась, потому по второй

два подраненных жизнью, усталых, седых человека

пропустив, помолчали. «А знаешь, за чёрной дырой

есть иная вселенная». — «Нам-то, приятель, порой

так немного и надо — душевный для истинной жизни

человек и крупица покоя». — «Ну, знаешь, покой

мы с тобой заслужили…» — «Э, значится, сбрызни

третьей стопочкой это! Да чтобы не сглазить!» — «Ага!»

 

Одинокий фонарь, и висит на футбольных воротах,

вся изодрана, сетка. А вот и хабарики в шпротах

недоеденных, тара пустая — стекла до фига —

сараюхи кривые и трактор. За ними тайга

начинается дальше. А выше и выше сельмага

эта ночь мировая, звездистая стылая глубь,

тишина... И опасливо жмётся хромая дворняга

к мужикам задубелым — пытается руку лизнуть.

2019 г.

 

10

Где-то за срубами чёрных избушек

трактор шаляпински густо басист.

В банку солёных упругих горькушек

я добавляю смородины лист.

 

Саша-сантехник заходит с «горючим»,

но у меня не найдёшь стаканА.

Прадед был пахарь, а стал подпоручик.

Ну, а теперь и страна — не страна.

 

А по раздолбанной напрочь дороге

сонный, как муха, ползёт лесовоз.

Дверь распахну — постою на пороге —

в горле першит от беспомощных слёз.

 

Вот мы и выжили в заднице мира,

где в магазине тушёнка и соль,

килька в томате, водка и мыло —

радуйся, шваль, перекатная голь.

 

В роще сосновой прозрачно и сыро.

Сяду на хлыст, подожду бригадира.

Бедная родина — старая боль.

2012 г.

 

11

— Не прокормит поэта его ремесло…

— Да сиди ты спокойно, Виталя, не каркай…

По дороге на Выборг меня растрясло

в темноте на запаске, пропахшей соляркой.

А за Лысой горой мы заглохли. И вот

только звёзды и ельник. Но хмурый водила,

матерясь, успокоил: — А кто поживёт

в нашем климате, тот… И весёлая сила

вдруг наполнила сердце. А снег в темноте

отливал синевой, и, надвинув поглубже

капюшон, я подумал: «Такую нигде

не найдёшь красоту!..»

— Эй, задумчивый, ну же,

толкани посильнее! Виталя, нажми!..

И пошла со второго ли, с третьего раза…

 

— Дык, Серёга, приедем — купи для жены

финтифлюшку такую смешную от сглаза…

А водила давил на безумие газа

по колдобинам в ночь,

по ухабам

зимы.

2020 г.

НА ЗЕРКАЛЕ ВОД

 

Но мы на семи обитаем ветрах,

нас, может быть, солью земли назовут…

 

* * *

Сонно затуманился рассвет,

Пляшет комарьё над головой,

вспыхнет под ногами огнецвет.

Господи, спасибо, что живой!

 

Мне бы золотистую блесну,

леску попрочнее, поводок!

Тявкнет собачонка на лису,

листьев осторожен шепоток.

 

Ветер заигрался, закачал

сосенку кривую у реки.

Родина. Болотная печаль,

топи, буреломы, ивняки.

 

Если бы отсюда… Да куда?

Где такой туманится рассвет,

ельничек, сладимая вода,

дягиль, василисник, огнецвет?

 

Стелется над вереском дымок,

варится похлёбка из грибов:

«Можно присолить ещё чуток!»

Карьяла, как первая любовь.

2017 г.

 

* * *

Ах, я не знаю волшебное слово —

только обычное, смертное… Рыж

берег сосновой прохлады ментоловой.

Тихое озеро — жидкое олово,

щука плеснула, качнулся камыш.

 

Вот костерок затрещит, и напишется:

«Дерево… птица… бессмертник-цветок» —

«Музыка слышится… Облако движется…».

Ах, я не знаю, как воздух колышется —

только обычное, смертное: Бог!..

2018 г.

 

* * *

Где отразился

хвойный лес и облака,

там узколистая качается осока.

Мне кажется: услышишь голос Бога,

пока весло нащупает рука.

И вот байдарка медленно скользит,

как рыбина, идущая на нерест.

И шелест сосен, и надмирный шелест

сливаются. Но ястреб огласит

тревожным «кийя-кийя» тишину.

Подлещика лобастого зажму

мозолистой клешнёй — смущённо выну

зазубренный крючок, довольный кину

живое серебро в корзину. У-у,

и плачу — сам не знаю, почему.

2022 г.

 

* * *

Корнями — в землю, а вершиной — в звёзды.

Какие сосны мачтовые тут!

Не зря гроза вколачивает гвозди,

и волосы прозрачные текут.

 

Играй, мой лес, кантату Себестьяна

и воздух разрывай, как полотно!

А не с тобой ли Мастер мирозданья

меня казнит, и любит заодно?

 

Когда зажжёт недремлющее око

сосновый сон печалью золотой,

я так скажу: «Да, трудно, да, жестоко,

но как замысловато, боже мой!»

2018 г.

 

* * *

Где отражает зеркальная вещь

девственный лик синеокой природы,

выгнулся в лодке серебряный лещ

и обессилел за миг до свободы.

 

Тлеет костёр на песчаной косе —

знатная выйдет с лаврушкой ушица!

Солнце в болотную чащу ложится,

огненно-рыжее — к рыжей лисе.

 

В пояс отвесила ива поклон,

заговорила вода на треноге.

«Благодарю!» — я подумал о Боге,

хлеб разломил и приправил дымком.

 

Озеро к небу стоит поперёк,

и пробегает внутри на ущербе

хищного месяца вёрткий зверёк.

Звёзды рассыпаны, словно бы щебень,

по серпантину

небесных

дорог.

2018 г.

 

* * *

Ночью светло на крутом берегу.

Плачет кукушка: ку-ку да ку-ку,

где вы, мои кукушатки?

Что-то не спится в палатке.

Угли раздую, подкину дровец,

старый шарманщик, усталый гребец,

выну железную кружку.

«Сколько ещё?» — и кукушку

слушаю час, а потом и другой —

видно, мне век до могилы сырой.

2018 г.

 

* * *

Где большую осину свалили бобры,

над рекою горят голубые миры,

и кукушка, мудрёная птица,

говорит, что бессмертие снится.

Вот и наша палатка стоит у ручья.

Чья вселенная эта? Возможно, ничья,

но из ночи большими глотками

пьётся дивное небо, и сами

мы стоим перед выбором: жить или нет?

В изголовье спасательный бросить жилет,

засыпая, смотреть через полог

на пылающий звёздный осколок.

2018 г.

 

* * *

Фонарик достала украдкой,

шепнула: — Тетрадку? — Лады.

А ветер вздыхал над палаткой,

и где-то у кромки воды,

ныряя, бобры заполошно

качали звезду в гамаке.

Но было немного тревожно,

как будто идёт по реке

стигийская скорбная лодка,

псалмы перевозчик поёт.

А ты мне сказала: — Так вот как

бывает! Нахлынет, и вот

напишешь такое… такое…

— Молчи, — отвечал я, — молчи!

О, дивное небо ночное!

О, бедное сердце

стучит!

2018 г.

 

* * *

«Господу мир удался». — «Ну что же,

я не согласна». — «Не стоит, Катя!»

Тёмные воды река Лемовжа

вниз, тяжело извиваясь, катит.

В красных обрывах девона стайки

ласточек быстро снуют. «Ан, кто-то

выправил берег. А я бы лайки

ставил Ему — посмотри, работа

как хороша...» — «Но постой! Ведь мерзость

мир остальной?» — «Ах ну брось, любуйся

этой рекой, ощущая близость

к небу, и музыку слушай пульса».

 

Так мы сидели, чаёк таёжный

пили неспешно, согнав с колена

хор комариный, и сердце сложный

путь выбирало: подкинь полено

и говори, говори о важном,

без наворотов, обыкновенно:

«В каждой детали Господь и в каждом

вдохе, в стремлении к переменам».

2019 г.

 

* * *

На зеркале вод голубая звезда,

в костре уголёк золотой,

и соком земли набухает груздя

кружок, тишиной налитой.

 

Послушай, послушай, как сердце стучит —

не здесь, а немножко правей!

Плотвичка на вертеле сытно шкворчит,

ползёт по руке муравей.

 

В траве пробежала полёвка, шурша,

и скрипнуло дерево… Что ж,

когда мы с тобой… но конечно, душа,

конечно, недаром живёшь.

2018 г.

 

* * *

И солнце — византийская монета,

и рыба-облако плывёт из глубины.

Какое счастье на исходе лета!

Немного музыки, немного тишины,

сосновой, упоительной, отвесной,

и ты стоишь глухой вселенной посреди,

предвидящий грядущее над бездной,

один с моторчиком бессмертия в груди.

2017 г.

 

* * *

Тянется в ельник чудовище дыма,

и в котелке плотва.

Сердце остыло — большая льдина —

бьётся едва-едва,

 

или по рёбрам внезапно грохнет

камешком из пращи.

Но если Небо совсем оглохнет,

Оно всё равно мой щит.

 

Компас проверю, километровку:

тот ли ручей? Другой?

Дождик умоет мою ветровку,

ветер споёт отбой.

 

Гуси летят высоко, крылаты.

Север необозрим.

Выворотень

когтистые лапы

расставил,

хватая синь.

2016 г.

2. ВОСТОК — СУДЬБА МОЯ

 

1

Плацкарт. Бакинский поезд. Боковая.

Беспомощно ступни торчат в проход.

Как муэдзин, протяжно завывая,

седой и непонятливый Ашот

тележку катит с жёлтым лимонадом —

на этикетках чёрный минарет.

Узбеки потянулись ближе к нардам.

Как чай калмыцкий, солнцем разогрет

здесь душный воздух. Деньги перепрятав,

в окно смотрю рассеянно: пуста

безвидная пустыня — ни куста,

ни деревца, ни птицы, ни креста,

одни таджички чёрные в халатах,

одна лазурь, одна дороги лента,

торчит на горизонте ржавый кран.

Вот, Боже ж мой, угрюмая планета!

Что, неужели люди по утрам

и здесь довольны тоже? Как, откуда

у них надежда?.. Солнце жарит — жуть!

И пыльный переезд, и два верблюда

колючку, полусонные, жуют…

 

Смогу ли жить я долго на чужбине?

О, ты, судьба, оставишь ли меня

здесь, в Азии, в сухой полупустыне?

Мне родина нужна одна, одна

в снегах, в туманах и с дождями ледяными.

2006 г.

 

2

О, Восток — это тонкое, в общем-то, дело.

Подожди, не спеши!

Булки тёплой купи, ароматной и белой, —

голубям покроши.

 

На аллее сидят наркоманы-подростки —

пожалей дураков.

Разгружают с «газели» какие-то доски

возле парадняков.

 

За капотом помятым разбитая фара,

и торчат провода.

Свежей рыбой отчаянно пахнет с базара.

Это всё не беда!

 

А беда — до Москвы далеко, как до Бога.

Ты в печали, эстет?

Здесь течёт тяжело грязноватая Волга

в серо-жёлтую степь,

 

и «салам» отвечает старуха седая —

смейся, ты, идиот!

Астраханская пыль на штаны оседает.

Жизнь идёт, как идёт.

2011 г.

 

3

Весь день медведи на цепи

гуляли возле шапито.

На мне сидело буквой «пи»

демисезонное пальто.

 

Я на углу стоял, как столб,

купил сокурснице беляш

(я ленинградский был набоб).

Она пришла. «Ах, Маша, дашь?» —

 

хотел спросить и не спросил.

Ну, разве мог я знать тогда,

что в этой речке караси

и невозвратная вода?

 

Теперь я вовсе тот роман

уже не вспомню… Ну и что?

Садится солнце за лиман,

и нет в пустыне шапито.

 

В лохмотьях Азия, салют!

Над жёлтой, высохшей рекой

бредёт чудовищный верблюд,

и я другой, совсем другой.

2009 г.

 

4

Ай, зной стоит такой суровый, как бензина

настой и шаурмы, арбузов и бабла.

Вот женщина хиджаб сняла у магазина,

и кажется, меня она как раз ждала.

 

Армянский ресторан, но мне сюда не надо —

я злачные места миную за версту.

У тополя в тени — альпийская прохлада

и радугу фонтан швыряет в высоту.

 

А на углу застыл печальный отрок смуглый

и смотрит в синеву на белый минарет.

Там догорает диск какой-то рыбкой снулой

и обещает всё, чего на свете нет!

2010 г.

 

5

Как невыспавшийся инок,

на кошачий поединок

разлохматившийся кот

из распахнутых ворот

неуверенно выходит.

А по Волге теплоходик

перепуганный бежит.

Две старухи платежи

коммунальные склоняют

возле рынка, и ломают

экскаваторы барак,

а таджичка «доширак»

ест из кружки на асфальте.

Вот и я «Весну в Фиальте»

у окна читаю. Мы

здесь на жизнь обречены.

Или, может быть, на гибель?

Говоришь: — Медведик, видел

эту чахлую траву?

— Эту? Видел. Доживу

до весны. — Давай Полански

мы скачаем… Астраханский

ветер, пыль и впереди

счастье: — Жди!

2017 г.

 

6

Полутьма, но гудит вентилятор,

и мешает кошачий концерт.

А судьба, как мешком инкассатор,

побренчала, и вот на десерт

звёздных пара над крышей осколков —

серебро. Повезло? Ни шиша!

У меня только Гоголь, Набоков,

у меня только рай шалаша:

чай калмыцкий, сверчок под кроватью,

жар ночной в Прикаспийской степи.

Ах, Шушара, любимая, к платью

твоему прикоснулся я… спи,

крепко спи, рассмотри до рассвета

просмолённый рыбачий баркас,

крики чаек, стенания ветра,

как танцуешь ты раз-два-три-раз,

и улыбку волшебную — это

всё, что нужно! Достаточно с нас!

2006 г.

 

7

Я слышал: священную суру бубнит

в мечети цветистый Восток,

где каждый немного поэт и бандит,

а кровь у него — кипяток.

 

Но тронулся поезд — сожжённая степь

плыла бесконечно в окне.

Колёса железный исполнили степ

троим пассажирам и мне.

 

Малыш-татарчонок всё спрашивал: — Дядь,

а что там, за краем земли?..

Сидел я и думал: «Нельзя же сказать:

“Там небо. Ну всё, отвали”».

 

И я отвечал: — Понимаешь, в конце

там тысячи, тысячи звёзд.

И где-то в галактики дальней кольце

такой же вот поезд идёт.

 

А в нём татарчонок на степи глядит

и хочет узнать, почему

за столиком дядя угрюм и сердит

и не отвечает ему?..

 

Молчали, и встречный тревожно басил.

И шпалы, верста за верстой,

считая, плацкартный меня уносил

от нежной, единственной, той.

2010 г.

 

8

...И мутная Волга, и весь этот хлам

домов деревянных, и колокол медный

над ними, и весь тот базарный бедлам,

где пряностей запах, и запах конфетный,

напомнивший счастье семейное, — всё

присыпано пылью провинции бедной.

Шушарочка, хочется всё же лицо

каспийскому ветру подставить на этой

земле оскудевшей...

 

P. S. Письмецо

О НЕЙ,

Велимиром недавно воспетой.

 

…Душа не устала любить и прощать,

и жизнь, как заманчивый фильм Голливуда,

идёт бесконечно, но так хороша,

как будто ещё не родился Иуда,

как будто я — мальчик Давид, и праща

надёжна, и куст полыхает, —

О, ЧУДО!

2007 г.

НЕПРОЧНОЕ НЕБО

 

стихи 2001-2008 года

 

1. Только музыка.

 

* * *

Как набросок беглый редактируешь долго-долго,

так и дворником нужно работать годами, чтобы

ощутить возможную грозную близость Бога, —

ты очистил землю от мусора, пыли, злобы,

от своей гордыни. И значит, на мир без боли

ты спокойно смотришь: мир не хорош, но дворник

может всё изменить — на лёд набросает соли,

на скамейке оставит бомжу заводной джин-тоник,

деревянной лопатой снежные сложит кучи,

вытрет потную шею и скажет себе: «Ну что же,

ты, как мог, потрудился». Мчатся по небу тучи,

опирается крепко на обе ноги прохожий.

 

* * *

«Что-нибудь о любви, о любви

и о смерти — о чём же ещё?»

А в четвёртой строке назови

Божье имя. Скажи горячо

о любви — «умирает нежна»

и о смерти — «приходит легка».

Над рекой тишина, тишина.

Над землёй облака, облака.

А ещё удивительный свет

предзакатного солнца как весть

небывалая: «Господи, нет

ничего, что без Господа есть».

 

Прим. Первые две строчки —

в кавычках цитата из

Алексея Ушакова.

 

* * *

На медлительном узком пароме

в залетейской исчезнем дали.

Только музыка! Музыки кроме,

во дворе, где точильщик Али,

восемь чёрных потёртых покрышек,

чахлых тополя, может быть, три —

в дочки-матери, в кошек и мышек

здесь играют. Вечерней зари

зажигаются краски. Машины

умолкают, и с неба звезда

тихо катится вниз... Половины

мы не знаем — откуда, куда?

Но любуемся около дома

на игру: «Шишел-мышел! Води!»

Мальчик Саша и девочка Тома,

и горячая нежность в груди.

 

* * *

Ты спросишь, друг, меня,

как жить на этом свете?

Не парься, старина!..

Валяется в кювете

каркас — металлолом,

а был, возможно, «опель».

Не знаю, что потом

с владельцем стало. Тополь

пророс через каркас,

шумит на солнцепёке.

И выбора у нас,

быть может, нет. Но щёки

малыш надул и лёг

в коляске из винила,

прелестный дурачок —

Иванушка-водила.

Пускает пузыри,

во рту мусолит соску...

Мы, что ни говори,

свои на свете — в доску.

 

* * *

Платформа «Ленинский проспект» —

садишься в электричку.

Там подозрительный субъект

бульварную клубничку

 

распродаёт по пятьдесят,

и едет без опаски

рабочий дремлющий десант

на дачные участки.

 

А ты сидишь, дурак, изгой,

читаешь Пастернака.

Нет, ты — не Пушкин, ты — другой.

Но кто-то пнул, однако,

 

твой тощий, синий рюкзачок.

Смотри, почти Рамсеса

ровесник — бойкий старичок:

— Как барин, ишь, расселся!

 

В тисках зажатый, как строка,

сопишь: «...без проволочек

И тает, тает ночь, пока

Над спящим миром лётчик...»

 

* * *

В слезах выбегает хозяйка во двор —

был крупный, как хлопья с небес, разговор.

Кричали неистово, били посуду,

но вот (что похоже, быть может, на чудо)

утихло всё это само по себе!

На пятом играет сосед на трубе.

И падает белый, обманчивый, тихий,

волнующий снег, как случайный пиррихий

на слово, которое было в конце.

Потёкшую тушь на усталом лице

хозяйка утёрла и слушает джаз:

«Alas, my baby, alas...».

 

* * *

Гостиный Двор. Бездушная

толпа. Огни! Огни!..

Голодный и простуженный

с фингалом голубым,

 

в китайской куртке кожаной,

пошитой кое-как,

я шёл вчера по Невскому,

не дворник, не поэт,

 

не гражданин ответственный

и не товарищ вам,

а просто Некто пишущий

какие-то стихи.

 

* * *

Живёшь — не думаешь о смерти,

торгуешь разным барахлом.

Но день приходит и в конверте

повестка «сборы». Всё — облом!

 

Наутро поезд. Проводница

ещё заигрывает: — Эй,

иди сюда! Чего не спится?..

Марина Стогова... — Сергей...

 

А за окном мелькают сопки.

Уже до Мурманска рукой

подать. Налили по две стопки,

поём: «Нарушил мой покой...».

 

Назавтра выдадут хэбэшку,

в столовку строем поведут.

И жизнь, и смерть — всё вперемешку.

Ты здесь никто и будешь тут

 

всегда солдатом. Вспомнишь только

Марины Стоговой духи,

как в темноте качалась полка,

читались лучшие стихи.

 

* * *

Били автоматами большими,

в рот ему наторкали земли,

в белую больницу на машине

с красными крестами привезли.

 

Ноги ампутировали — плачет,

в жар его бросает и знобит.

 

Он живой, живой пока, а значит,

думает и видит: белый бинт

под простынкой сморщился линялой.

 

Медсестра ночная подойдёт

и поможет справить всё по малой,

повернёт обрубок на живот.

 

«Не грусти, — обрадует, — солдатик!

Будут девки сладко целовать...» —

 

запахнёт расстёгнутый халатик,

сядет рядом тихо на кровать.

«Ну, — она подумает, — любому

 

можно дать, но этому...» — и три

кубика больному рядовому

вкатит: — Ты, давай-ка, не умри!..

 

* * *

На улицах тесно в канун Рождества

и много свободы.

Сегодня гуляют совсем неспроста

любые уроды.

 

Я тоже в толпе неизвестно куда

спешу по Дворцовой —

чернеет в Неве ледяная вода

и мусор портовый.

 

Всё кончится: Летний заснеженный сад,

туман и простуда.

Идёт не по форме одетый солдат —

свершается чудо!

 

* * *

«Тридцать лет ни дома, ни работы», —

нашептали яростные звёзды!

Ну, не плачь! Не надо! Что ты? Что ты?

Это всё лишь только эпизоды

бытия Всевидящего Бога

Вечного... Так вот какое дело,

поживи пока ещё немного,

подыши: шу-шу... В Период Мела

трудно надышаться динозавру —

остаются высохшие кости!

Было вот что: Цезаря, Варраву

и Матфея приглашали в гости.

Никакая это не награда!

Лишь глаза, расширенные страхом.

Тридцать лет страданий — всё что надо,

чтобы стать пророком или прахом!

 

* * *

Не сделали стихи меня счастливым!

Лет двадцать я пишу — и для чего же?

Венгерке удивляясь (синим сливам),

той девушке, которая — о Боже —

стеснялась, но графиню, парижанку

изобразив, смеялась беспрестанно

и опускала косточки в жестянку,

той девушке, что пристально с дивана

следя за мной на солнечной веранде,

как шоколадный сон, загаром Юга

была, о да, почти Индира Ганди.

И пыльный жаркий луч лежал упруго

на коврике с причудливым узором.

А что стихи? Небрежно скинув платье,

она смотрела с ласковым укором.

О, это было счастье, счастье, счастье!..

 

* * *

Я забыл застегнуть молнию на...

джинсах и выбежал из квартиры.

Такого любишь ты? На хрена?

В карманах ветер свистит сквозь дыры.

 

В рюкзаке лежит томик Эдгара По.

В голове вообще рифмы пляшут.

Берегись меня! Я — никто!

На мне ночью черти кривые пашут!

 

* * *

По карточке войти в бездонный интернет

и в чате до утра зависнуть без ответа.

 

Что если здесь меня на самом деле нет!?

Лишь монитор прольёт совсем немного света.

Что если я — лишь сон нелепейший такой:

 

«Все небеса поют о виноградных звёздах,

но ни одну из них нельзя достать рукой, —

стены прочнее тот горячий, пыльный воздух...»

 

Немного болтовни о разных пустяках

и почта — дребедень из глупостей и спама.

Машины под окном заходятся в гудках.

Зелёные горят огни универсама.

 

* * *

Как фантик, летает душа

по скверику жизни печальной —

всё ищет покой изначальный,

порядок, но нет ни шиша!

 

А вечером кофе, тоска.

Проклятый гудит зомбоящик —

там кажут прекрасный образчик

распада... и вдруг у виска

 

повеяло чем-то иным,

бесценным таким, что по краю

салфетки ложится: «Сгораю

от счастья! Всё прочее — дым!..»

 

* * *

В кафе под музыку безумную,

нет, под безумную музЫку,

сидел и думал: «Эту струнную

я уподоблю только крику».

А жизнь, с искусством в соответствии,

рвалась в окно громоподобная —

две стройных (все в заклёпках) бестии

у фонаря ругались, пробуя

из банок синих пиво «Невское».

На этих лицах обескровленных

то выражение недетское

меня смущало, что в разгромленных

войсками сёлах лишь встречается.

О, эти битвы виртуальные:

сталь, как и прежде, закаляется,

крепчают склоки коммунальные!

 

* * *

За двенадцать рублей винегретом

угостит без татарских затей,

просквозит меня северным ветром,

проберёт сквозняком до костей,

на Московском вокзале отыщет

среди сотен таких же бродяг

и нашепчет — на ухо насвищет:

 

«Уезжаешь?.. Ну, мать твою так!..

Быть уродом тебе — чикатилой!»

 

Эта родина всюду с тобой:

в электричке, во сне, за могилой —

в поднебесной стране голубой.

 

* * *

Над чёрными доками серый проносится дым,

и серая чайка кричит над свинцовой водой.

Сошёл я с трамвая последнего ночью... тыг-дым-

-тыг-дым... в Петербурге под самой холодной звездой,

 

под самой красивой буксир закричал, ослеплён

огнями цветными у вздыбленной арки моста.

Сегодня с повесткой опять приходил почтальон

и жить предлагал с абсолютно другого листа.

 

Но жить это значит: в атаку — навстречу свинцу!

И вот караваном идут по Неве корабли,

где ветер, как бритва, опять полоснул по лицу.

«Нахимов» сигналит — «Крылов» отвечает вдали.

 

* * *

Памятник. Ужас парящий. Простёрта над площадью

кепка в руке и воркуют на лысине голуби.

Господи! Господи!.. Словно слепой, только ощупью

пересеку эту площадь: to be или not to be —

хлеб и вино или клейстер вонючий и отруби?..

 

Серые тени становятся всё незначительней:

 

только подростки теперь, убежав от мучителей,

бросив уроки, одни возле монстра тусуются,

фишки жуют, и смеются, и «Клинское» медленно

тянут из банок, дымят сигаретами. Улица.

Площадь и памятник. Сыро, прохладно и ветрено.

 

* * *

Крыши, антенны. А голуби сели на водосток

сизые перья почистить. Напротив сушить пальто

кто-то над газом повесил — цветёт голубой цветок.

Кто там живёт? Карамазов? Версилов-маньяк? Никто!

 

В этой квартире я сам оказался бог знает как:

в отпуск хозяин уехал, оставил — пожить — ключи.

Пыльный диван и книги (хозяин, видать, чудак),

двор петербургский — колодец (придёшь — кричи).

 

Как в этом городе жить? Я, признаюсь, не знаю сам!

В полночь шаги раздавались по гулкому чердаку.

Я в рюкзаке сто рублей обнаружил — в универсам

завтра схожу, а сегодня с батоном попью чайку!

 

Может, в окне, что напротив, мне улыбнётся... Кто?

Пьяница? Девушка Соня? Раскольников Родион?

Скоро стемнеет, и выключат газ, уберут пальто...

Где-то в квартире играет аккордеон...

 

* * *

В подземном переходе скрипка

рыдает так,

как будто всё кругом ошибка —

весь этот мрак:

 

газеты, стены, пассажиры —

бегут, несут —

у них отличные квартиры,

в кастрюлях суп.

 

А скрипка вторит: «Пиу-пиу!

Нишкни, замри!»

Не ударяй, дружок, по пиву

в лучах зари.

 

* * *

Нехитрые пожитки: полукеды

истлевшие, кувшин с отбитой ручкой,

служивший со времён ещё Победы,

и ложки мельхиоровые кучкой —

всё это разложила на газете

старуха возле книжного киоска.

А с белой головы холодный ветер

платок срывает грубо, злобно, жёстко.

Но сгрудившийся лёд застыл во взгляде

старухи (взгляд такой случайно встретить

едва ли хватит сил, а в Ленинграде

блокадном, может быть, она и смерти

не очень-то боялась)... Но лавина

прохожих, человеческая накипь,

стремится мимо, мимо, мимо, мимо

в компьютерный стеклянный супермаркет.

 

* * *

Выхожу один я из подъезда.

В доме телевизоры кричат.

Звуки поглощающая бездна.

Лезвие фонарного луча

отразилось в лужах у помойки.

Засмеялись пьяные во тьме

дети жутковатой Перестройки.

Почему не спят они? Но мне

всё известно, кажется, про это:

всё, что скрыто, скрыто в голове

навсегда. Иду. Не надо света.

Шарит мышь в загаженной траве.

Выпив инвалидные таблетки,

на пруду разводит синий спирт

рыболов хромой на табуретке.

Ни одна звезда не говорит.

 

* * *

Крепкий рюкзак мой потёртый, зелёный,

латаный, словно бы финский швертбот,

плотно пристроен на полке вагонной.

Скрипнув, (...кроссворды, стакан, бутерброд)

столик поплыл. Но загадочный, странный,

необъяснимый какой-то, живой,

мир неудобный, изломанный, рваный,

может, кончается там, под Москвой,

там, может быть, пустота за Тамбовом —

занавес вьюги в окне невесом,

но не полезет в карманы за словом

хитрый попутчик с кавказским лицом:

— Ну, за знакомство!.. — Серёга... — Василий...

— Водочки?.. — Эх!.. — До чего хороша!..

Чай заварили. Лаваш поделили.

Мимо цыганка с платками прошла.

 

* * *

Бледное, серое небо китайской провинции,

станция то ли Рязань, то ли Мичуринск, то ли

просто Кашира. Два лейтенанта милиции,

бабки с кошёлками — пиво, огурчики соли

неслабой, картошка и вобла... мороз обжигающий,

словно удар ниже пояса. Сонная ****ь-проводница

топит титан, и тоска не звериная — та ещё,

домезозойская. Тронется поезд и мнится,

что за окном не склады, не заводов развалины,

а пейзаж незнакомой планеты, где сам ты

бог знает как оказался. На лбу проступают испарины

мелкие капли, и по трансляции лупят куранты.

 

* * *

Всю ночь составы спешат по рельсам

из прикаспийской речной глуши.

На юг — вагоны с российским лесом.

На север — спички, карандаши,

 

в бутылках пойло и в дутых банках

отрава, с горькой мукой мешки.

Темно и страшно на полустанках.

В киосках жжёные пирожки.

 

Разруха... Мчится товарный поезд

по астраханской седой степи.

Мороз. Позёмка. И Млечный пояс

пересекает стрелу пути.

 

* * *

Коричневая пустыня до горизонта.

Город, где кошки на улице круглый год.

Запах рыбы на рынке, мобильная связь для понта

и язык татарский — чёрт его разберёт!

 

Здесь, где Азия к автобусной остановке

подступает, словно длинная к сердцу тень,

здесь край света — спроси у любой торговки!

Супермаркет построили из бетона, а между тем

 

бесконечное неолитическое пространство

бросается уходящему поезду наперерез:

Астрахань, Ашулук, Баскунчак... Контраста

не заметишь: степь, и в степи человек исчез.

 

* * *

Невыносимо жаркий август

арбузно-дынный входит в мозг.

Мы выбираем лучший ракурс:

жених на «опеле», киоск

голубовато-серый с пыльным

стеклом и надписью «С...юз...чать»,

невеста в платье с кринолином.

И «горько» хочется кричать

гостям под зорким объективом

у Астраханского кремля.

А дальше всё, как в том красивом

журнале глянцевом... ля-ля...

Въезжают в дом молодожёны;

— А помнишь, как... — А ты... — А я...

И вот картошкой пережжённой

садится ужинать семья.

 

* * *

Зимний дождь.

Тополя. И напрасно

стая мокрых собак по двору

бродит в поисках тухлого мяса.

Хоть куда-нибудь... может, в Перу

в серебристом бежать самолёте

от татарских угрюмых степей,

от бесед о тоске и дефолте,

и не вовремя теплосетей

протекающих. Коля с отвёрткой,

матеря стояки, говорит:

«Если ты не расплатишься водкой,

то сойдёт и технический спирт!»

Ну и что ему с этой награды,

не пойму. Только смерть. Пустота.

Пахнет кошками лестница. Рады

все жильцы, что не хуже креста

нынче ночь аварийной хрущёвки:

тусклой лампочки свет, сквозняки,

бельевой провисанье верёвки…

Гаснут окна. Смолкают звонки.

Там, за шторой, я вижу просветы,

где среди темноты и огня

мчатся в безднах живые планеты.

Боже мой, не оставь и меня!

 

* * *

Зарезали соседа у подъезда.

Он был хороший парень и непьющий.

Когда нашли, на нём в крови одежда

вся-вся была. А если всё же души

потом переселяются, то скоро

в хрущёвку нашу снова он вернётся.

И пусть его никто в разгаре спора

в живот отвёрткой... Только мне придётся

ждать, ждать и ждать. И смерть ужасна тою

догадкой, что ни Ада нет, ни Рая.

Он тихо жил в квартире надо мною,

часами на компьютере играя,

а мне сказал на лестничной площадке,

что френдов нет. И понял я по тону,

как он несчастен. «Всё проходит!» — шаткий

мой аргумент его совсем не тронул.

Но так и вышло. Гроб выносят в тяжкой,

гнетущей тишине. Лицо закрыто.

Его соседи называли Пашкой.

– Пойдём, Серёга, выпьем, что ли, спирта!..

 

* * *

Обыкновенный пьяница из ЖЭКа,

сантехник Алексей, не злой, не добрый.

Он в будний день похож на человека,

а два стакана выпьет — всё, приборы

откажут, и пойдёт громить начальство:

«Воруют, гады! Всех бы изничтожил!»

Так зарычит, и вдруг добавит: «Баста,

бросаю пить!» Нет, каждый раз, похоже,

не шутит он. Но праздник бесконечный

вся эта жизнь. А если присмотреться,

то состоит из маленьких увечий

больной души. Как сильно ноет сердце!

Как хочется забыть про Алексея,

про ЖЭК его, про шабаш этот зверский!

Смотрю в окно — чуднАя там Расея.

Плотнее задвигаю занавески.

 

* * *

На пустыре кривое деревце,

на капитально перерытом,

в ячейках сот бетонных теплится

старуха-жизнь с полиартритом.

Там спорят, пьют с утра арабику,

читают жёлтые газеты

и моют лестницу по графику,

но верят (Господи, ну где ты?..),

что во дворе любовь небесная —

её рассыпанные крошки.

А мимо ****ь проходит местная,

скрипят её полусапожки,

ресницы длинные накрашены.

За ней «феррари» новомодный

с людьми конкретными и страшными

летит по улице Народной.

 

* * *

Пускай правители и мытари

всё объяснят!.. В бетонных нишах

бомжи небритые, немытые,

в каких-то тряпках полусгнивших

костёр палят у сытной мусорки,

отрыли палку сервелата.

Из окон дома грохот «музыки».

— Эй ты, облезлый Терминатор,

не хапай всё!.. Два грязных ангела

гнильцу доели и разлили

в жестянки водку. Даль заплакала,

дождём омыв автомобили.

 

* * *

Вокзал. Киоски. Пыль. И пыль. И пыль.

Старухи продают пучки укропа.

Здесь Азии задворки — не Европа!

Японский промелькнёт автомобиль,

 

и вновь идёт всё, как заведено:

ждут, курят Lucky Strike, едят хот-доги,

шагают строем липы вдоль дороги...

В кустах разлили ухари вино:

 

— Ну, за здоровье! Вздрогнули! ***к...

Куда идти? О чём просить кого-то?

Всё кончено! Отличная работа —

Россия спит. Навек. Да будет так!

 

* * *

Деревянный, купеческий, хулиганский,

азиатский, бедовый в душе, цыганский,

этот город похож на бомжа и на

рыбный ряд, где вобла лежит сухая:

 

— Эй, торговец, какая твоя цена?

— Э-э-э, хорошая!

— Нет, плохая!

— Полосатые, с мякотью алой, надо

взять арбузов спелых тугие ядра...

 

Солнце бьёт по глазам беспощадно, хлёстко.

Стен Кремля щербатый кирпич, извёстка.

 

Старики говорят: «Ничего не трогай!»

Оседает кругом вековая пыль.

Плачет, плачет над мутной, неспешной Волгой

одинокая чайка: «Итиль-итиль!»...

 

В магазине селёдка, крупа, корица.

В ход китайские быстро идут ножи.

Клянчат дети таджикские: «Поможи!»

Только изредка поезд в Баку промчится.

 

* * *

Рвался ветер сквозь большие щели

в небесах истерзанной отчизны.

Плакали берёзы. Люди пели

у костра о жизни всё, о жизни.

 

Утром разошлись, как не встречались.

Всё казалось им, что счастья мало.

И звезда красивая Антарес

в предрассветном небе догорала,

 

догорала. Таяли в тумане

города, перроны дальних станций.

В Библии написано, в Коране:

«Возлюбите в грязном оборванце

 

своего Спасителя!» И люди

повторяли роковое имя

родины. А счастье... счастье будет!

«Что стоишь, качаясь, тонкая рябина...»

 

* * *

Что своего припомнится: картофель?

Хлеб «Арнаутский», водка или воздух?

Конфеты «Мишка», азиатский профиль?

Гадание вечернее на звёздах?

Всё это наше. Бросишься в китайский

непрочный быт — по «ящику» кошмары,

и слёзы, и стенания, и ласки...

А здесь, на кухне, наши тары-бары

про Пушкина, про репу, про искусство,

про жилконторы страшные поборы.

Какое-то мучительное чувство

своё! Свои бесхозные просторы!..

 

* * *

Я тесные люблю и неуютные

вагончики зелёные, плацкартные,

где за окном проносятся безлюдные

российские равнины благодатные.

 

Пусть грязно, тяжело и оскорбительно

для чувства эстетического нежного,

зато чаёк заварен восхитительно

на фоне леса снежного, безбрежного.

 

А тут как раз картошка и огурчики,

что взяли мы в Мичуринске на станции.

Серьёзный разговор теперь попутчики

затеют о судьбе пропащей нации.

 

Мол, что ещё теперь у нас имеется

на этом вот пути исконно совестном,

пока во тьме позёмка злая стелется

за уходящим в будущее поездом?

 

* * *

Поезд кого-то везёт на юг,

северный ветер летит вперёд.

Рядом проходит полярный круг —

тихой заботой любой живёт.

 

Рыбы поймать, наколоть дрова,

сладкой морошки набрать ведро.

Ходят медведи вокруг двора.

Месяца два на дворе тепло.

 

В серых бараках рожают, спят.

Снег раскидают: «Привет, сосед!»

Рысь проносила вчера котят —

за огородами чёткий след.

 

Ни телевизора, ни врача

в этих местах, и тоска берёт

прямо за глотку. С горла хлеща,

поезд идёт, не сбавляя ход.

 

* * *

Тишина... Я, как дворники в садике,

в старых кедах, в замызганном ватнике,

сам из этих, из лишних, непрошеных,

сам, как ящер какой-нибудь древний,

прохожу по безлюдной деревне.

В заколоченных окнах заброшенных

еле теплятся в сумраке запахи

влажной плесени... — Кто-нибудь! Леший

вас возьми!.. Дождь такой, что хоть вешай

над колодцем, над лужами затхлыми

фантастический купол зловещий.

Подберёзовики, подосиновики

всюду здесь вдоль гниющих сараев.

Говорю я себе: «Николаев,

ты дошёл уже, видно, до клиники!»

Подберёзовики, подосиновики...

 

* * *

Не янтарный мёд, но травы

горькие невыносимо.

Что подаришь? Может, славы

бубенец? А может, сына?

Впрочем, все твои подарки

мне давно уже известны:

ночь, полчайника заварки,

музы голос неуместный,

заунывный, словно вьюги

за окном круженье. Лампа

раскалилась. Ни подруги,

ни собаки. Я и сам-то

не к добру седой, усталый

(перебравший водки сильно), —

не янтарный мёд, но травы

горькие невыносимо.

 

* * *

Не сердиться, корвалол принимать, за детей бояться,

переваривать ложь, вечерами о главном думать.

Вот однажды дождёмся смертного бессмертного часа —

никакого волнения, суеты, никакого шума.

 

А пока головные боли, тяжесть в ногах, усталость,

а пока лишь осень, обещания включить отопленье,

и цветы на окне завяли — какая жалость,

и вообще, понедельник,

и где оно, блаженное воскресенье?

 

Впрочем, все мы будем счастливы очень скоро,

скоро с моря прилетит ветер, забросает снегом

фонари, деревья, площади, город...

Неужели нельзя быть просто хорошим человеком?

* * *

Сала кусок привяжу на ветку —

то-то синицам весёлый пир.

Для утешения человеку,

что ещё надобно, Командир?

 

Глянешь, а там суетятся птички,

и далеко-далеко слышна

тихая музыка электрички.

Я говорю Тебе: — Это ж на…

 

надо же высыпать столько снега,

столько кругом тишины разлить!

Да отпусти же Ты человека

в небо — а где ж ему

больше быть?

2. НЕБЕСНЫЙ СВЕТ ОСЕНИ

 

1

Зеленоглазый лес, лес-долгомошник,

брусничник алый, золотой морошник

и сыроежек розовых семья.

Терпение, и щедрая земля

вознаградит чудесными дарами.

Жаль, этот мир так мало понят нами:

благоухающий багульник, и ольха

печальная, как музыка стиха,

и вдумчивая птица куропатка.

Я думаю, что жить на свете сладко,

пока природа с нами заодно

(хотя и горько тоже). Но оно,

таинственное счастье, нам даётся

почти за так, за пустячок, за солнце,

светившее сквозь ветки, за тоску

любовную, за то, что нас к соску

прикладывала мать, скорбя, когда-то,

за то, что смерть ни в чём не виновата,

и, наконец, за то, что над тайгой

густое небо залито такой

зарёй простоволосой цвета вишни.

И мы, смущаясь, говорим:

— Всевышний

всё это создавал или само,

но таинство сие завершено.

2015 г.

 

2

Из-под чёрных гниющих коряг

бледно-синие лезут поганки,

и густой оперился орляк

за ручьём возле нашей стоянки.

 

Пахнет рыбой, подвешен котёл,

и нодья коротка, прогорая,

но взошёл на высокий престол

лик луны для тебя, дорогая.

 

Пусть уже рогозЫ отцвели

и холодные близятся ночи,

никакой нам не надо земли,

кроме этой болотистой почвы,

 

кроме этих целебных, сырых,

капель крови заката — брусники,

и воды, отразившей миры

в голубых Волосах Береники.

2020 г.

 

3

Благоухал багульник, стерегла

сосна столетний холмик муравьиный.

Закатный луч пронзил до сердцевины

болотный мрак, подрагивала мгла.

А ёжик вышел, фыркая устало,

и засопел: — Ну-ну, здорово, брат!

Я сел на пень, и вынул хлеб и сало:

— Колючкин, ешь! Известно, чем богат.

Так мы сидели — зверь и человек —

и говорили важное друг другу.

Земля дышала, хлеб ложился в руку,

лес шелестел,

надёжный, как ночлег.

2017 г.

 

4

Красный лист опускается тихо-тихо

на лицо мне, и мученик-муравей,

в бороде заплутавший, находит выход:

— Ну, куда же ты, маленький, лезешь, эй!..

 

Может статься, я сам для него — так надо —

половина вселенной — тепла рука.

За вершины цепляются облака —

забежавшее в небо овечье стадо,

подо мной земляная течёт прохлада.

Всё слышнее — ах! — музыка листопада.

 

Хорошо, что Господь отмеряет щедро

это золото терпкое, как вино,

и высокие травы дыханье ветра

чуть колышет,

как медленное

руно!

2014 г.

 

5

Как дохнёт холодным склепом,

ты вокруг себя взгляни-ка:

сосны, пахнущие небом,

ярко-алая брусника.

 

Ты стоишь непорушимый,

все ветра переборовший,

словно старая сушина

возле просеки заросшей.

 

Луч за тучею свинцовой

угасает, но утешит

лес осенний — лист пунцовый,

папоротник пожелтевший.

2012.г

 

6

Здесь на берёзе чернеет целебная чага,

красных во мху сыроежек таится ватага,

ёжик бежит по ежиным делам непростым.

То-то и хочется крикнуть в сосновую стынь:

 

— Э-ге-ге-гей! Человек! Или зверь! Или птица!

 

Только какая-то тень за кустом колготится,

хлопает тента брезент на промозглом ветру.

Разве отсюда, допустим, за море — в Перу —

можно бежать, если строгая финская радует осень?

 

Вот и пишу я в блокноте: «Уже сорок восемь.

Жил я балбесом и, верно, умру как балбес».

 

Что же добавить?.. Проглянуло солнце с небес,

белка махнула с вершины на нижнюю ветку.

Медную я на ладони подбросил монетку:

 

«Белое облако, белая птица, вода

на перекате речная и нежная тяжесть плода.

 

Будет ли счастье? Конечно же, будет, о да!»

2015 г.

 

7

Что за счастье этот осенний воздух —

умирание, чтобы в лесную тишь

заходило, как небо в лиловых звёздах,

всё, о чём ты думаешь, но молчишь.

 

Хмурый ветер прянул в сырую чащу,

лось о ветку сонную морду трёт.

Коротышка-груздь обратился в чашу —

пей живую влагу, лесной народ!

 

Шелохнулась рябина, и лёгкий волос

крестовик подвесил, и замер вдруг.

На замшелом граните пригрелся полоз,

лист увядший сорвался и сделал круг.

 

На поляну выбежал ёжик Ромка,

чуть понюхал зачем-то красивый гриб.

— Тише, тише живите, друзья! —

негромко

дождик мелкий, капая, говорит.

2014 г.

 

8

Крадётся дождик осторожный, обложной,

в сосновых иглах звонких путаясь, и через

поникшую траву перебегает, сеясь.

Шишигой хмурой околдован, слюдяной

лес пахнет белыми грибами, тишиной

и хвойной свежестью, настоянной на звёздах.

Он весь в рябиновых горящих ярко гроздьях,

он погружён в раздумья, в шорох камыша.

А под ногами восхитительно шуршат

сырые бабочки осеннего ненастья,

и боровик во мху — моей охоты счастье —

у валуна стоит, валежиной прижат.

Упругий корень я подрежу, постою,

держа в руках почти немыслимое диво.

Мгновенной лодочкой спускается красиво

багряный лист, кружась, на голову мою!

2016 г.

 

9

По телевизору стрельба — боевики

исламские и санкции. Мы двое,

с тобою, на куски боровики

разрезав, сушим. Близится глухое,

холодное молчание — снега

от Балтики печальной до Чукотки.

На них моя отёкшая нога

оттиснет след завьюженный нечёткий.

А ты, моя печальница, грибным

до мая будешь супчиком согрета.

Всё заметает снегом голубым!

Хоронит всё! А мы сидим и света

не зажигаем вовсе — кожуру

испанскую мы ценим в мандарине.

Как? Декабря мы чёрную дыру

в небесный плащ одели синий-синий?

 

Как хорошо, соскабливая иней,

смотреть в окно задумчиво и, был

какой удачный год припоминая,

учуять запах: белые грибы —

сырая плесень, тёплая, земная.

2017 г.

 

10

Осенние, упав, уснули в почве зёрна,

уснули рыбы в чёрных омутах озёрных,

полёвки от зимы ушли поглубже в норы,

лишь кое-где стоят красавцы-мухоморы.

Лес околдован лупоглазыми сычами.

Над головой моей горит звезда печали,

зато в груди стучит железный молоточек —

податливая медь, узор внезапных строчек:

«Я повелитель птиц, я всеми языками

молчу со звёздами, цветами и жуками.

Хоть сам я — пыль, ничто,

но власть непобедима

всему присваивать

таинственное

имя!»

2015 г.

 

11

Эко нашу грязюку всего лишь за ночь

прихватил железный Мороз Иваныч.

Как легко шагается к роднику!

По дороге песенку напеваешь,

сам себе говоришь: — Ты пока летаешь.

Далеко до горя, когда ку-ку.

 

Молчаливые сосны стоят, как финны.

Человек идёт по дороге длинной —

впереди болото и чёрт-те что.

Скоро снега ляжет седая накипь,

в небесах горят голубые знаки.

И никто не знает, зачем. Никто.

2021 г.

* * *

Не видать ни просвета, ни зги

в этой вьюге, воздетой до звёзд.

Там, над морем холодной тайги,

переброшен серебряный мост.

 

Я к земле облаками прижат,

но зажгу восковую свечу,

на лежанку пристрою бушлат

и порез на руке полечу.

Вьётся сонный дымок из трубы,

тает колкий снежок в котелке,

и сухая лепёшка судьбы

запеклась

на моём

языке.

07.03.2026

2024 ГОД

 

ПОТОМУ, ЧТО Я САМ СЕБЕ ЦАРЬ

 

И я скажу: — Живи! В костёр подвинь сушину!

Куда бы ты ни шёл, дорога приведёт

тебя домой к жене, к единственному сыну.

И ранняя звезда с небес не упадёт.

 

* * *

Кипрей узколистый, да клевер,

да сосны замшелые там.

От старой заброшки на север

дорога ведёт по холмам.

 

Так между сосной и звездою

шагает седой человек,

усталый — чего там, не скрою —

и небо в его голове.

 

Дойдёт, и поставит палатку,

и гречневой каши поест.

А где-то под утро с устатку

приснится Голгофа

и крест.

08.05.2024

 

* * *

Где звёзды поют над холмами,

где вереск призывно цветёт,

я шёл по дороге в тумане,

твердил: «Ничего, заживёт!»

 

Но сосны вставали как дети

красивой старухи-земли.

Светало. Свежело. Я — ветер!

Я — главный в ночном комитете!

Я — поля бессонный завлит!

20.07.2024

 

* * *

Всю ночь над палаткой гремели

грозы,

а ближе к утру зажглись

лиловые ягоды лета — звёзды,

светильники нежных лис.

 

И слышно было: звенели капли,

падая на пустой

забытый мой котелок. Вставали

где-то за той листвой

седые какие-то тени, смутны, —

без имени, без лица.

Я спал, и снилось, как целокупны,

и бабочки, и пыльца.

 

Была возле озера та стоянка

под сводом жилых небес.

Свистела весёлая птица ржанка,

когда я проснулся весь.

 

А тело почти не болело. «Славно, —

подумалось, — но молчок!

Как тянет свою паутинку плавно

товарищ мой, паучок!»

2024 — 2025 г.

 

* * *

Палатку

поставил покрепче,

оттяжки кругом натянул.

А жил бы я, что ли, полегче?

Нет, лучше не стал бы! Да ну!..

 

Комар сатанеет — примета

хорошая сводит с ума.

Грибное короткое лето,

багульника пьяный дурман.

 

Колючкин пришёл и понюхал

мешок провианта: — Ей-ей,

у ёжика, знаешь ли, днюха —

ему бы чего повкусней!..

 

А ночь наступила так быстро —

успел приготовить едва

немного варёного риса,

дурная моя голова.

 

Зато под фонариком синим

я выдал стихами: «Ну вот,

мы с ёжиком располовиним

тушёнку и ручку “Пилот”».

 

Зажжётся луна молодая —

в ладошку тихонько дыша,

запишет Колючкин: «Такая

хорошая штука душа!»

12.09.2024

 

* * *

А небо какое! Прощён

я буду за все мои скорби?

Сушину спилил, и ещё,

а там котелок приспособил.

 

Улёгся на коврик. Луну

седую включили. О, было

всё видно, и даже одну

звезду-северянку знобило.

 

Но я согревался, как мог,

нодью пошевеливал палкой,

и время ни шатко ни валко

текло. Загорался восток.

 

Я думал: «Как я одинок!

И что же? Не жалко».

09.09.2024

 

* * *

Что-нибудь о дожде, о дожде,

про своё одиночество, да,

и про небо Карелии, где

путеводная светит звезда.

А закончить отчаянно «Ах,

как стучит моё сердце!» Оно

не рифмуется и не в ладах

с мирозданием. Но решено:

напишу я смущённо «прощай»,

по стволу барабаня «так-так»,

на звезду как-нибудь невзначай

стану я любоваться, чудак,

подливать можжевеловый чай.

07.08.2024

 

* * *

Дождь прекратился только ночью. Наконец,

я вышел из палатки в темноту —

сияли звёзды. О, небесный мой Отец,

что про Тебя я знаю? Только ту,

в груди щемящую, томительную грусть,

когда деревья плачут на лицо.

Какой-то в небе огонёк летит… и пусть!

Поэзия — волшебное кольцо.

Слегка коснись его — и сразу не болит,

не мучает. Но звёзды догорят,

и частый дождь опять по тенту шелестит

три дня подряд.

01.09.2024

 

* * *

После захода, среди утешительных сосен,

долго смотрел я в огонь, согревающий ночь.

Думал: «Как мало отпущено времени! Осень,

птицы уже улетают. И вечно мы просим

Боженьку с мелкой бедой несерьёзной помочь».

 

Лишь раскидал я костёр угасающий — словно

город увидел ночной с недоступных высот.

Было так странно, как если бы мира основа

рухнула вдруг и осталась надзвёздная прорва,

шорох таёжный, горбуша-коса, оселок,

дикие травы, и там, на речных перекатах,

тихие рыбы, воздух свободы и запах

мокрых сетей, неосторожно

брошенных

на песок.

2024 г.

 

* * *

Беспомощный поэт, не унижай словами

высокую печаль озёрных берегов,

где, золото листвы роняя в серебро,

берёзы тяжело качают головами,

и брови хмурит дуб. И всё это любовь,

 

и всё это закат, и ветра порыванья,

где страшные глаза светил воспалены,

где так же всё темны загадки мирозданья,

где тяжелы труды, смертельны расставанья,

но встречи в роковых пустынях суждены.

11.07.2024

 

* * *

И бор шумит, легко сбегая по холму,

и светлый вереск плещется, как волны.

Я видел мир, я знаю Свет и Тьму,

и нежный голос твой, и тот, невольный,

испуг, когда вхожу, как берендей,

с корзиной алой клюквы, нет, брусники,

обросший бородой, бесстрашный, дикий,

как двадцать лет не видевший людей.

 

И ты мне говоришь тогда: — Иди,

помойся для начала, выпей чаю…

Так я бреду по лесу, примечаю

обратный путь и думаю: «Туды-

сюды, три дня и снова: я, игрунья-кошка

и ты, лекарство от печали Хромножка».

12.07.2024

 

* * *

Открой глаза — развязан Млечный пояс,

благоухает сыростью Земля,

найдётся место где для корабля,

для Христофора и для Короля,

для музыки, сработанной на совесть.

 

Горят седые звёзды над Парижем,

над Суздалем, над Меккой и Гюмри.

И ты, звезда моя, гори, гори,

покуда мы беспечны, как цари,

как снег и свет. О, можно ли быть ближе?

2024 г.

 

* * *

Перехватит на миг и отпустит дыхание:

то сосновый задумчивый шум,

то заката над быстрой рекой полыхание,

и твоё непростое такое признание:

«Для тебя я живу и дышу!»

 

Посидим, хромоножка, подумаем нежное:

как мы пели на этой земле,

как душа принимала легко неизбежное,

запекалась картошка в золе.

 

Время шло неуютное, горе неспешное,

за рекой открывалось болото безбрежное,

зарастало сырым ивняком.

 

То ли дым уплывает в небесные стойбища,

то ли звёзды идут косяком —

обещают печаль и другие сокровища:

милосердной земли снеговые полотнища

и дорогу сквозь ночь босиком!

2023 г.

 

* * *

Потому, что я сам себе царь и дружу с головой,

караулит меня у палатки седой часовой,

крутолобый валун, олонецких трясин соглядатай.

Собираю манатки, шагаю на юго-восток,

и звенит на моём рюкзаке жестяной котелок,

и задумчивый северный лес, молчаливый, кудлатый,

как-то нехотя шепчет: «Куда ты идёшь, человек?

Скоро будет такая тоска, скоро выпадет снег —

оставайся! Куда ты?».

24.07.2024 Хибины

ДОБРОЕ СЛЕВА УТИХЛО БОЛЮЧЕЕ

 

2025 год

 

Всё это станет легендой,

музыкой солнечных сфер,

что поднимает над бездной

парусник и монгольфьер.

 

* * *

Собирайся в дорогу —

лишнего не бери.

Если пойдёшь к востоку,

держись Полярной звезды.

 

Когда устанешь, захочешь

воды, еды и тепла,

помни, что купол ночи

из воздуха и стекла.

 

Ступай, попроси ночлега

у хозяйки мохнатых коз!

Есть много у человека

неутолимых слёз.

 

Полжизни, убитый горем,

идёшь куда-то один.

Земля кончается морем,

бескрайним и

голубым.

12.08.25

 

* * *

Ночью смотрел на звезду Альгенуби

и костерок ворошил.

Думал: «А тот, милосердный, он любит

каждого, кто пережил

боль, и тюрьму, и суму, и потерю.

Каждого, кто одинок.

Вот и уходишь на небо — за дверью

снова горит костерок.

Так у огня и сидишь, подливая

крепкий таёжный… О да,

там, над палаткой, мерцает живая

моя Альгенуби — звезда».

15.12.2025

 

* * *

Милый мой Бог, у тебя нетленный

ветер совсем не прост.

Ночь, бортовые огни вселенной,

сосны до самых звёзд.

 

Тлеет костёр, и грибами пахнет,

донником луговым.

Если судьба из винтовки жахнет,

станешь совсем седым.

 

Только заплачет лесная птаха,

и мотылёк порхнёт.

Я говорю тебе: «Меньше страха!

Меньше тоски!» И вот,

 

жив человек до последней капли

крови горячих жил.

Будет ещё и любовь — не так ли? —

вымолил, заслужил.

21.08.25

 

* * *

Нам с тобой хотя бы раз как-нибудь увидеться,

говорить отважно всю ночь о красоте.

Сколько синих-синих звёзд глупо с неба сыплется,

тонет в озере навек, тает в черноте.

 

Сухостоину срубил, ёлку пожелтевшую.

Ветер пламя раздувал — трёхствольную нодью.

«Эх, — я думал, — как же так? Рану наболевшую

даже некому лечить, а я тебя люблю!»

 

Скоро лето, скоро всё зеленью оденется.

Ночь. Звезда. Простой чувак, заклинатель змей,

я смотрю: вот-вот восход полыхнёт, зардеется —

так бежит быстрее кровь,

жжётся

всё сильней.

2025 г.

 

* * *

Помнишь, ты говорила: «Наверное, смерть

занимается нужной работой».

Из Чудиново вышел в деревню Псоедь —

шёл, насвистывал я беззаботно.

 

Потому, что меня никогда не убьют,

я тебе для волшбы этой нужен.

Сладко пахнет земля, и лягушки поют,

вызревает икра в каждой луже.

 

То ли гуси по вешнему небу летят,

то ли что-то в душе отболело.

Я скажу тебе: «Будет когда-нибудь сад

и безгрешное, новое тело».

26.04.25

 

* * *

Котелок закипает на щепках.

Как там небо? Потом поглядим!

А любовь… видно, есть в человеках

что-нибудь — ускользающий дым?

 

Помолчим — щеголёк надрывает,

слышишь, узкое горлышко. Я

так скажу тебе: — Счастье бывает,

а бывает, убьют соловья.

 

Но восходит над звонницей леса

византийское солнце. Смотри,

вот она, сумасбродка, ванесса,

вот порхнула — ни тени, ни веса,

лишь сверкнёт

золотинка

внутри.

05.03.2025

 

* * *

Ночное озеро, и рвущиеся к звёздам

сосновые стволы, и всклоченное пламя!

А сердце бьётся, о!.. Ещё наш мир не создан

для счастья, для любви, но ты… но я… И плавно

какой-то огонёк в неведомые дали

меж Малой и Большой Медведицами мчится.

 

Но вот зажглась луна и светлая денница,

и ты сказала: — Что ж, теперь-то мы узнали:

мал человек и слаб, но сам себе не равен…

 

— О да, — ответил я, — нигде не обещали

простых дорог. Ну вот, поэтому такую

люблю. На пустяки я сетовать не в праве:

ни на коляску, ни на кашу овсянУю,

ни на давно больной, разбитый позвоночник…

 

— Ну вот и хорошо. Пойдём давай, дружочек,

свою дорогу жить, топтать свою земную…

18.06.25

 

* * *

Как же мы устали. Да, прошли неслабо.

Скинули на землю — шутишь — рюкзаки.

Там, внизу, катила медленная Саба

пасмурные воды. Встали у реки.

 

Костерок дымился на сухой поляне.

Сели, навернули каши овсянОй.

Так вот и бывает, если ты не занят

никакой морокой — болью головной.

 

Тёмные застыли ельника хоромы.

Хвойный резкий запах — крепкий нашатырь.

Царственная дышит ночь из-под Короны,

звёздная мерцает бархатная ширь.

 

Как же эти звёзды страшные огромны!

Этот милосердный, странный-странный мир!

21.06.25

 

* * *

Выходит муравей из дома своего,

а там сосновый бор заламывает руки.

Он выронил кольцо — не более того —

волшебное кольцо надежды и разлуки.

 

А вот и я стою в болотных сапогах,

и думаю, зачем последний месяц лета

грибами и костром мальчишески пропах,

и пишет мне любовь с другого континента.

 

— Послушай, муравей, семейная тоска

у нас одна — что век проходит неизбежно,

а домик мой, как твой: из ветра и песка.

Ну что же ты глядишь растерянно и нежно?

14.07.2025

 

* * *

Видишь ли, облачко любит, летучее,

шорох дощатый сестрицы-сосны.

То-то навеки и мы спасены —

доброе слева утихло болючее.

 

Как хорошо мне с тобою, о Господи,

на моховом берегу озерца.

Скоро стемнеет, и скупо мерцать

станут прохладные звёздные россыпи.

 

Завтра проснёмся, подумаем весело:

«Как же нам здесь, на земле, бедовать?»

Месяц выходит сосну целовать —

чу, с приставных обрывается лесенок!

01.01.25

 

* * *

О, какая нежная была ты,

если говорили про любовь.

Как шумели грозно перекаты

у девона красных берегов!

 

Вечерело. Встали у излуки,

на костёр набрали ветробой,

и палатки скрещенные дуги

удержали купол голубой.

 

Ночь сошла осенняя, густая.

Пахло травостоем и сосной.

Мы лежали рядом, понимая:

так и будем братом и сестрой.

 

Дышит ночь, Аврора Бореалис

над палаткой вспыхивает… Что ж,

мы тогда счастливыми казались.

Нет же, были — точно! Не соврёшь!

05.07.2025

 

* * *

1

Плачут мерцающих восемь

ангелов ярких Стожар.

Вспыхнет короткая осень,

словно рябины пожар.

 

Будут грибы и брусника,

дымная правда костра,

ливни волос — Береника,

звёздная наша сестра.

 

Жить — это всё-таки странно,

словно совсем не всерьёз.

А за стеною тумана

белые платья берёз.

 

2

Треснет сушина от жара,

и под гитару споют,

что раздувает, как парус,

ветер палатку мою.

 

Быстрый, потрогает лапкой

сердце моё налету.

Близко миры — над палаткой,

и на любую звезду

 

месяц пути человеку.

Только ладонь протяни —

облако хвойных молекул,

наших стоянок огни.

 

3

Жжётся бескрайнее пекло,

сердце уходит в зенит.

Сел, у костра покумекал:

«Что в этой жизни хранит?

 

Музыка? Музыка снится —

та, для которой живу.

Ветер — беспечная птица —

ночью садится в траву.

 

Что ему — речка-оторва,

стук моего топора?

Глянешь на звёздную прорву,

и понимаешь:

“Пора!”»

01.07.25 — 19.07.26

 

* * *

Льются Волосы Береники

над сосновыми чащами. Вот,

перемазанный соком черники,

я сижу у огня. Заживёт

обязательно бедное сердце —

надо просто на ствол опереться

и услышать деревья: «Вперёд

и вперёд! Не бросай свою ношу

и шагай на восход!» Хорошо,

хорошо, хорошо, не убьёт

нас любовь, не сотрёт в порошок.

Я тебя, Шуршалотта, не брошу.

мы же тоже из этих, кто под

Богом ходит. И скажут: «Живите!

Вам ещё, может быть, в неолите

повезёт»…

26.07.25

 

* * *

По лесовозной дороге за ягодой,

по чёртовой колее,

шагай себе, в небо поглядывай.

А всё же, здесь, на земле,

так весело, славно дышится —

поётся легко, хотя

болотная мгла колышется,

и птицы на юг летят.

 

Ну что же, ложись на ягеля

серебряную постель.

Ты слышишь —

поёт метель?

Ты видишь

улыбку ангела?

30.05.2025

 

* * *

Залюбовался осенней рябиной и чёрной ольхой,

спичек достал коробок и растопки сухой.

Быстро костёр загорелся, вода закипела.

Жизнь — это, знаешь, довольно хорошее дело:

озеро, тихая ночь, неожиданный всплеск,

первой звезды осторожной внимательный блеск,

шорох грибов, поднимающих палые листья,

сонной берёзы горжетка красивая лисья.

Видится, жёнушка, мне — о, какая вокруг тишина —

полуулыбка святая твоя — это значит: земля прощена.

Ах, на лице отразилась любовь,

словно яростный отсвет огня.

16.10.25

 

* * *

А когда надо мною двойная звезда загорится Альфекка,

и затихнет утиное озеро в чаше сосновых болот,

я спрошу: — Дорогая, скажи, почему в тишине человека

ледяная тоска на весёлой земле каждый вечер берёт?

 

Уберёшь непослушный седеющий локон:

— А если кому-то

этот мир показался счастливым? — Тебе? Почему?

— Ну, смотри,

завтра снова наступит туманное, нежное, лёгкое утро…

— Да, я верю, наступит! Ох да, и рубиновый рубчик зари!

04.07.2025

 

* * *

Как хорошо под нейлоновым куполом!

Сохнут сырые носки на груди.

Это доверие как ни крути,

это злосчастье нам верное выпало.

 

Жизнь улыбается щедрыми красками —

вот я налобный фонарик зажёг,

чаем горячим залили термосок.

О, мой суровый товарищ, но ласковый!

 

Ляжем в обнимку, подумаем весело:

«Как же нам здесь, на земле, бедовать?»

Ты постарайся немного поспать!

Облачко серпик луны занавесило.

 

Благоухает сырою листвой

осени сумрак, туманное месиво.

Всё-таки жить — это странно и весело!

Спи, моя радость!

Дружи с головой!

01. 01. 2025

* * *

Два крыла человеку

нашептала звезда,

чтобы утром по снегу

неизвестно куда.

 

Он идёт, спотыкаясь,

тащит свой рюкзачок.

Что ж ты плачешь-то, заяц?

Что ж ты, мой дурачок?

 

Понесло тебя к чёрту

на куличики, брат.

До чего ж ты упёртый,

и глазёнки горят.

 

Знать, Капелла блистает

в эту лютую стынь.

Впереди вырастают

из тумана кресты.

20.08.26