Стихи L.K. Эллы — самые популярные.

L.K. Элла • 86 стихотворений
Читайте все стихи L.K. Эллы онлайн.
Полное собрание стихотворений с комментариями и оценками.
ДАТА Все время
ЯНВ
ВЕФ
МАР
АПР
МАЙ
ИЮН
ИЮЛ
АВГ
СЕН
ОКТ
НОЯ
ДЕК
ПН
ВТ
СР
ЧТ
ПТ
СБ
ВС
ЖАНР Все
Остаётся и мне за драконом вслед —
охранять опустевшие города.
Если «завтра» у города больше нет,
предают самолёты и поезда —
стать мне каменной… каменной навсегда.
 
Город цел, но потягивает война
дух — как будто сгущённое молоко,
как желток из яйца, обрекая на
пустоту и бесплодность. Со всех боков
каменею болезненно-глубоко.
 
У окраин бреду, где подпёрты рвы,
там дома — черепами, глаза пусты.
Там в витрины, что звали себя на «Вы»,
будто насмерть из скотча вросли кресты,
ты прости, город — некому соскрести.
 
Дом друзей. Он от гроз отличать не смог
майских «Градов»... Иду поливать цветы.
Не терплю виртуальных цветов, венок
с ангелками как будто слетел с плиты,
ваши «ок?» камнем в горле, до немоты.
 
Не уснуть. Тишину отпевает гам
певчих птиц — это вряд ли принять смогу,
в моём городе правил людской бедлам —
смех, гудки заводские, дорожный гул...
Каменея душой, наконец усну.
 
Златокаменный, словно сошёл с небес —
мне привиделся город мой. В голове
начинается чудо, когда воскрес,
и нет времени плакаться о войне,
есть фундамент — душой не окаменеть.
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Завизжит зайчиха, теряя страх,
— сколько можно зайцам дрожать в кустах!
Кроме — след запутать, к норе спешить,
ничего такого, что для души.
 
Просыпайтесь, дети. Свои носы
окропите капельками росы.
В путь-дорогу дальнюю собрала
горстку чёрной падалки миндаля.
 
Стихнет вой койотов. Едва-едва
просветлеет лунная голова,
как зайчиха-мать поведёт зайчат,
наказав им зубками не стучать.
 
Там, в индейских прериях — трын-трава,
не успеть к восходу — сгорит дотла,
помогает вытравить страха ком,
что впитался с заячьим молоком.
 
Дети спросят,
— вырастут вдруг клыки?
— Нет, другое, сущности вопреки —
злость такая лютая, что терзать
сможем плоть живую зверью под стать.
И поджавши хвост, задрожит койот
и барашек глупый, что речку пьёт.
 
И воспрянут зайцы, посмотрят вдаль —
белоснежным кружевом цвёл миндаль,
на лугах — ирисная карамель,
а хмельная пчёлка из хмеля — в хмель…
 
Не дойдут до цели, кляня судьбу —
не дано к спасенью найти тропу.
Заплутают зайцы, свернут туда,
где в голодных сумерках ждёт удав…
 
Одиноко снова взойдёт луна.
И зайчиха-мать побредёт одна.
Не страшны ей больше ни жизнь, ни смерть,
ни — с каньона камешком полететь…
Октябрята не верят вангам, забобоны им нипочём.
Кате даже смешно, что ангел увивается за плечом.
Вот на звёздочке пятикрылой точно маленький ангелок —
сказку выдумал, сделал былью. Он всегда на груди — значок.
 
Зеркала — чтоб играть в кривляки; знать, что с мамой одно лицо,
если ныть, во весь рот не плакать, то не видно, что нет резцов…
Не повесить их «вверх тормашки». Можно — вдребезги, бацнув чуть.
Отражают одни лишь маски — став осколками, лезут внутрь.
 
Мама Кате читает сказку: как-то Оля, она ж ялО...
Вдруг луна будто в страшной маске из зеркал подмигнула зло.
Поздно. Значит, придёт «набравшись». Десять ровно. Отца всё нет.
Вряд ли будут про клён опавший всем семейством сегодня петь.
 
Полночь. В двери ввалился демон. С кулаками. Разбил трельяж...
Раны — йодом. Что с сердцем делать? Время смоет ли «татуаж»?
Дети быстро так не взрослеют — в зазеркалье иной отсчёт.
Кате жутко в своей постели, оказалось — бывает чёрт,
он сидит у отца за стенкой, Кате слышно: нечистый, брысь!
И дрожат у неё коленки, — па! — но где там, он снова вдрызг.
Значит, вскоре придёт и Чёрный, с чёрной тростью нечеловек,
с каждым разом он всё проворней. Вот он — в Катиной голове.
 
Катя падает на колени, нет... возносится к Небесам,
— пусть нас ангел хранит, не Ленин. Пусть отец не вернётся к нам… —
Он вернулся, и страх до дрожи, только... плачет, ногами твёрд.
Значит, Бог существует всё же, папа даже принёс ей торт!
 
Пел Есенина. Плакал снова. Катя верила — «… с яблонь дым»,
что из сердца уйдёт осколок — покаяние плавит льды.
Вот сказал бы, — я болен. Очень, — разве был бы важней Артек...
«ятаК» слышит порою, — доча, я — тот самый нечеловек.
 
 
Причитала мать, мол, вовсю страда,
а в пыли купается воробей,
дочь никак намылилась в города,
нам к дождям не справиться, хоть убей…
 
А отец с собой совладать не смог,
всё грозил, — тудыть твою растудыть,
вот возьму улягусь прям на порог,
неужели сможешь переступить?
 
— Перерезать путы — быстрей пойти,
а пути-дороги — удачу красть,
от земли бы прочь к неземным ай-ти,
«никака́», отец, это не напасть.
 
В институты взяли, к плите — женой
башковиту девку, что варит щи,
всё как надо, муж не абы какой,
говорить умеет без матерщин.
 
А когда нас в Silicon… занесло,
то отец смеялся — «что, кремний грызть?»,
две недели шло от него письмо,
а по скайпу — «морду казать — ни в жисть».
 
Всё шутить пытался о том, о сём,
мол, теперь без баксов, но на коне —
взял мопед, чтоб к матери с ветерком,
что поставит памятник по весне.
 
А у нас муссонные льют дожди… —
рукописным шрифтом стучу ответ,
всё что надо — есть… умолчу, поди,
я о том, что главного так и нет…
 
Говорят, выходит в поля отец,
там с грачами, руки раскрыв, кричит,
«сдалека» он будто забытый крест,
а слова с собой унесут грачи.
Выбрать меньшее зло — оказаться там, меня занесло.
В этот гнусный подвал от войны упряталось естество.
Запах плесени. Шарф приютил семейку простых мокриц.
Закрываю глаза. Дежавю. У памяти нет границ.
 
Вспоминаю Венецию. Было нужно тогда душе,
чтоб под маской — безделицей из простого папье-маше —
скрыться от неурядиц и сложных-слишком простых людей,
только близкий мне — ближе, когда за тридевятью земель.
От назойливой памяти, рвани стареньких дневников,
где вину не исправить — все немыслимо далеко.
От ветров, беспардонно снующих, лезущих в мой альков,
ценной стала их свежесть, вдохнувши плесневый дух веков.
Жаль Венецию — тонет. Сан-Марко. Нет голубей давно...
Я не знала тогда, что увижу в нашем подвале "дно".
Карнавал отлукавит и вскоре сырость все краски съест,
время там отдыхает, не быстрый сам по себе процесс.
Там не скажут — земля тебе пухом... Просто погостов нет.
За гондолой, скользящей на брюхе, дымкою прах вослед…
 
Зло искало меня. Гремело.
С ясного неба — гром!
Я и думать не смела, что небо станет моим врагом…
Если ваша детка вдруг выдаст, — мам,
не держи за ручку, я — в Зурбаган.
Словно прыг из «мелкой» в «совсем большую»,
ручеёк внутри — в океан. Бушует.
Вы не будьте якорем, злой маман —
отпустите девочку по волнам…
 
Далеко ль — вы спросите. О-го-го,
пролилось где звездное молоко.
Отпуская, станете только ближе,
дочь не скажет матери — ненавижу,
облака пломбирные без комков
лучше ваших каш, без обиняков.
 
Вы браните дочь, а она — молчок,
и тем самым садит вас на крючок?
Хладнокровно — следуя прототипу,
промолчите «рыбой об лёдоглыбу».
Собирая косы в один пучок,
обнимайте Рыбочку горячо.
 
Не пытайтесь девочке дать ответ
почему: на карте Буяна нет;
не влечёт на сушу морских пиратов,
даже если стали весьма богаты;
славный фортель Грэя в веках воспет —
у обмана дурочек алый цвет?
 
Не взывайте снова — долой мужчин,
нанося крем-маску на сеть морщин,
а соврите лучше, что папа лётчик,
одинока вряд ли, когда есть дочка.
Обо всём об этом — без матерщин,
даже если море на то причин.
 
Вместо книг у дочки подмышкой сёрф,
и муссон попутный её несёт,
а когда беснуются океаны —
не до гамм, учебников, не до мамы.
 
Буду к вам являться бухтеть еще —
не отдайте девочку в «бухучёт».
 
 
 
 
 
Сидят у чужого моря
старик со своей старухой.
Там с якорем яхта спорит,
мятежно скользя на брюхе.
 
Не спорили, не метались,
тогда — при честном народе
торжественно клятвы дали
друг другу. Сдержали, вроде.
 
Незримо расплавлен полдень.
Незыблем пейзаж чудесный.
Ещё один день Господен
прожит стариками вместе.
 
Встречают закат недолгий,
любуясь гавайским фоном,
— так льётся чугун из домны,
— а горы, как терриконы…
 
Ну что ж вы не рады, старче,
такой от детей подарок —
здесь небо и солнце ярче,
отели высоких марок.
 
Смотрите, какие пальмы,
с кокосом волна играет,
здесь рай на земле реальный,
и главное — не стреляют…
 
Идут по дорожке лунной.
Зря плачете вслед, уау.*
Светлы и, как прежде, юны —
такие не умирают.
 
 
* — Гавайский тайфунник (уау). Эта морская птица – эндемик фауны Гавайев , издаёт своеобразные стонущие крики.
Прилетали голуби на балкон,
Анастасья их прогоняла вон.
Прибралась бы — словно стыдило лето.
Но меня здесь не было целый год,
бесновались полчища непогод…
Анастасья комкала сигарету.
 
Почему-то совестно всё равно,
стервенело вымыла дверь, окно,
принялась за шкафчик, а там — о, лихо —
что венок пасхальный в углу гнездо!
Напугала птиц. Приключится зло?
Но вернулись — голубь и голубиха.
 
А птенцы росли будто на глазах,
голубёнок — вылитый динозавр,
пучеглазый, страшненький. Ей воздастся —
говорят, что гнёзда всегда к добру…
Прибегала к шкафчику поутру —
не больны ли? Скачут — какое счастье.
 
Счастье любит нежность и тишину —
не спугнуть бы, важное на кону.
Причитала «гули…», но тихо-тихо,
заговорно сыпала птицам корм,
чтобы птичьим сделался молоком,
и хвалила голубя с голубихой.
 
Как детей когда-то — и пусть летят,
отпустила с миром и голубят…
Сын по скайпу радостно,
— собирайся!
Будешь с двойней нянчиться.
— Чудеса!
И добавил, глядя в её глаза,
— мы назвали девочку — Анастасья…
 
 
Пол скрипит, он руку просит, перестлать бы…
Добрести лишь осень сможет до усадьбы,
я — за тридевять земель, а всё неймётся,
вместо звёздочек шрапнель в моем колодце.
 
Злость рулит, но образок сберёг от встречки,
бесконечна сеть дорог, пути конечны,
хоть куда маршрут составит навигатор,
 
память без границ и правил — в никуда-то:
 
не проникнет пёс соседский, не забрешет,
и тем самым не напомнит, что в заборе бреши;
больше не смеются дети, как когда-то
над стишком, где мальчик Петя отыскал гранату;
по озёрцам в кругосветку не идут в корыте,
просто повзрослеть успели, находясь в укрытье;
не построят из рогоза шта́бы-халабуды,
незачем играть в войнушку, если вторглась в будни.
 
Отвлекает от раздумий сюр пейзажа,
за бугром во всём ищу я что-то наше,
вдоль шоссе летят луга, озёрца-блюдца,
гуси — надо мной, — га-га! — и пусть смеются.
 
Будто с вышек бдят за чужаками пальмы,
чтоб послать охотников за головами?
Газануть, послать бы на... но жму на гальма,
в Сакраменто тишина сакраментальна.
 
Словно из картона домик, вдруг во двор-кармашек
шмыг звезда — из всех экзотик и родней, и краше.
Отдохну и — в путь-дорогу к родовой усадьбе,
уродило яблок много, к холодам собрать бы…

Я — зима

31.12.2022
Я — зима. Скитаясь по свету белому,
я сама его белоснежным делаю.
 
Взглядом небо в кружеве веток трогая,
говорят — красивая, синеокая,
и скорей в дома, да никак не теплится,
и давай корить меня за метелицу,
охладели, стали, мол, одинокими
в теремах-домах с ледяными окнами.
 
Поддала б морозца, да скоро праздники.
Отворите двери, ларцы-запасники,
не тащите прошлое, с прошвой скатерти,
что «на чёрный день» белым днём истратите.
 
Разговоры тёплые, задушевные —
всё так просто? Счастье в простом… наверное.
Взглядом жгучим трогайте синеокую,
только если душу ответом торкает.
 
 
Отдохну в горах высоко, там солнышко,
только дела нет до меня нисколечко,
слишком я холодная и колючая,
а бывает, вою волчицей злючею.
 
Я — зима, вернусь через год — к сочельнику,
наряжу в гирлянды дома и ельники,
а ещё — к семейному пополнению.
Буду петь под окнами колыбельную.
 
 
На мосту высоком трамвай ползучий
дребезжал звоночком, мол, никогда
досаждать не будет, как сонм уключин —
заползать в бессонные города.
Он рога, как ноги паучьи скрючил —
пропадите пропадом провода,
и — с моста отчаянно вниз айда.
 
Он, сошедший с рельсов, теперь летучий,
не удержат путами декабри,
никого не возит — ветрам попутчик,
что творит, не ведает. Я — внутри.
И слону в удаве никак не лучше,
за него в ответе Экзюпери
простодушный — в светлых мирах парит…
 
Для других мы жили. А нас просили? —
бесполезный самый избрали путь.
Зря трамвай трезвонил, мол, тили-тили —
осторожно, аннушки масло льют.
Но а я давила… любовью сильной —
убегали, чтобы передохнуть,
ускользала тоже — куда-нибудь.
 
Я — в трамвае. Грустно. Вдруг «крабли-пабли» —
в дирижабле новом, сошедшем в рейс,
полагаю — хуже на щётке-швабре
улетать от низменных лицедейств,
с высоты виднее, где те же грабли…
Нет, туда, где Маленький принц воскрес
жми, трамвайчик, времени нам — в обрез.
 
 
В беспилотном небе, что над Востоком,
кто-то видел странный воздушный шар,
кто-то — шляпу, з iншого тiльки боку.
— Господа, не звери, а ни шиша…
 
В настоящем холодно, одиноко —
укрывалась прошлым моя душа…
0
А-ля минор со всех сторон,
прикроют — штора и бетон…
Один прибор поставлен к ужину.
Не разглядеть в прорехе штор —
скребётся вор? чёрт знает что,
по подоконнику наружному.
 
Ошибся кто-то этажом,
а может, просто дождь пошёл,
разбуженный незимним климатом.
Неведомо, что за душой…
А что за шторой-паранджой? —
движением руки — откинута.
 
Из миллионов разных птиц
зачем, не ради любопытств,
ко мне явилась серо-сизая?
Не смей в окно стучаться, цыц,
и остриём глазёнок-спиц —
пророчеством беды пронизывать.
 
А если, с вестью ты благой —
и грусть уйдёт, и непокой,
— груу… гррууу… — кивает мне услужливо,
мол, вряд ли посланные Тьмой
небесной блещут синевой,
пурпурно-изумрудным кружевом.
 
И впрямь — мой голубь засиял,
и в каждом пёрышке накал
играл цветами побежалости.*
Зерно царапало металл.
Прекрасный гость всё ворковал.
Поешь, не улетай, пожалуйста.
 
 
Как благозвучен /если ждёшь/
в замочной скважине скребёж —
с войны вернулся голубь сизый мой!
А за окном январский дождь
смывал зазубрины у звёзд,
виденье Синей птицы слизывал.
 
 
 
 
 
 
* — Цвета побежалости возникают при окислении, в результате термической обработки металлов, сменяют друг друга, в типичной последовательности: …пурпурный, фиолетовый, синий.
 
 
0
В том краю, где все деревья были очень даже бо...
запускали птицу-змея с терриконовых горбов,
называя их каньоном, речкой Миссисипи — пруд,
— йехо! — знали все в районе — то апачи в бой идут.
 
Был кумиром Гойко Митич, не какой-то там Пьеро,
и соседский мальчик Митя разукрашивал перо,
что осталось от гусыни под Святое Рождество,
я сказала, мол, отныне я — жена, точнее — скво.
 
А когда наш пруд был выпит камышом ли, тростником,
временем ли ненасытным: прошлое — одним глотком,
я снялась с насеста будто, найденный «куриный бог»
не помог, и почему-то, удержать меня не смог.
Вот вспорхну, как юркий чижик — думала, гнездо совью
над землёй. В болотной жиже чем кудахтать — лучше: фью!
 
Где стрекозами колибри между пальмами снуют,
backyard аккуратно выбрит, дом — пронзительный уют.
Как из детства змей воздушный — кондор над моей душой.
Дмитрич на коне-игрушке скачет по земле чужой.
 
* backyard — задний двор
 
Ты растерян —
смотришь как я рисую
акварелью
мысль о грибном дожде,
поминаешь имя Господне всуе,
а за дверью вьюга ревёт беснуясь,
я не слышу — шлёпаю по воде.
 
Упиваясь собственным сумасбродством,
заливаю красками облака,
изумруд холодный — с кармином броским, *
так дороги наши сливались в росстань,
и чернело небо... по пустякам.
 
Называешь зря мой пейзаж ненастьем,
дождь грибной совсем не похож на дождь —
шаловлив и ласков, а луч глазастый
обернётся радугой в одночасье,
из льняного моря прольётся в рожь.
 
Ты в восторге —
смотришь как акварелью
я рисую «Мысль о грибном дожде»,
а льняное море шумит за дверью...
Просто очень хочется в это верить.
И сольются жизни,
четы́рёхме́рно —
наши мысли красками на холсте.
 
 
* — При смешивании красок зелёного и красного цвета получают — чёрный.