Стихи Елены Скачко (Полеви) — самые популярные.

Елена Скачко (Полеви) • 487 стихотворений
Читайте все стихи Елены Скачко (Полеви) онлайн.
Полное собрание стихотворений с комментариями и оценками.
ДАТА Все время
ЯНВ
ВЕФ
МАР
АПР
МАЙ
ИЮН
ИЮЛ
АВГ
СЕН
ОКТ
НОЯ
ДЕК
ПН
ВТ
СР
ЧТ
ПТ
СБ
ВС
ЖАНР Все
 
Не тишь, не тишина, а, мабуть, тиша*,
в которой ты, наверное, услышишь
слияние тонов и голосов
бегущих талых вод и росных капель,
порывистых ветров и крика цапель,
ржаного поля шелестящий штапель
и выстрел – оглушительный – в висок
шального времени, ушедшего в песок
наискосок
 
Не сутінки*, не суть, а майже* сутки,
не марши, не маршруты, не маршрутки
диктуют нам обыденность дорог,
невыбранный навязывают выбор,
свободу без свободы – ноу либер,
ну, разве что изменчивое «либо»,
и будь, как будет, если бог сберёг
от оползня, что путь наш пересёк
наискосок
 
Не колокол, не кол, а просто коло*,
в котором холод, солнце, снова холод,
цикорий, хвоя, заросли осок,
вороньи вопли и усмешки соек,
то бочки мёда, то остатки соли,
диезам проигравшие бемоли,
и лунный свет воздушен и высок,
а мысли ускользают между строк
наискосок
 
Не высь, не высота, а саме* вишня
ветвями небо выстирает, выжмет
и растревожит галок и сорок.
Дожди пройдут. На Пасху ли, Успенье
пропахшее прохладой и вареньем
родится снова ветреное время
и звонко, через старый водосток,
стечёт ручьями в замерший песок
наискосок…
 
тиша (укр) - тишина
сутінки (укр) - сумерки
мабуть (укр) – видимо
майже (укр) - почти
коло (укр) - круг
саме (укр) - именно
 
 
 
В растревоженных ветках сирени запутался вечер,
в лунном свете качаются тени домов и скворечен,
и зияет окно в прошлогоднюю сизую осень –
рассыпаются звёзды, как зёрна при позднем покосе,
и набросили мятлик холмы на покатые плечи…
В каждой капле росы лунный блик как алмазная крошка,
по пунктирам Медведиц гуляет трёхцветная кошка…
Кошке грустно одной, вот и тянется к звёздным медведям,
всех её желтоглазых котят разобрали соседи –
кто за пазуху взял, кто в карман, кто в витое лукошко…
Ночь игриво вплетает луну в антрацитовый локон.
Бренный мир состоит из огромных распахнутых окон:
из люпиновых свечек – в метёлки коварных амброзий,
из Медведиц – на землю,
из вёсен – в июль или осень,
из молчания – в слово,
из боли – в застольное «прозит!»
И поэтому людям и кошкам не так одиноко...
 
*Фото из Интернета
Лежать в траве до синего темна
и лето по крупицам вспоминать,
цепляясь за последние минуты,
дышать взахлёб сократовой цикутой
и засыпать, но нет – не умирать –
копить тепло в нестынущих сосудах,
покорно ждать утра
и верить в чудо,
что лето будет долгим, как зима…
Заката беспокойная кайма
зубцами гнётся, как кардиограмма,
и разрывает вену гулкий пульс,
и мир вокруг таинственен и пуст,
и первороден. Только вот адамов
так не хватает евам всех времён…
 
…а лето, словно сорванный лимон,
теряет солнце, тонус, аромат.
Порочность взгляда и господство мантр
теряет ночь,
а день – тестостерон…
И манит в сон.
 
Лежать в траве до синего темна
и лето вспоминать и поминать,
держа руками рухнувшую бездну,
любуясь, как небесные подвески
изысканного сорта хрусталя
бросают блики в реки и поля…
И хочется увидеть журавля –
кормить синиц давно не интересно, –
но не стрелять, конечно, не стрелять,
а лишь воскреснуть…
 
откуда-то внезапная метель
вломилась в город, разгоняя сырость.
по набережной, по проспекту Мира,
по паркам, по Татарке… кашемиром
ложится снег.
курносый спаниель
зубами клац! – он ловит белых мух –
пёс никогда ещё не видел снега.
он видел только тополиный пух,
за ним привольней, чем за палкой, бегать…
метель спешит,
и много-много снега
уже вокруг.
 
ложится снег на старую шинель
большой земли, окрепшей от свободы.
нежданная осенняя метель –
как будто преждевременные роды.
над городом, в глубинах небосвода –
такая бель…
 
а город сник, а город не готов,
хоть видел сотни/тысячи снегов,
но как же рано, как же это рано!
метель спешит – неряшливо и рвано
бинтует ветки, настилает наст,
срывает лепестки озябших астр,
шуршит сухой листвой и целлофаном.
 
зима так вероломно ворвалась,
воинственно – пронзительно и нагло,
выветривая запах спелых яблок…
 
а завтра – очевидно – будет грязь
и горькие рябиновые капли.
 

Гений

06.12.2020
Вот стул. Вот стол, придвинутый к стене,
алоэ и драцена на окне,
торшер столетний с треснувшим плафоном,
печатная машинка на столе,
продавленного кресла гобелен
не выбелило время…
Монотонно
здесь гаснут дни. Здесь не на что глазеть –
провинциальный маленький музей
забытого негромкого поэта.
Когда-то басни, оды и сонеты
писал он для райцентровских газет
и водку пил по праздникам с главредом.
Здесь всё под счёт, здесь экономят свет,
в окно скребётся розовый ранет,
по чердаку гоняет ветер тайны.
На самом деле, тайн в помине нет –
ну, разве что малиновки фальцет
в густом саду. И воздух иванчайный…
Но, что ни утро, скомканно дыша,
укутанная в пепельную шаль,
в любую стынь бредет сюда старуха.
Поблёкшая, как моль, от долгих лет,
кривая, как засохший бересклет,
живущая ещё по воле духа…
Приносит тряпки – полирует стол.
Вот календарь, ещё один листок
срывает по старинке. Куцый веник
макает в воду – не поднять бы пыль –
гоняет пауков из полутени,
горбато опираясь на костыль.
Потом пьёт чай с кизиловым вареньем,
перебирает ворохи газет
и свято верит, если есть музей,
то муж её был гений…
 
* В качестве иллюстрации картина Анны Сушарник "На пастбище"
В старой Калиновке часто идут дожди.
Мокнет смородина, корчатся в лужах жёлуди.
В тусклые окна, отвыкшие от гардин,
Смотрятся липы и клёны – сусальным золотом.
Зимы здесь неуёмные. Снегопад
В прошлом году повалил все заборы покатом.
Скупо дымится единственная труба,
Только дрова сырые и щели – проку-то?
Роет дорожку к погребу дед Антон,
Сторож, почти столетний, покоя здешнего.
Там есть картошка, сало и самогон –
Что ещё нужно для счастья простого грешника?
Встретит один, под радио, Новый год –
Выпьет, всплакнёт, закусит. Уснёт калачиком.
Только б весны дождаться. Невпроворот
Дел будет разных.
И радость – вернутся дачники…
 
В новой Калиновке – синь черепичных крыш,
Шпилями башенок небо в куски расколото.
Дремлют газоны. И вымерз давно спорыш.
Туи и пихты. И нет никакого золота.
Воздух шашлычный, охапками фейерверк,
Музыка громче ветра, и звёзды – в крошево.
Здесь торжествует нынешний сытый век,
И наплевать ему на осколки прошлого…
 
В старой Калиновке снег до небес лежит,
А за околицей – вывезли снег камазами.
В дачах заброшенных медленно тает жизнь.
В новых – красиво, солнечно.
И пластмассово…
 
*В качестве иллюстрации картина Леонида Баранова
 
наши мамы рожали нас вопреки
дефицитам, раздорам, холодным войнам,
от случайных мужчин и мужей достойных,
наши папы – солдаты и моряки,
литераторы, слесари, рыбаки,
молодые, не очень и старики,
кто-то жив, а иным – спокойно…
 
наши мамы рожали нас по любви
или просто петляя от одиночеств, –
без дворянских корней, а порой без отчеств…
кто-то очень любил, кто-то делал вид,
кто-то драму играл, кто-то водевиль,
кто-то верил, а кто-то душой кривил,
кто-то головы всем морочил
 
у меня папа лётчик был – фронтовик,
у тебя в документах – прочерк
 
впрочем, нам это было всё нипочем:
мир принцесс и царевичей канул в вечность,
нас учили что равенство – человечно,
я была активисткой, ты трубачом –
пионеры, взращенные ильичом, –
мы по школе ходили – к плечу плечо,
а потом шли – за руки – к речке
 
мы болтали под ивами – для души,
ты хотел быть, как папа мой, офицером,
я мечтала о славе, кино, премьерах…
а потом ты ушёл и сказал «пиши»,
на границе погиб, я осталась жить,
вышла замуж (а дети-то хороши!),
но рассвет без тебя стал серым
 
а теперь говорят мне - труби отбой,
ведь эпоха была убога…
только я до макушки полна тобой,
переплавилась, стала твоей трубой,
а вот голоса нет – только хрип и боль,
и просить не умею бога
 
 
 
лифт застрял между этажами, открыл дрожащие двери,
на табло загорелось: в депо
 
удивляюсь, но прыгаю, ударяя ступни о бетонный пол,
ну да ладно, не в первый раз мне бо...
в этой жизни,
но открытым дверям лучше верить –
не всегда они так бескорыстны,
куда чаще приходится их ломать...
 
по нескончаемым коридорам
выбегаю на парковку и – твою ж мать! –
не вижу своего старого фольксвагена bora,
потому что я здесь никогда не была –
утром я вошла в этот офисный центр совсем в другом городе,
а вышла на сивой окраине Лондона,
готическая мгла
захватила тесное пространство,
и тёмный канал ёлочно пахнет джином,
вдоль берега ходят миссис и мистер Джонс или Смит,
а мне, чёрт возьми,
не нужно никакого Лондона,
а нужно на свою заправку и станцию,
на свою серую и странную,
разграбленную родину –
там у меня всё:
дети, работа, муж, зимняя резина,
собаки, шкатулка с бижу, туфли для танцев,
шуба и запасное колесо!
 
отчаянно ищу свою машину,
закалённую колдобинами и лужами,
(где в бардачке лежит моё нетабельное оружие),
с левым рулём,
с пробоиной на бампере,
похожей на ранение в висок...
 
разгоняюсь, лечу над башней,
с откуда-то взявшейся нагрудной камерой,
цепляю подолом стрелки биг-бена,
но мне не страшно,
кровь уже давно застыла в венах,
превратившись в смородиновый кисель,
и можно планировать, висеть,
смело смотреть вниз,
тем более – рядом небо,
откуда отчётливо слышится : бэби,
только не проснись,
пока не почувствуешь под ногами твердь...
впрочем, не дрейфь,
всё, что с нами происходит, – это просто жизнь,
даже если смерть
У бога неприёмный день…
 
Мольбы твои оттолкнулись от облаков,
отлетели от них, как бадминтонный волан,
рассыпались вдребезги
и опали тёплым солёным дождем.
Гигантская капля ползла по щеке,
ты склонила набок голову, чтобы поймать ее треугольником рта,
но она тянула за собой других – гуськом и поодиночке,
они текли, толкаясь,
пока стало не хватать дыхания.
Это не слёзы, это волчьи ягоды – прозрела ты,
увидев в зеркале лужи чернильные губы.
Их – ягод– нынче урожай, они повсюду, вдоль дорожки к дому,
в клювах опавших птиц, в корзинах загорелых дачников,
даже на старой калине за двором, которую сажала бабушка…
 
Ты бежишь к толстой поселковой фельдшерице,
зная, что она ничем не сможет помочь,
потому что никто и никогда не помогал ей.
Тётка в мятой косынке слушает тебя без чувств,
и ты видишь волчьи ягоды в её глазах,
ей не понять, как можно глотать чернила, соль и горечь
из-за какой-то, мать её так любви, –
где вы видели эту любовь под небом,
застиранным до дыр допотопным порошком «Новость»?
Под халатом, застиранным как небо,
саднит кровоподтёк на её плече,
а кожу изнутри трёт узел сломанного год назад ребра, –
он набухает и ноет на волчью непогоду.
Она помнит вчерашний вечер, детей по углам, кошку,
сбежавшую через форточку,
корявый кулак, летящий ей в лицо с раскатистым «тварь…»
Ты знаешь, – она не поможет,
как и бог, у которого нет неприёмных дней,
но есть очередь в целую вселенную из таких, как ты,
наевшихся волчьих ягод.
Она не поможет,
потому что не верит ни в любовь, мать её так,
ни в анальгин, - единственное, что есть в здешней аптечке,
ни в подлую перерожденку – бабушкину калину.
Она не поверит, но…
 
Фельдшерица резко вскакивает со стула,
вскидывает сто раз вывихнутую руку,
достает из шкафа недомытую мензурку:
– Беги скорее, принеси мне ягод с твоей калины.
Настойку сделаю...
А я пока вызову тебе из города скорую –
ты должна жить, слышишь?
И черенок, не забудь черенок!
Мы посадим с тобой целый сад калин,
на которых вырастут волчьи ягоды.
 
И, когда очередь станет меньше,
бог обязательно примет нас…
 
Шёл трамвай по кругу.
Возле парка –
на конечной – скупо отдыхал.
Ждал, пока грудастая Тамарка
выпьет чай с мелиссовой заваркой,
наблюдал, как дуб макушкой шаркал,
Разгребая облачный завал.
 
Слушал, как Тамарка, между прочим,
разговор вела сама с собой,
обижалась, что забыла дочка –
третий год ни строчки, ни звоночка…
Думала, не взять ли ей в рассрочку
телефон – гламурный, голубой.
 
А чего? Хотя бы фотки делать
прямо здесь – такая красота!
Сочные кленовые омелы
прячут дупла, прячут хватких белок,
и голубка, розовая с белым,
учит желторотика летать.
 
А ещё на новый, на гламурный,
может, дочка как-то позвонит...
Мало ли какие шуры-муры
у девчонки? Сложная натура.
Но не дура. Главное, не дура.
Голова! Работает в НИИ.
 
Хорошо-то как! Но надо ехать,
собрались уже – начнут орать.
Всё спешат, как белка за орехом,
жизнь под стук колес несётся эхом…
И бубнит Тамарка: «Ехал Грека…»,
вспоминая чью-то перемать.
 
весна приходит незаметно –
сироп кленовый бродит в ветках,
лоснится хвойная кора…
во двор выходишь тихим утром,
а мимо мчится Васькин скутер,
на зиму спрятанный в сарай.
 
соседский Том с подбитой мордой
ступает по забору гордо,
как лучший в мире акробат,
инстинкт зовёт его на подвиг –
ему сейчас и вискас пофиг,
кошачье сердце, как набат,
 
тревожно бьётся: на осине
сидит соперник – рыжий Финик,
а это значит – драке быть.
и быть котятам – чёрно-белым,
трёхцветным, серым – что поделать? –
разнообразие борьбы…
 
жена Василия тётьМаня
спешит в сельмаг за семенами –
моркови, щавлика, бобов.
весна приходит солнцепадом,
грозой, усами винограда…
 
а разве много людям надо –
от колыбелей до гробов?
 
тётьМаня ждёт с войны Алёшку,
он любит борщ такой, чтоб ложка
стояла в пряной густоте,
ещё – рыбачить на плотине,
ходить за полдником в малинник,
и чтоб драчливый рыжий Финик
под утро впрыгивал в постель.

А я иду…

14.04.2021
 
– Тань, выходи!
Акациевый двор.
В балконных рамах паруса из штор –
зелёных, красных, в ромбики, в полоску.
Копчёный ветер жёстко, как расчёской,
укладывает тополь на пробор,
не умолкает воробьиный спор
и бой за просо.
– Танюха, выйдешь? Мы идём за клуб,
там Юркин брат приехал из Прилук –
он жарит шашлыки на всех. Скорее!
И в кедах по проросшему пырею
бежим мы к самобранному столу,
в карманах хлеб и сладкий синий лук,
а солнце греет –
льняное.
Не апрельское ничуть.
– Танюх, пропустишь, – издали кричу
и щурюсь от полуденного глянца.
– Мне в музыкалку, а потом на танцы, –
Танюха чуть не плачет по мячу,
с которым я расхристанно лечу
в пространство.
В эфире всё спокойно. Нет войны.
«И глохну я от этой тишины…» –
по радио опять «Рабочий полдень».
А где-то дрель висок и стену долбит,
перебивая шорохи весны,
и тени неприкаянно длинны,
а звуки долги.
Окно закрылось. Танька не придёт,
опять мне от ворот да поворот.
На лавочке сидит, накинув китель,
Танюхин дед, большой любитель выпить, –
он трезв, на удивление, побрит.
– Тревожно что-то, – тихо говорит, –
иди домой, сынок… А вы не врите, –
и жёлтым пальцем облаку грозит.
И я иду. Я по уши в грязи –
откуда столько пыли – прямо липнет?
За клуб иду.
Конец апреля.
Припять.
 
*фото из интернета. Припять до аварии

И снова...

17.03.2020
Я знаю, что ты мое солнечное сплетение,
две трети моего неспокойного сердца и половина мозга…
Я верю, что не всё ещё потеряно, что никогда не поздно
развести в камине огонь и согреться,
положив голову на твои колени…
Бог создал
нас вместе, в общей счастливой рубахе,
в окоёме,
в пределах одной вселенной,
чтобы не было лиха и страха – ничего кроме
добровольно-взаимного плена.
Чтобы осенью ходить в четыре ноги по рыжим упругим листьям,
в самые темные дни, Боже убереги, в два голоса тихо молиться,
скулы сжимая от боли.
Играть в четыре руки все великие мелодии мира,
переставив местами ноты, ключи, бемоли,
бекары, диезы,
переписав партитуры, перевернув клавиры…
Чтобы не бояться упасть, когда будем идти по лезвию,
а потом к подошвам друг друга прикладывать подорожник
и радоваться, что час этот прожит.
А потом, как в сказке, в один и тот же сакральный день,
может, вечером, может утром,
может, в полдень, когда очередная странная тень
набредёт на чей-то витой плетень,
и наступит безвременный сумрак ¬
не важно… Главное, чтобы сочной была осока, а роса терпка,
чтобы где-то у горизонта парил сокол, пробивая дорогу сквозь облака,
уйти туда, куда уходят по сроку, а возвращаются через века…
И снова искать того, кому вручишь две трети своего неспокойного сердца,
о ком в окаянные дни будет ныть солнечное сплетение,
кто будет с тобой топтать выцветшую сухую траву
вечерами осенними,
А по утрам варить кофе с солью и каенским перцем.
И надеяться, вглядываясь в чужие черты,
что это ты…
???
14
Иногда я боюсь за свой хрупкий разум,
как красавица – за яичную гладь лица:
стоит найти морщинку под глазом – конец света, пора умирать.
Я тоже вижу усталость в глазах болотных, доставшихся мне от отца,
и чёлку, в которую за год добавилась щепотка нестолового серебра,
руки без маникюра, потому что лень сходить к мастеру,
шею, давно потерявшую тонус, –
и тонут
мои страхи ночные в рассеянном свете,
когда утро приступает к работе ластиком…
За стеной в домино или мафию играют дети,
в кресле спит кошка,
у кресла собака –
все вроде по порядку и по графику –
но снова под истончённую временем кожу
вползает полоска страха…
 
Вот смотрела вчера на дождь и думала, а не выйти ли мне во двор,
минуя прихожую,
коридор,
через кухонное окно – раз и сразу,
но очнулась: не по-божьи,
не иначе, попутал чёрт, замутил разум.
 
Я смотрела в окно, как в зеркало,
и казалось, что капли не на стекле, а на бледных щеках,
а асфальт был, как мокрый противень.
Этажерками
виделись мне небоскребы напротив,
к ним невольно тянулась рука,
чтобы взять цветной флажок с третьей полки,
а на самом деле – простыню с чужого балкона.
И лист пятипалый, рваный и волглый,
прилип к моей серебристой чёлке,
а вовсе не к створке оконной.
И туман поднимался плешивый и едкий, как смог от тлеющих шин…
Осень тоже, как красивая женщина, боится морщин:
уже пару недель ходит чахлой, простуженной, сонной
и готовится впасть в ступор.
А мне некогда, столько всего намечено,
например, детей накормить супом,
а зверьё – куриной печенью,
мужа дождаться вечером,
и, проглотив очередное «прости, опоздал»,
оторванную пуговицу молча пришить
на рубашку, источающую отвратительный сандал,
замять скандал –
неохота разбираться в возне мышиной.
 
Жизнь – никогда не спящий вокзал,
и для того, чтобы ехать дальше и жить,
всегда есть тысяча две причины…