Стихи Василика Свартмэля — самые популярные.

"Я сегодня занят. Я - художник, я рисую город

В непогоду..." (В. Харлов).

Странная это штука - приход Осени. Удивительное, волшебное действо. Оно стремительно и незаметно. Осень всегда приходит внезапно, ненавязчиво, исподволь. Ещё вчера было лето. Безудержное и бескрайнее, беспечное и бушующее, с зеленью, солнцем и зноем, зыбко дрожащим над дорогами и полями и лениво теряющимся где-то в клеверно-медовой бесконечности. Ещё накануне по лазури небосклона открыточно

расплывались тающие облачка. Ещё вот не далее, как вечером, горизонт был пурпурен и светел, и лёгкий сказочный ветерок игриво подталкивал к складкам этого закатного пурпура разнеженное, загорелое Солнце... А утро уныло глянуло из-под низких серо-свинцовых облаков глазами, полными слёз. Нахохлившаяся ворона хрипло прокаркала что-то, мечтая о лаврах эдгаровского Ворона, но так и не выучив его жутковато-эпического "Никогда!". Печальный Художник, в промокшем сером плаще с вечно поднятым воротником, мазнул своей кисточкой по оконному стеклу. И вот тебя уже теребят на озябшей аллее корявые чёрные пальцы ветвей за помпон вязаной шапки. Эта шапка - откуда она взялась? Ведь только вчера ты нахлобучивал на голову широкую соломенную шляпу, оставляя цветастую рубашку с коротким рукавом навыпуск поверх широких хлопчатобумажных бриджей... Но этой ночью, пока ты, как и большинство других, спал, отдыхая от дневных забот и путешествуя по миру грёз, являющему ночное продолжение бесконечного лета, свершалось древнее тайное волшебство. Печальный Художник привычно перекрасил мир в сто оттенков коричневого. Вещи ненадолго ожили. Выползли из почти забытой стопки в шкафу утеплённые Джинсы. С вешалки, на манер старого нетопыря, тяжело слетела флизовая Куртка, по пути неловко зацепив рукавом вязаную Шапку. Волшебной силы хватило им ровно настолько, чтобы Джинсы небрежно улеглись поверх бриджей, полностью спрятав их под собой, словно всегда лежали на их месте, Куртка тяжело повисла на вешалке, укутав жизнерадостную летнюю рубашку, а Шапка, чем-то напоминая ту взлохмаченную ворону, плюхнулась на полку в прихожей, столкнув лёгкую соломенную шляпу в дальний угол. Змеёй подполз Шарф, взобрался по Куртке, и, чуть свесившись, пристроился рядом с Шапкой. Растолкав нижние створки, вышагнули наружу важные кожаные Башмаки, пафосно протопали, на манер стареющего бюрократа, и расположились в коридоре, одним движением оттеснив за вешалку вчерашние легкомысленные сандалии. И всё стихло. Только Художник, понуро втянув голову в воротник, до утра бродил по аллеям и паркам, рассыпая на дорожках ворохи жухлых листьев, щедро поливая их коричнево-бурой смесью из своих волшебных тюбиков, да заботливо натягивая не небо старое клочкастое ватное покрывало, поправляя и подтыкая с боков, чтобы не осталось ни одного бирюзового проблеска. Повсюду следом за ним, словно на параде, шествовал целый отряд дворников. Дворники в такт шагам шаркали мётлами, распихивая ржавые листья по самым узким подворотням, по самым неприметным уголкам. Все они - и куртки, и шапки с шарфами, и дворники, и Художник - ждали прихода Королевы-Осени. А утром, с первыми тенями бледного рассвета, Осень шагнула в Мир, подготовленный верными подданными к её явлению.

Когда ветер задремал,утомившись гоняться за сумерками среди франтоватых новостроек, когда глупые машины уснули, когда дома закрыли усталые глаза морщинистыми ладошками штор, когда Трамвайный буксир с платформой-баржей, выше фальшборта заваленной снами, отправился в свой еженощный рейс, а поэты позажигали свечи и настольные лампы, когда Город погрузился в молчаливое ожидание подступающего чуда - тогда из подъезда, из подворотни, из мелового рисунка на кирпичной стене выступила неясная тень. В неверных кругах редких фонарей, в блеклом сиянии звёзд, среди подмигивающих жёлтыми от бессонницы глазами светофоров чёрная фигура добрела до площади и опустилась на ступеньки Ратуши.Ступеньки вздохнули теплом, подаренным на прощанье безвозвратным "Вчера". Тёмная фигура шепнула в ответ: "Не грустите о Прошлом. Прошлое прекрасно уже тем, что оно - История и Легенда." Из-за призрачной спины Фигуры вдруг как-то сама собой возникла Скрипка, а Фигура уже держала в руках канифоль и смычок...

Через четверть часа с вышины, от верхушки ратушной башни, что сторожит границу между владениями Города и звёзд, долетел гулкий, неторопливый удар. Затем - второй, предупреждающий. Затем Башня подождала, пока Город в полусне сообразит, что время настало, и тяжело столкнула в остывающий кисель уличной тишины третий удар, возвещающий явление Чуда.

Мигнули глубокие бессонные глаза. Шевельнулись и приподнялись беззвучные крылья. Во все стороны мягким, бархатистым чернильным облаком над Городом распластался Час Совы.

А Скрипач уже стоял, чуть опершись спиной на холодно-величавую колонну, и Скрипка врастала в его худое плечо, покачиваясь и устраиваясь поудобнее... И вот, задорно и испуганно, словно девушка, в порыве весёлой удали решившаяся окунуться в прорубь, вскрикнули струны - и смычок задрожал, рассыпав по площади радугу первых созвучий, и поплыл навстречу зарождающейся мелодии, ведомый опытной, привычной рукой. И мелодия полилась, потекла следом за расстилающимся облаком чудес, сказок и сновидений, повторяя каждый его изгиб, лаская каждую ложбинку и округлость, словно опытный фат на теле юной возлюбленной.

У одного крестьянина умерли старики родители: сперва отец, а за ним и мать. Крестьянин оставил домишко на ферме, на которой работал по найму, вернулся в родительский дом и стал жить в нём, а работать продолжал на прежнем месте. "Чем плохо? - рассуждал он, - жильё у меня теперь своё, а на кусок хлеба с маслом да на рюмку маисовой я уж как-нибудь заработаю!" Так и пошло. Крестьянин работал в первую половину дня и шёл домой, по пути покупая на заработок хлеб и маисовую, мясо и рыбу, фрукты и овощи, молоко и сметану. Придя, он готовил себе поесть, ужинал, а потом заваливался на диван с газетой. Читал-читал, да и засыпал над ней, до утра, когда нужно было снова вставать и идти работать на соседнюю ферму... А тем временем за его домом, где холм плавно спускался к реке, дичал прекрасный фруктовый сад и зарастал сочным бурьяном огород, который всего пару лет назад до сыта кормил и родителей, и его самого.

Прошла зима, наступила весна. На старых грушах в саду распустились листья и зарозовели первые цветы. В родительский день, сидя с рюмкой возле могилы и глядя на потемневший деревянный крест, крестьянин решил, что родители достойны большего, и дал над могилой обещание сделать хороший, добротный памятник. Сказано - сделано. В ближайшие выходные он купил на ярмарке воронёного железа, и стал искать мастера, который сможет вырубить из него детали и сковать их между собой, превратив в красивое надгробье. Но в деревне не было никого, кто хорошо умел бы обращаться с металлом. Для починки металлической утвари все ходили на кузню, в небольшой городок по соседству. Кузнец брал за работу немалые деньги, да и идти до городка было не близко. Крестьянин решил отложить поход до следующего выходного, когда сосед всё равно собирался ехать туда на подводе. "Договорюсь, поедем вместе!" - подумал крестьянин, и только было собрался взять свежую газету и отправиться на диван, как стукнула колотушка на воротах. Это оказался бродячий Мастер, который ходил по деревням и делал разную работу за ночлег да миску гаоляна. "Вот хорошо-то! - подумал крестьянин. - Я пущу старика на постой, а в качестве оплаты пусть-ка он изготовит мне родительский памятник, на то он и Мастер!"

- Проходи, добрый человек, и будь в моём доме так же сыт и спокоен, как был бы в доме своего брата. Платы никакой я с тебя не возьму, но будет у меня одна просьба: сооруди для моих усопших родителей памятник, а то сам я не умею, у меня даже грабли - и те бамбуковые. Сделаешь - и мне поможешь, и батюшка с матушкой на небесах порадуются, меня благословят, да и тебя не забудут!"

Усмехнулся бродячий Мастер, но ничего не сказал. Вместо этого пошёл осмотреть дом и то, что было вокруг. Когда вернулся, на устах его уже не было улыбки.

***Анне Саниной, одной из Авторов "Поэмбука", и в её лице - всем женщинам - поэтессам***

 

Женщина пахнет яблоками,

Утренней чистой росой,