Стихи Артура Кулакова — самые популярные.

Артур Кулаков • 89 стихотворений
Читайте все стихи Артура Кулакова онлайн.
Полное собрание стихотворений с комментариями и оценками.
ДАТА Все время
ЯНВ
ВЕФ
МАР
АПР
МАЙ
ИЮН
ИЮЛ
АВГ
СЕН
ОКТ
НОЯ
ДЕК
ПН
ВТ
СР
ЧТ
ПТ
СБ
ВС
ЖАНР Все
Дождливый вечер курит подмокший табак заката.
От низкого осеннего неба меня отделяет лишь тонкая кожа зонта.
Я гуляю по задворкам чужого мира,
по привычке называя эту околицу своей родиной.
Но что мне делать, если я люблю её?
 
Если бы я знал, что такое любовь
и в какой угол души она сиротливо забилась,
я бы сел рядом с нею на корточки
и спросил её прямо:
«Что тебе от меня нужно?»
 
Любопытно, что бы она ответила?
Или промолчала, смущённо улыбаясь?
Или попросила у меня воды?
«Какой воды?»
«Воды жизни».
«Что же это такое?»
Она бы погладила меня по голове,
как маленького ребёнка:
«Откуда тебе знать воду жизни,
если ты не знаешь,
что такое жизнь?»
 
И она была бы права...
 
Кто я такой,
чтобы рассуждать о любви и жизни?
Никакой я не мудрый старик,
а всего лишь испуганный мальчик,
притулившийся на обочине темноты.
 
Я - разучившийся летать ангел,
испачканный взорами праведных судей.
 
Когда-то я любил одного человека -
теперь же люблю одну деревню.
А что если это одна и та же любовь,
которая из последних сил
хватается за пожухлые травы,
за голые ветви,
за мокрые волосы дождливого вечера,
за строчки моих стихов?
0
Что ж ты, ветер, мокрой своей улыбкой
не в губы целуешь меня, а в лоб?
Значит, ты больше не любишь старого поэта?
Или собрался меня хоронить?
Даже твоя соседка луна
льёт на меня не седину печали,
а холодный хрусталь насмешки.
 
Неужели, ветер, ты плачешь?
Да брось, дружище!
Я ещё в состоянии тебя приласкать
и потрепать за ухом,
как в ту блаженную пору...
 
А помнишь, ветер, как бледный мальчик
оживлял на ладони снежные звёзды?
Нет, ты ошибаешься, ветер,
не свет это был, а точно снег!
Дело-то было зимой,
вернее, на самой кромке счастья...
 
Да, похоже, время пробежало по кругу
и снова свело нас с тобою.
Точно такая же ночь.
Такие же тряпки облаков,
протирающие столешницу луны.
А завтра - первое марта.
А потом - либо жизнь, либо смерть,
в зависимости от настроения Бога
или от его новой задумки...
Для чего ему нищий старик,
этот ссохшийся сгусток молчания,
к которому не подобрать живительной рифмы?
 
А помнишь, как я шептал тебе стихи
о своей первой настоящей боли?
Ты слушал меня,
поглаживая мне озябшие колени,
а твои внимательные глаза
помогали мне не плакать.
Тогда ты впервые поцеловал меня в губы.
Я облизнул их -
и они оказались солёными.
Ты ещё сказал мне,
что это не я заплакал,
а мои стихи,
которые не выдержали одиночества
и решили всё рассказать тишине,
той, что уместилась на моей ладони,
где дрожала каплями растаявшего лунного света.
Помню, как ты слизал её,
и я вздохнул с облегчением,
и моя первая настоящая боль
впервые мне улыбнулась.
0
Ты был так близко,
и даже не верилось,
что радость окончится фантомными болями.
 
Ты был солнцем,
влетевшим в мою печаль
и разбившим зеркало ночи
на тысячу сладких рассветов.
 
Ты был огнём,
ты облизывал моё одиночество
до тех пор, пока оно не вспыхнуло
песнями, горящими на устах, -
и тогда я познал вкус извергающейся из тебя религии.
 
Ты был плетью молний,
хлеставшей по лицу мою любовь
всякий раз, как за тобой закрывалась дверь,
а твои удаляющиеся шаги сотрясали земной шар
отзвуками равнодушного грома.
 
А потом ты стал тлеющим угольком
под пеплом умирающей страсти.
 
А потом мне стало холодно и темно.
 
Ты так долго уходил от меня,
что не только погас,
но и на ощупь не отличался от могильной плиты.
 
И тогда, в жутком безмолвии,
я понял, что поздно роптать
и нет уже смысла молиться.
И вера моя в тебя превратилась в змею,
что скользила у меня между пальцами,
как только я хотел осенить себя знаком бессмертия.
 
Увы, нет в этом теле и намёка на вечность,
как нет в этой тьме никого,
кто подсказал бы мне,
в какой части вселенной
искать мне ушедшую радость.
 
И всё же остались во мне отблески твоих глаз,
а на скорбных моих губах
ещё мерцает вкус родникового счастья.
 
О, да! Мне по-прежнему не страшна темнота!
Она лежит у моих ног,
разбитая твоим солнцем.
И я знаю, я вижу сквозь слёзы,
что луна ничуть не светлее сердца,
обглоданного любовью.
 
Твоя религия ещё звучит в моей немоте,
и я по-прежнему верю, что ты где-то рядом,
просто не можешь уже кричать.
 
Ты здесь!
Я касаюсь тебя, когда трогаю камни,
воду, траву и ложащийся на мои цветы снег.
 
И я слышу твои слова,
которых больше не понимаю,
и не могу отличить твой голос
от шёпота ветра.
 
Ты жив, как и прежде,
как и всегда!
Ты тёмен, как бормотание ручья,
ты тих, как рождение песни,
ты далёк, как первая радость,
та, что на смертном одре
будет последним моим воспоминанием.
Мир ползёт мимо жалкого мальчика,
прижимающего к груди утреннее солнце.
Он уже знает, что такое отвергнутая любовь,
и он строит ей дом из наивных своих стихов.
Никто не сказал ему,
что жизнь может быть неприступной, как скала,
а на неё могут взлетать только птицы.
И он пытается изобразить её маленьким камешком,
он поднимает с дороги этот кусочек планеты,
который, пригревшись на его ладони,
начинает плакать слезами весны.
И мальчик понимает, что это осколок зимы
и, чтобы его растопить, нужно тепло человека.
 
Это великое открытие заставляет его задуматься:
а проклюнется ли фиалка
из камешка, упавшего в душу?
Но он не может ответить на этот трудный вопрос,
потому что для правильных ответов
нужны булыжники высоких мыслей,
которые намного тяжелей его маленькой земли,
населённой весенними бабочками,
листопадами и первыми снежинками.
 
Он ещё ничего не знает о тяжести взрослых душ.
Его маленькое сердце не для великих мудростей.
 
Иногда он просыпается ночью
и долго не может вернуться к снам,
потерявшим его и, наверное, ищущим
по всей волшебной стране.
Но ему не до них:
он вглядывается в ночь,
и ему становится страшно и сладко,
как бывает, когда сильно-сильно
раскачаешься на качелях.
Ему неизвестно, что такое ночь,
но он видит её и слышит.
Он боится её, но она ему нравится,
даже если за окном нет луны,
лучшего существа после мамы.
Мальчик просто глядит на ночь,
и к нему начинают слетаться слова,
простые слова,
но они так хотят быть стихами!
А сердце,
чтобы стало немного светлее,
высекает из темноты
живые звёзды неожиданных мыслей.
 
И вот появляются первые строки,
и тонкими берёзовыми ветвями склоняются к мальчику,
и нежными пальцами обвивают его невесомое тело,
и поднимают всё выше и выше,
над родительским домом,
над школой,
над навязчивой суетою,
кричащей ему вслед своё грозное «ты должен»,
и несут его туда, где нет ничего, кроме поэзии,
на коленях которой пригрелась его маленькая любовь.
0
Мой мир - музей одиночества,
увешанный портретами никому не нужных душ,
то есть не прошедших искусственного отбора,
отброшенных эволюцией на обочину светлой дороги.
 
Есть в этом музее библиотека,
но попасть в неё может лишь тот,
кто откроет замок сострадания
ключом, отлитым из искренних слёз.
В этой комнате над свитком реки дремлет лес.
Он так долго читает текучую правду воды,
что забыл значение слов.
Они для него просто бабочки, кузнечики и стрекозы.
 
Есть в этой библиотеке книга,
страницы которой боятся осуждающих глаз.
Её строки - пальцы вечернего света.
На ветвях её тишины гнездятся молчаливые мысли,
а по земле расстилается красота,
не помнящая ни родства своего, ни создателя.
 
Знаешь ли ты, что тишина - это мать забвения?
Осмотрись - и увидишь вселенную, лишённую слов!
Вот незабудки - осколки вчерашнего неба.
Лужайка облитая иван-чаем -
зеркало давних закатов и рассветов.
А ромашковая поляна,
трепеща белыми ресницами,
пытается припомнить меня.
Мир - художник с короткой памятью,
и поэтому я здесь чужой,
а значит, никто,
всего лишь неудачный портрет неизвестного.
 
Вот почему я пишу эти строки:
Каждая буква – глаз,
ищущий радости в цветочке пастушьей сумки.
Каждая строчка - рука,
вытягивающая из кокона луны драгоценные нити печали.
Каждое стихотворение - ворон,
в глазах которого прячется ночь,
а в сердце - желание стать наконец лебедем,
белым, как волосы Бога,
и вспомнить родной язык,
ведь именно на нём написана непонятная, но светлая фраза:
«Будьте как дети».
0

Тишина

13.05.2021
Как я люблю безмолвие осени!
Тишина и есть её поэзия,
настоящая,
не бросающая камни мыслей
в тёмные колодцы вздохов.
Тишина и есть моя смиренная родина,
хозяйка моей уютной печали.
Она не исполняет танец с саблями,
размахивая блестящими рифмами,
не целится из лука остроумия
стрелой иронии в сердце истины,
не сетует на равнодушие любимого человека,
не декламирует надрывно свой патриотизм,
не спорит с одиночеством -
она не делает ничего звучного и великого,
но и не молчит.
Она учит меня быть тише тумана.
 
Сегодня мне показалось,
что я начал постигать эту науку.
Я сидел берегу озера
и пытался заглянуть в его глубину.
Никому ещё это не удавалось,
никому из произносящих красивые речи,
ведь Создатель тишины - и сам Тишина,
и только настоящий молчальник
способен проникнуть в тайны безмолвного бытия.
Вот и мне показалось,
что я стал безмятежною рыбой
в море неизреченной мудрости.
Сейчас подплыву я к Богу,
который рыбачит на мелководье Иордана,
и стану его добычей,
лучшим его трофеем,
и он научит меня быть поэтом,
пишущим тишину,
и раскрывать свободные чувства,
не заставляя их глядеть сквозь решётки строк
на улетающих журавлей...
 
И тут я проснулся,
и рассеялся туман безмолвия,
и душа моя пугливою веткой
качнулась под тяжестью слова,
маленького слова «я», -
и посыпались яблоки образов
в подол громкоголосой Музе...
 
Увы, я тоже из тех несчастных,
чья душа может проникать в песню,
лишь разодрав пелену тишины.
0
Луна не отменяет ночи,
а делает её ещё глубже.
Я это знаю,
потому что однажды в лунную ночь
побывал в том лесу...
 
Я шёл к озеру
наполнить сердце луной,
разлитой по его зеркалу.
Я шёл через лес,
я углубился в его полуночный сон,
тщетно стараясь не потревожить его
поступью человека,
с трудом несущего душу,
придавленную грузом пятидесяти пяти лет.
 
Промелькнула чья-то пугливая тень.
Хрустнула ветка,
и я встрепенулся -
мне показалось, что в руках тишины
сломалась дирижёрская палочка.
Всего один нечаянный звук -
и в моё сердце влетел ворон безотчётной тревоги.
 
А если это был ангел?
Поскользнувшись на глади небес,
он упал на мою землю -
и хрустнуло его крыло.
И ему ничего другого не оставалось,
как только войти в мою грудь,
в тёплую берлогу одинокого голоса.
Не потому ли мне стало так горько и страшно?
 
Я бы ушёл прочь от ночи,
явившейся на звёздный карнавал
в посмертной маске луны,
но я стоял
очарованный какофонией темноты.
 
И вдруг я понял тоску деревьев:
как страшно быть неподвижным,
когда хочется убежать
и спрятаться от кошмара,
но, увы, можно только упасть,
обнажив умирающие корни.
 
Мне кажется, я понял и ангела,
плачущего в моём сердце:
кто он такой без крыльев?
Обычный человек,
разучившийся летать.
 
Сколько же страхов блуждает в ночном лесу!
Покрытые адскою сажей,
слепые,
длиннорукие,
нелепые существа,
они сами боятся друг друга.
И только я понимаю,
насколько они смешны
и насколько несчастны...
 
Наконец я не выдерживаю
и бегу прочь от ожившего мрака,
а вслед мне несутся вздохи,
и всхлипы, и просьбы о помощи,
а раненый ангел в сердце моём
плачет всё громче и громче...
А я ничего не могу поделать,
я никому не могу помочь,
я всего лишь бескрылая любовь,
я вообще не из этого мира,
и вообще меня ещё нет...
0
Господи,
далёкий мой Боже!
Даже если ты не совсем мой
или совсем чужой
и не привык тратить слова на таких, как я,
прошу тебя, ответь, почему
нет у меня ни крова, ни родины?
За какие грехи ты отнял у меня всё,
кроме цыганской тоски?
 
Я не вижу себя,
но откуда-то мне известно,
что я нагая душа,
летающая над суетою мира
в поисках живого тела,
уютного, тёплого тела.
 
Разодрать бы в клочья измятую книгу жизни,
главу за главой,
и сжечь её,
и хотя бы на миг
увидеть огонь -
подобие твоего солнца.
 
Как же горько жить в стороне,
вдалеке,
вне суеты,
вне чужих болей и радостей,
быть внешним и лишним,
быть просто ветром,
просто голой,
голодной душою,
а значит, блуждать в потёмках,
спотыкаясь о камни разума,
о корни сердца,
впившегося в землю!
 
Отдохнуть бы мне от себя!
 
Уснуть бы в том шалаше,
что притаился на опушке осени.
Уснуть приблудной собакой,
прижавшись к ногам бродяги...
0

Чей я

17.05.2021
Чьё солнце трепещет в моей груди?
Чьё сердце восходит над спящим лесом?
Чей ветер спрятал свои песни в моём дыхании?
Чья незримая любовь теребит мои седые волосы?
 
Я не знаю, чья ты, земля,
составляющая половину моей души.
Другую же половину занимает любопытство,
донимающее меня простодушным своим шёпотом:
«Что там, за гранью слов и религий?»
 
Чьи эти корни,
вырванные из сердца родины
и превратившиеся в ноги?
А руки,
это же обрубки лучей,
исходящие от пленённого солнца
и ещё не совсем потерявшие подобие крыльев!
 
И чей этот сгусток ночного тумана,
добрый волшебник,
изливающий из меня океаны блаженства?
 
Кто отдал мне два родника печали,
которые сквозь красоту одиночества
глядят: не идёт ли путник, мучимый жаждой?
 
Кто оставил мне в наследство две пещеры,
куда охотно влетают голоса поющей вселенной,
чтобы остаться во мне навсегда?
 
И многим другим наделил меня Некто.
Нет, я не животное -
я жилище беспокойных чудес!
 
Чем дольше остаюсь я в себе,
в этом чудесном мире
под ласковым небом кожи,
тем чаще удивляюсь:
чья она, эта тёмная материя,
стремящаяся к свету?
Кто поделился со мною частицей своего космоса?
Кто сказал мне: будь таким же, как я,
не безвольным зеркалом моих желаний,
а страстным воплощением моего счастья?
Если на увядающих ветвях твоей надежды
вьёт гнездо чёрная птица боли,
это всего лишь повод вспомнить о жизни, -
так сказал мне один мудрец.
 
О какой жизни говорил он?
О той, не моей,
вскормившей моё сознание молоком лжи,
что вытекала их глазниц умирающей эпохи,
плачущей на могилах пасынков?
 
Или он намекнул о старике,
который потратил свои лучшие годы
на то, что растил в своём садике яблоню,
и теперь тянет к её плодам обессилевшие руки,
но не может дотянуться и до листьев?
 
О, я совсем ничего не знаю!
Мой мозг - это совесть,
изрезанная лабиринтом вины.
Моё сердце - губка с Голгофы,
пропитанная уксусом прошлого.
 
Эй, сердце, слышишь ли ты голос разума?
Ответь мне, что же такое моя жизнь?
Молчишь...
Ну, что ж, я понимаю тебя,
обезумевший молоток судьи.
На то ты и сердце,
чтобы биться головой о стены мрака.
Ни на что ты уже не годишься...
А ведь я ещё помню,
как превращалась в дым
любовь на твоих обожжённых ладонях...
 
Нет, я тебя не виню, маятник прошедшего времени.
Ты продолжаешь делать то, что умеешь.
Как знать, может быть, не зря
ты простукиваешь кирпичи безмолвия,
надеясь услышать с той стороны
ответ неведомого друга.
 
Что ж, продолжай стучаться -
авось, проломишь дыру
в мутном стекле моего одиночества.
Повезёт - просочишься
сквозь игольное ушко блаженства.
 
И всё же о чём говорил философ,
глядя, как с ветвей моей старости
падают последние мысли о солнце?
 
А вдруг он приоткрыл мне тайну растений, детей и ангелов -
всех тех, кто в поисках тепла и света
тянется к небу,
то есть растёт и летает?
 
А я?
О Боже,
неужели нет во мне жизни -
той субстанции, о которой я должен вспомнить?
Или есть, но она просто устала
спотыкаться о мои настырные сомнения?
Ох, уж мне эти сомнения!
Они с ходу отвергают все веры и атеизмы!
И лишь изредка,
на детских улыбках,
находят отблески истины.
 
Вот так, на ладонях старухи,
когда-то звавшейся моей жизнью,
дрожит, сыплясь сквозь пальцы, горстка земли,
и это вся её родина.
Что ей до небес и до Бога?
Она ищет тропку,
по которой ушли от неё -
весна за весной -
призраки счастья.
Она мечтает взглянуть напоследок
на пересохший родник:
когда-то она бросила в него монетку радости.
 
Мне жалко тебя, сгорбленная красота!
Не хочу знаться с тобою,
свобода, изуродованная на дыбе времени!
Уходи в поисках ржавой луны.
Возможно, и найдёшь зелёный обол,
который когда-то был солнечным зайчиком.
 
Как же мне больно думать о жизни!
О, моё сердце,
как страшно в твоей темнице!
А вдруг за той, последней, дверью,
в которую ты так долго и упорно билось,
нет ничего, кроме скучающей по тебе пустоты?
 
Как же темно в этом дремучем лесу,
где заблудилась моя надежда на вечность,
где дряхлая память плюётся дёгтем
в беззащитный мёд моих снов и песен.
 
Ну конечно, я помню,
и не умом, а болью!
Я всё ещё помню,
как доверчивому ребёнку
этот справедливый мир ампутировал крылья.
 
О какой ещё жизни я должен вспомнить,
мудрец?
0
Любовь чиста и потому прозрачна.
Любовь - невидимка.
Значит, слепы и поэт, и философ?
 
Сквозь тернии забот, времён года и могильных крестов
петляют тропки, ведущие к одиночеству.
Иногда я останавливаюсь на точке пересечения двух судеб:
моей и того, кто прошёл здесь раньше
или ещё не добрёл до меня,
стою в этом центре Вселенной,
надеясь на чудо встречи с человеком.
Торчу гвоздём посередине ножниц,
разрезающих время на две пустоты -
на прошедшее и сказочное...
 
Пустота, беременная звуками и тенями,
та, которую какой-то циник назвал судьбою,
неужели она бесконечна?
 
Значит, я только семечко,
брошенное в её холодный песок
Сеятелем, вышедшим сеять слово?
 
Так вот почему я поэт!
Я вырос из слова твоего, Сеятель!
В тяжёлом колосе моего сердца
нет ничего, кроме слов,
вылетающих из меня стихами
и звенящих в колоколе пустоты...
 
Итак, я родился по воле того, кого не видно
и о ком бесполезно спорить.
Я появился внезапно,
как безумная мысль,
как улыбка на лице плачущего ребёнка,
и моя тень коснулась своей земли -
и с тех пор я не помню ничего,
даже Бога.
Ведь его справедливость так далеко,
а его милость так высока,
что мне страшно думать об этом...
 
О Боже, как же страшно верить в тебя!
 
Говорят, где-то там, в глубинах ночи,
родился мой ангел.
Сколько раз снились мне его грустные глаза!
Я знаю, что он стремится ко мне, ведь он мой!
Он всё ближе и ближе.
Но пустота коварна,
в ней нет расстояний,
в ней есть только бесконечность,
вот почему мой ангел всё ещё слишком далёк от моего одиночества.
Как же трудно ему пронзать небо!
Как больно ему падать ко мне,
царапаясь о космическую пыль,
об атомы вязкой материи!
 
Не я совершаю подвиг, приближаясь к нему -
это он летит спасти меня от пустоты!
Кто же вынет из его крыльев занозы мстительных звёзд?
Кто смягчит его падение в мою бездну?
 
Как же мне жалко любящих!
Им больнее, чем равнодушным,
и я не могу этого изменить.
 
Нелегко нам на земле верить в полноту,
а прозрачное отличать от пустого.
 
Душа, ты осколок далёкого неба,
и поэтому ты так одинока.
0
Жил на свете цыган, был певцом он,
да таким, что души рыдали,
израненные его песнями.
 
Однажды арканом голоса
он поймал норовистый ветер
и подарил его,
присмиревшего жеребёнка,
самой печальной на свете
девочке большеглазой,
взял гитару, и тихо ушёл
куда-то в себя, в свою память,
и больше уже не вернулся.
 
(Все песни и все дороги
неизменно приводят к прошлому,
туда, где по-прежнему живы
сорванные цветы
и скомканные улыбки).
 
А девочка большеглазая,
не зная, куда он делся,
певец тот волшебный, что голосом
мог с месяца слизывать свет
и раздавать его щедро
сердцам, чьи костры угасли, -
затосковала, бедняжка,
и, дождавшись безлунной ночи,
оседлала послушный свой ветер,
и пустилась в далёкий путь
искать своего цыгана.
 
Не поэт ли назвал тишиною
песни цветов и мёртвых,
не художник ли ночь написал
задумчивым шёпотом листьев?
 
Не к губам ли певца умолкшего,
как к дверям потайным, прижимается
ухом всеслышащим месяц,
чтоб, как в раковине опустелой,
душу музыки различить?
 
Не таким ли и ты был, мальчик,
чутким и осторожным?
Ты замкнулся в уютном безмолвии,
чтоб своё там учуять сердце,
которое продолжает
биться во мне и - поверишь ли? -
всё ещё переполнено
песнями и любовью.
 
Тише, друзья! Вы слышите?
Летит норовистый ветер
по холмам сердец ваших вешних,
по бескрайним степям ваших душ,
высекая копытами искры
детских воспоминаний.
Несёт на себе он хрупкую
девочку большеглазую.
Спешит она вслед за тоскою
и не может понять, несчастная,
что дорога её бесконечна.
 
- Не видел ли ты цыгана,
чей голос красив, как ангел?
 
- Эх, девчушка с большими глазами,
поскорей уезжай отсюда,
ведь в наших краях улыбки
и песни запрещены.
 
- Не проходил ли цыган здесь,
пронзающий голосом сердце?
 
- О женщина, в чьих глазах -
ничего, кроме слёз отчаянья
(и где-то в их бурных волнах
затерялась лодчонка надежды),
зря вошла ты в страну эту мрачную:
здесь у нас монастырский траур
и молчанье уж тысячу лет.
 
- Не встречался ль цыган тебе грустный,
разбивающий голосом небо
на звезды, что падают в сердце
зёрнами сладкой тоски?
 
- Да, старушка с глазами такими
глубокими, что и небо,
и пейзажи моей ностальгии
не смогут заполнить их, -
я видел того цыгана!
И душу его я помню,
ведь был он мне лучшим другом.
С тех пор даже в полном безмолвии
мне чудятся дивные звуки...
Увы, тот цыган уже умер,
но, клянусь, его голос выбрал
для жизни сердце моё!
Я и сейчас слышу песню
о девочке большеглазой,
что летела верхом на ветре,
о женщине одинокой,
матерью так и не ставшей,
и о старухе, нашедшей
потерянный отзвук любви.
0
Стоны умирающей осени...
Ветер медными граблями сгребает ошмётки тепла.
Его движения размашисты и гневны,
его рыжие волосы путаются в ветвях берёз.
 
Прошу тебя, ветер, остановись!
Не терзай деревья,
не вырывай из их рук лоскутки мёртвой радости!
Лучше прислушайся к старику,
которому сегодня не до смеха и не до гнева.
 
Ответь мне, ветер,
чьё же сердце стучит в моей груди?
Я не узнаю его,
сегодня оно похоже на самозванца,
вторгшегося в чужую боль.
Оно отбивает ритмы половецких плясок,
забыв, что ещё вчера сжималось от страха и восторга
на могучих ладонях Лунной сонаты.
Оно рвётся куда-то вдаль,
где нет ни меня, ни привычной любви.
 
Во что превратилось ты, моё сердце!
Ты треснутый камень,
пообтесавший грани гордости от слишком долгого стука,
не ты ли когда-то блаженствовало в ручейке,
веря в то, что мягче тебя нет ничего среди губ и цветов?
А русло ручья казалось бесконечной змеёй,
чья голова давно позабыла, что есть у неё и хвост,
и не смогла бы ответить на вопрос ребёнка:
«Скажи, змейка, где у тебя начало, а где конец?»
 
Да, дорога казалась мне вечной,
и от этой иллюзии было так легко на душе!
Но сегодня я вышел на прогулку -
и слёзы вырвались из меня на свободу
и обрызгали губы доброй моей Музы,
решившей утешить меня поцелуем:
она так внимательна ко мне, старику...
 
И что же случилось, когда ты вышел из дома?
Да ничего особенного,
просто я увидел,
что от бесконечной дороги
осталась лишь эта тропка в саду.
Кривая и робкая,
она упёрлась в покосившийся забор,
за которым нет ничего,
что принесло бы мне облегчение,
и нет никого,
кто взял бы осколки моей вселенной
и склеил из них вазу
для цветов своей запоздалой любви.
 
Мне не нужно зеркало,
чтобы видеть,
во что способна превратиться красота.
 
Глубь морщин...
Это когтистый век расцарапал ребёнку лицо.
 
Прошли все сроки.
Истёк ультиматум,
объявленный мне богом счастья.
Осталась лишь эта осень,
терзаемая духом тревоги.
 
Я гляжу на свой маленький мир,
который с каждым вечером становится всё меньше,
и молюсь гаснущему небу.
И знаю, что моя молитва скорее превратится в стихи,
чем достигнет сердца небес,
той точки, где зарождается радость.
 
Я не хочу назад и боюсь идти вперёд.
Я вышел из дома надышаться умирающим светом.
А потом я всё же вернусь в темноту...
 
Только старость просит так по-детски
улыбок - у людей,
а у Бога - тишины.
0
Слова, живущие в этом теле,
именно живут,
а не просто занимают подобающее место,
как это делали бы столы, или стулья,
или книги, которых никто не читает.
 
Итак, слова, что живут в этом теле,
мои друзья и спасители,
мои судьи и защитники.
Они больше моего сердца
и намного старше души.
 
Они любят меня,
и мне это известно,
хоть они неохотно признаются в любви.
Они просто льнут к радости,
как дети, которым обещана вечность.
Но иногда им грустно,
и тогда они просятся ко мне в стихи.
 
О, мои слова очень чистоплотны,
они никогда не выйдут из сердца
и не подступят к горлу,
покуда не умоются в слезах.
 
А ещё они боятся высоты,
и упрямятся, и брыкаются,
если я заставляю их
подниматься по лестнице пафоса,
и в страхе жмутся по тёмным углам,
когда подкрадываются к ним суетливые мысли
в строгих костюмах великих идей
или в мантиях продажного человеколюбия,
чтобы усыновить их,
как будто нет у них Отца на небе
и Поэзии на земле.
0
Куда бы я ни шёл, меня настигает призрак,
сотканный из тонких нитей отвергнутой любви,
любви бывшего ребёнка, обманутого жизнью.
 
Он пытается меня утешать,
но его радость тяжела от слёз.
Его улыбка ржавой подковой тонет в моей печали.
Мы молча глядим друг на друга,
обмениваясь болью и надеждами на будущую жизнь.
Я всматриваюсь в его глаза
и вижу палые листья,
освещённые звёздочками лапчатки,
или фату танцующей вьюги,
или тучи, за которыми гонится ночь,
или голые деревья,
играющие в пляжный волейбол сдувшейся луною...
Чего только нет в этих глазах!
Но они так глубоки,
что солнце всегда где-то там, на дне,
жемчужина в раковине одиночества.
 
Он слишком стар, этот призрак.
Он глух к моим сказкам и песням.
Мне жалко его, ведь он мой друг,
такой же живой, как и я,
такой же мёртвый, как и моё детство.
Он мой неотвязный спутник,
мой двойник.
Он зеркало, отлитое из окаменевшего дождя
и покрытое серебром угасших звёзд.
 
Он моё далёкое будущее,
приблизившееся ко мне вплотную
и неотступно глядящее во тьму моего сердца.
А я его прошлое,
в котором ещё не увяла красота,
вот почему он меня любит.
 
Мы так близко друг к другу,
между нами - сантиметры сухой пустоты,
изредка омываемой моим состраданием.
 
Но нам не слиться в одну слезинку настоящего,
ведь мы оба подчинились времени,
и оно привело нас на кладбище желаний.
Мы стоим по разные стороны стекла,
как две обложки одной Библии,
не имеющие ничего общего с Богом,
а просто прикрывающие наготу вечности.
0
Деревья моего леса - руки, вскинутые к небу,
звенящие браслетами птичьих песен.
Солнце кружит в танце пьяную землю,
завёрнутую в фату весеннего ветра.
 
Я вышел на опушку, распахнувшую объятия утренним восторгам,
и уплываю в лодке блаженной своей наготы
по океану росы и радости
навстречу новым стихам.
 
Надо мною летит одинокий ангел
в плаще, похожем на смешное облако.
Пусть себе летит, суетливый сын негаснущего света!
Что мне до него, если я ему не нужен?
А если нужен -
почему он не приземлится на берегу моего леса?
Почему ослепительным лебедем не опустится на озеро моей души,
чтобы оно вспомнило о том, что красота - от Бога,
даже если она печальна и хрупка,
как крылышко мёртвой бабочки?
 
Будь я немного легче, я бы тоже улетел туда,
где в реку радуги вливаются ручейки разноцветных мечтаний,
где резвятся беспечные призраки,
чей смех пахнет лесной земляникой.
О, если бы здравый смысл зубами логики не отгрыз от спины моей крылья!
 
Может быть, развернуть свиток тоски по свободе,
на котором я пишу стихи, -
и пусть ветер раздувает этот парус
и несёт мою лодку в страну счастливых изгоев,
к распахнутым дверям непонятых песен,
к улыбкам бескрылых ангелов!
0
Что я найду в этой жизни,
бродя по ночной тропе размышлений?
Я вышел к берегу покоя,
к чаше, полной чёрного неба.
 
Я слышу соловьиную тоску,
что плещется в предрассветном тумане.
Я слышу, как озеро шепчет берегу:
«Умираю от лунной горечи!»
 
Я задумался над его словами -
и мне стало темно и грустно.
И я впомнил наше с тобою молчание.
Нам было что сказать друг другу,
но мы понимали так ясно,
как будто я был твоим отражением,
а ты - эхом моей боли,
что больше нам не сойтись
ни на одном перекрёстке...
И поэтому продолжали молчать.
 
Возможно, мы были правы,
боясь, что пустые слова
станут похоронным звоном
над погребаемой заживо любовью.
 
Я вспомнил, как углублялась тишина,
превращая мою пустыню в сухой колодец.
Теперь-то я знаю, что разлука - ловчая яма,
из которой не выбраться уже никогда...
Разве что ты протянешь мне руку...
Но и ты, наверно, живёшь в таком же колодце
и ждёшь, когда я приду спасать тебя.
Мы оба упали на дно молчания,
полагая, что так будет лучше,
что поодиночке легче летать.
 
Я вспомнил картину, нарисованную твоим отчаянием.
Тогда она казалась мне забавной.
На ней изображён мёртвый орёл,
который разбился о камень любимого сердца.
 
Я вспомнил...
 
Лишь луна не затянута темнотою совести
в глубинах моей молчащей души.
0