Стихи Nallindoliel — самые популярные.

Соприкасание людей, стыковка рук и губ, и взглядов,

от незагаданных страстей до мыслей, полных зрелых ядов, -

нас лбами сталкивает жизнь, сердцами, важными делами,

но сами тянемся ко лжи и боли ищем тоже сами.

 

Пуховой варежки мазок по оголенным нервам - терка;

горит под выстрелом висок, хотя всего-то на задворках -

в коробке памяти - нашлась шальная пуля поцелуя

и ржавой фальши муть и грязь зачем-то вновь и вновь волнуют.

 

Ментолом зимней суеты сквозит от чьих-то безразличий,

но их касания просты, посыл уныл и обезличен -

не обманись, не верь, не жди, держи дистанцию и слово.

И, словно медный гвоздь, в груди торчит иллюзия сурово.

 

Финифтью лести оплетя любые чувства и пороки,

любовь - жестокое дитя - творит стихи, витые строки:

но словно джутовая нить, саднят, зудят, свербят и колют,

когда связать-соединить не в силах сквозь приливы боли.

 

Чужие цели и мечты искрят чужим потоком тока,

звенят раскаяньем пустым; но греза есть иного толка -

неприкасаемым крылом мести чертоги небосвода...

И в том фатальность и надлом и абсолютная свобода.

 

Ничто вселенское - ничто, когда постичь его бессильны,

трясется судеб решето - и дух, и помыслы стерильны,

когда б отсеять бред и бед частицы крупного помола.

Пусть лучше безразличий след - пятном промасляным ментола.

 

Отгородись от суеты, от чьих-то встреч, прикосновений,

от бестолковой духоты, стань чище и проникновенней -

будь ближе к светлой пустоте, в которой нечего касаться.

Мы - просто краски на холсте,

стежки на вечном лоскуте,

свистульки из стручков акаций.

Дождливый одуванчиковый полдень

в июне сменит лютиковый зной;

пыльцой присыпан, словно жёлтой хной, -

дощатый тротуар уже не годен

для бойких или вкрадчивых шагов,

для острых каблуковых перестуков,

для встреч, разлук и прочих звучных звуков...

он в разнотравье утонуть готов -

сквозь хрупкость досок высится осот,

трухлявость свежей зеленью пронзая,

дыра, как рана, - старая, сквозная,

затянется щетинником вот-вот;

уходит вместе с прошлым в рыхлый грунт,

в сплетение корней и стеблей память -

здесь эхо поступи рассыплется, растает

в пунктире затихающих секунд;

так жизнь врастает - топот, шорох, гул -

в незыблемую вечность небосвода,

мы обретаем истину свободы,

негодность, феерический разгул,

мы просто быть для всех перестаём,

но остаёмся вписанными в землю -

я только этот вечный путь приемлю,

я жду свой полдень: зримый окоём

взойдет щетинником и солнечным теплом,

я лягу в зелень бренными костями -

чтоб ощутить, как нежными сетями

меня обнимут травы перед сном.

Я хочу быть кавалеристом, как мой отец,

я хочу украшать лошадиную гриву лентой,

я хочу хлебный мякиш и солнечный леденец,

я хочу... оставаться в веках золотой легендой.

 

Свод каморки так низок, так узок проем окна,

заколоченный намертво, чтоб ни луча, ни вздоха.

Это памяти слово? Обрывки чужого сна?

Это сердца набат, это мыслей переполохи.

 

Я хочу, я хочу... Но не ведаю ни о чем:

как лисица крадется по лунным полям в курятник,

как за ясные гульдены можно купить почет,

как торопит коня опоясанный саблей всадник.

 

Я хочу быть кавалеристом, как мой отец!

У меня есть собака - лохмата, бойка, клыкаста.

Я не вор, не притворщик, не самый искусный лжец,

я безумным кажусь лишь на вашем слепом контрасте:

 

здесь у вас процветание, лоск и богатый блеск.

Вам неведомы пытки изгнаний, скупых молчаний.

Так и метят кинжалами: ты-то куда полез?

Нет тебе золотых герцогинь и других Стефаний.

 

Я хочу быть кавалеристом! Возьмите в полк!

Бьет копытом лошадка и хлебные крошки лижет.

Я - ягненок покорный иль в шкуре овечьей волк?

Осуждайте, не верьте, но я и без вас унижен.

 

Дурно пахнет вода, сводит ступни поджатых ног,

оживает игрушечный конь деревянной масти.

Я бы стал, как отец, если б знать достоверно мог,

что лишился всего не велением отчей власти.

 

Что с вас взять, добродетели? Что вам еще отдать?

Деревянных лошадок поводья висят уныло.

Разольется под низкими сводами благодать,

дробно цокот рассыплется по половицам стылым.

1.

Ты знала слово, ты знала дело,

и воск лила, и читала масть;

луне, что в полночь свою поспела,

ты позволяла на стол упасть

медовым яблоком златобоким -

ножом катала по серебру.

Лечила сирых, лгала убогим -

любовь пророчила на ветру.

На землю падала троекратно,

молилась зверю таёжных чащ

и шла - униженная - обратно,

туман накинув, как белый плащ.

Не покорялась твоим заветам

лесных тропинок сквозная сеть,

и в пальцах ловких осенних веток

волос пылала живая медь.

2.

Из года в годы походкой статной

шагала, ведая мрак и свет,

на бурых листьях считала пятна,

жила по правде своих примет.

Твое богатство - тебе награда

(из тени прожитых лет оно):

от урагана до звездопада -

всему причину узнать дано.

3.

Но ты молчала, пока не спросят,

глядела грозно, нахмурив лоб.

Не к уваженью и в косах проседь,

не к уваженью и тяжесть стоп.

Рукой вершила и сушь, и стужу,

и лисьи души брала в заклад;

и голос тонок, и зуб жемчужен,

но плечи - долу, немолод взгляд...

4.

С опаской смотрит народ пугливый.

И матка робко ладонью "в горсть"

дитю глазенки прикроет. Льстиво

юлит при встрече нежданный гость:

мол, пособи мне, да сделай милость,

чтоб чин по чину и все тишком.

Ты зверю в чаще опять молилась,

но шла обратно своим путем.

Тому - советом, тому - травою

пытала хвори, судьбу ткала;

а ночи холод встречала воем,

припав к еловым седым стволам.

5.

Одни уходят, другие - следом...

Одни с крестами, другие - без.

Теперь с богами не та беседа,

теперь есть церковь, и рай, и бес.

И Коловрат твой, лучи теряя,

за горы катится, что клубок.

Но ты не веришь в красоты рая,

тебе не нужен распятый бог.

6.

Проклятой ведьмой за то, что знаешь,

за то, что ведаешь правды суть,

Тебя прозвали. Но твердь земная

под этим грузом не даст шагнуть,

не даст согнуться тебе в коленях:

ни просьб не будет, ни слез скупых.

Ведуньи сотнями поколений

вели по свету детей слепых,

душой незрячих - сквозь тьму и полночь,

да позабыто, что было встарь.

Крестом прельстился блажной родович,

забыт, заброшен лесной алтарь.

7.

Настало время уединиться...

ПриРода с радостью приняла

тебя - подбитую, словно птицу,

гнезда лишенную и крыла.

8.

Форзацем белым - снега в сугробах,

и лес прочитан, и понят зверь.

И хвоей кислой кормил на пробу

лешак - пособник да кум теперь.

9.

Болото хлюпает за окошком,

гнусит рассержено комарье.

Твоя избушка - "на курьих ножках"

и солнца ломоть - дверной проем.

Во мшистом бархате утопают

два пня разлапистых под избой:

как когти - корни на дивных сваях...

Яга-старуха, Яга-изгой.

Тобой пугают, тебя боятся -

живет предание старины.

А ты знак Лады творишь на пяльцах

и шлешь родовичам сказки-сны.

И мир приручен, и мир спокоен,

но... чу - вдруг скрипнет тихонько дверь!

За ней - вне звонниц и колоколен -

У ног ведуньи мурлычет зверь.

«Я полюбила твоё тайное присутствие, а теперь - люблю и тебя. Как ты выглядишь? Не ведаю. И мне кажется, ты лжёшь о себе не меньше, чем я – лгу о себе. Но воображение моё рисует твой образ – по мотивам мыслей, фраз и намеков. Я вижу тебя таким, каким ты, возможно, не являешься вовсе. Но прошу тебя сердечно, не открывай своих настоящих тайн. Оставайся загадкой! Ожидая твоего ответа на свои глупые вопросы, я думаю, каков ты будешь сегодня, мой человек-тень? Добр и щедр на милости? Или же одаришь парой сухих коротких фраз да исчезнешь снова во времени и пространстве? Это особая форма наслаждения – через боль, через ожидание, через призрачность догадок. Надо мною словно занесена твоя ладонь, и я всякий раз не знаю, чего ождать – удара или дружеской ласки. Будь ты ближе, будь ты знаком и жив – из плоти и костей – будь ты осязаем, я любила бы тебя меньше и не столь неистово. Но ты – призрак, напитанный дыханием прошлых эпох. Ты – голос ушедших столетий, пыльная картина, затёртый выцветший гобелен, паутинная карта на потолке. Здесь и сейчас я люблю тебя! Забываясь, падаю к твоим ногам, смиренно склоняю голову перед твоим гением, перед твоей ясной душой. Будь же ты из плоти и костей, я боялась бы тебя втрое больше! Втрое больше боялась бы себя пред тобой – своей нелепости, принадлежности ко времени упадка и пошлости. В моём воображении ты непорочен и светел, хоть и облачён в непроглядную тьму. И цинизм твой – мне отрада, ибо чувствую его искренность. И мрак твой – всего лишь иллюзия, вызов мне: «разгляжу ли в полосках гниющих бинтов рану, открывающую живое, горячее сердце?» Каждый раз, слыша трепет твоих вен у виска, я словно чувствую белизну твоей кожи. И дыхание твоё даёт мне силы жить и быть собой».

Доктор Сэригайл внимательно посмотрел на Агнес поверх маленьких очков.

- Кто твой возлюбленный, дитя? О ком ты говоришь?

- Мистер Шэдоу - бесцветным голосом ответила Агнес из гипнотического забытья.

Веки её, опушённые белёсыми ресницам, дрожали, но дыхание оставалось ровным и глубоким.

- Мистер Тень, - снова заговорила Агнес минуту спустя, - он приходит ко мне, говорит со мной, бережёт меня.

Миссис Дипсикс, прижав к губам платок, тихонько осеняла крестом - то себя, то окна, то дочь, лежащую на горке подушек.

- Одержимая…

- Я попрошу вас, миссис Дипсикс! - Доктор сердито глянул на женщину. Брови его поднялись вверх, а очки съехали на самый кончик носа, - Воздержитесь от комментариев.

- И не подумаю! – в отчаянии миссис Дипсикс всплеснула руками и разрыдалась. – Когда добрый Бог забрал глаза моего дитя, вы просили смирения. Но сейчас сам дьявол хочет похитить её чистую душу! И я не хочу смиренно ждать!

- Что же вы предлагаете, дорогая? – В голосе доктора Сэригайла теперь звучали утешающие нотки.

- Ах, я не знаю, не знаю! Должно же быть хоть что-то! Хоть что-то…

В эту ночь миссис Дипсикс, стоя на коленях у своей кровати, яростно молилась, требуя у Бога и душу, и зрение юной Агнес. Звёзды не боги, но миссис Дипсикс смотрела прямо на них, шептала – им…

Звезды снисходительно улыбнулись, когда крупный бурый мотылёк слетел с оконной рамы и принялся порхать по комнатушке, освещенной десятком толстых – самых дорогих – церковных свечей. Он метался под потолком, вился над кроватью задремавшей девушки. Когда он трепещущим крылом задел её высокий бледный лоб, девушка открыла блёкло-голубые глаза и улыбнулась:

- Ты здесь...

Луна вползает в комнатную глушь,

серебряным измазав подоконник.

Что, добрый друг, застыл в немом поклоне

за занавеской в сумрачном углу?

Луна горит, как будто горяча,

как будто плавит полночь над тобою.

Пусть отблески лицо твоё откроют

на кончике дрожащего луча,

когда пройдёт сиюминутный страх,

когда сжиматься стены перестанут...

Я встану бессловесным истуканом

у кромки белоснежного листа.

Ты выйдешь осторожно из угла,

расправив складки древнего ханбока.

И в этот самый миг не одиноки -

ни я у края, ни ночная мгла.

Заплачет тушь под музыку пера,

в твоей руке моя рука забьётся,

как птичка божья под лучами солнца,

как искра в жадном пламени костра.

Веди меня по Млечному пути,

шагов пунктиры звёздам раздавая.

"Саранханын!" - от края и до края

моей рукой пылающей черти...

Луна сгорит и будет жалко тлеть.

И ты отступишь прочь туманной былью.

И только строки мудрого хангыля

останутся на выжженом столе.

Ночь настигает внезапно, швыряя в звёзды .

Звёзд слишком мало - как будто кто взял взаймы.

Мир мельтешеньем снежиночным избороздан,

выкрашен в белый траур больной зимы.

Тени картонных домов накрывает вихрем,

жёлтых окошек блестяшки едва видать!

На черепице фигурчатой станет рыхло

снова и снова, опять и опять. И опять...

То ли фольга, то ли шарики пенопласта -

в свете фонарика сразу не разглядишь.

Лишь остролиста листочек блестит атласно,

в мире сферическом есть только это "лишь".

Вихрь замрёт под минорный мотив Пьерпонта,

вихрь - как и прежде - уснёт на твоём плече,

чтобы осыпаться зыбко до горизонта..

Жаль, горизонт - только ёлочка да качель.

Стой неподвижно, внимай одиноким звёздам,

в снежной глазурной корке нежна душа...

Для волшебства тебя кто-то великий создал -

тот, кто в ладонях вертит твой снежный шар.

Первый день снегопада, отмеченный смертью рябин:

бурых веток клубки и безжизненных листьев останки,

покрываются сахаром ягод кровавые ранки...

Словно в масло густое вонзая небес мастихин,

 

пишет полдень мазками прозрачных и снежных тонов,

растворяет подтёки асфальтовых луж индевелых,

еле зримой штриховкой наносит дрожащие стрелы -

птичьи крылья, антенны и плач одичалых домов.

 

Слепок чьей-то души - снеговик, подпоясанный жухлой травой,

обнимает еловыми ручками новую осень,

на рябиновых зубках горят без-ответов-вопросы,

те, что мы задавали когда-то с тобой:

 

Что нам ягоды сок, если белым его заметет?

Что нам добрые сны, если мы их читать не умеем?

Мы становимся старше, сильнее, мудрее и... злее.

 

Потому что сегодняшний сказочный снег

завтра - будничный скомканный лёд.

Комната ширится: угол четвёртый, пятый...

На паутине завис светлячок распятый,

лапки вплетаются в призрачный гобелен.

Окна-иллюзии звоны калёных стекол

в небо вонзают. И небо исходит соком

и поливает замшевый суккулент.

Вот он, зажатый в шершавой горсти горшечной,

не-умирающий, в дзен погруженный вечно,

благословленный мерцанием светлячка.

Целится мягкими сизыми волосками,

корни вплетает в дешёвые марблс-камни,

в нити души - гобеленового клочка.

Нет, не рапсодия, не георгин, не ирис...

Мы не такие, какими мы уродились -

стань кем угодно: цвети, засыхай, боли,

пой, отдавай - по клочку - ледяную душу,

не-умирай, оставайся живым и лучшим

даже посмертно в шершавой горсти земли.

Комната ширится, прочь отступают стены...

Все мы сегодня отчаянно суккулентны,

корни сплетаем до мягких волос-седин.

В небе горит ледяной светлячок планеты -

дзеном серебряным, песней, во тьму отпетой -

вечно сияющий парсов бессмертный сын.

 

 

 

 

У меня не такие волосы,

ночь в них сумрак не заплетала.

На киса́х не орнамент – полосы,

нет ни белого в них, ни алого.

Я не помню богов по имени,

рыбьим жиром не мажу идолов.

В кровь бежит молоко из вымени…

Вы мне душу чужую выдали,

сладкой щукой меня привадили,

накормили позёмой досыта.

Отражаюсь в озёрной глади ли,

или песни тяну гундосые –

словно мир наизнанку вывернут,

брешут лайки, к руке не ластятся.

И молчит, отвернувшись, матушка –

бессловесная соучастница.

И ремни в узлах – не по-вашему,

и дрова не лежат в поленнице.

Зверобой за удачу вчерашнюю

мне сулил-обещал, что женится.

Нет!

Уйду в города, где зарево,

где на каждом столбе– по месяцу,

не по-вашему разговаривать –

речь не глиной таёжной месится.

Научусь выплетать узорами

песни дальних краёв неведомых.

 

Нынче пахнет туман озёрами,

нынче тропы молчат запретные.

Только луны грохочут бубнами!

В белых стенах и жизнь по-новому…

На плите котелок обугленный,

в тесто сыплю кору сосновую.

Как непривычен серый сплин дорог

в канве обледенелых тротуаров,

как серых веток перекрест муаров,

как грязен снег, как город хмур и строг.

Но ты сожмёшь в холодном кулаке

мою почти мифическую руку,

и пульс ответит бойким перестуком,

и серость растворится в сквозняке.

 

Шагаю до чердачного окна,

отсчитывая марши по ступеням -

здесь гаснут диски мартовских затмений,

здесь в объектив нацелилась весна.

Здесь я держу в обветренной руке

твою ладонь - сквозь километров серость -

и чувствую тепло.

Мне так хотелось

петь сквозняком на птичьем языке.

Куда бы ты ни шёл - со мною пой,

услышь мой зов затейливых мелодий.

И пусть в зените солнце колобродит,

пусть бродит коло над твоей весной.

Сталь приручил и заставил дрожать камертоном

на непокорном, мятежном, остывшем ветру.

Здесь, у подножья разбитого вдребезги трона,

псы завывают да каркают злые вороны -

хриплые гимны поют для тебя поутру.

Множились ратные подвиги.

Враг, отступая,

проклял твой дом, проклял небо над миром твоим.

Всё, что осталось, - унылая свора, не стая,

боль в подреберье.

Ты, горькую кровь утирая,

дышишь свободой, но в ней растворяется дым.

"Воины смотрят вперёд, - повторяешь упрямо. -

Воины только вперёд без оглядки идут".

Стены и рвы, непролазные топи и ямы,

круглые спины согретых кострами курганов -

всё позади, всё забылось, осталось в бреду.

Не обернёшься, не бросишь прощальные комья

серой земли - на остывшие в пепле шаги.

Не обернёшься от страха, что вынужден помнить,

как бесполезна, на вечные веки никчёмна

жизни монета,

разменянная на пустяки.

Мой сумрак молчания и созерцания дней

закончится вскоре - как полночь не длится бескрайно;

сотрутся границы, сорвутся покровы теней,

откроются истины, станут прозрачными тайны.

Как пёс у парадной точь-в-точь, в ожиданьи замрёт

минутная стрелка, шагнуть в новый век не решаясь.

Но как ни упрямься, всему наступает черёд -

и вспыхнет заря; и мечта неизмерно большая

войдёт в тишину и заполнит пространство собой,

толкнёт за порог, в полутемень дрожащих ступеней,

в морозное утро отправит на встречу с судьбой,

заставив очнуться и стать и мудрей, и степенней.

Декабрьским рассветом ворвётся снежиночья рать,

в притихших сугробах пути вдоль берёз белогривы -

всё ближе и ближе, и я осознаю: пора...

И стрелка шагнёт, чтобы век обозначить счастливый.

Останется только принять, словно выдохнуть вон

из лёгких, из мыслей и сердца сомнений крупицы.

Замрёт в ожидании белый тревожный перрон,

над миром беспечным гудок в синий воздух вонзится.

Степь напомнит тебе о забытом былом,

словно сажей и пеплом, подернутся злом

неуемные мысли и памяти бред.

Где безмолвствует степь, ничего больше нет.

Время выгнется стеблем тугим на излом.

Если так рассудить, то тебе повезло -

ты остался собой, ты не предал себя.

Только травы степные смиренно скорбят,

обнимая колени, пыльцой облепив.

И несется над миром тревожный мотив...

Здесь чешуйками шишек усыпан твой след,

да колючками хвои, да смолкой сосновой;

сколько прожито лет, сколько видано бед,

только нет ни страницы в истории новой:

ты застрял на границе добра или зла,

заблудившийся древень ушедшей эпохи;

не любовь, а тоска, не роса, а зола,

растворяется прошлое в горестном вздохе.

Было - ушлый кочевник пришел на порог,

не стреножив коня, саблей солнце кромсая.

Не успел затрубить твой воинственный рог,

по команде не кинулась верная стая.

И взметнулся пожар, словно солнечный зной,

красным блеском сверкал - то ли кровь, то ли пламя, -

словно путь твой итожа проклятый земной,

вспоминая прелюдию каждого шрама.

Точно так же когда-то ты жег и рубил,

рассекал и карал или миловал рьяно

тех, кто встав на колени без слез и без сил,

отдавался на суд твой кроваво-багряный...

Лен сминался колючей и ломкой волной,

полыхали костры, словно факелы гнева,

разливая огонь ненасытной волной.

И невольницей стала твоя королева.

Возвращается все - что судьба ни дает:

и добро, и презренье, и смерть, и добыча.

У всего есть цена, и всему есть учет.

Как бы ни был коварен, хитер и двуличен,

разве важно, какие печали и цели влекли,

как скрутились судьбы бесполезные нити?

Не прозрел на роду, так прозреешь вдали,

пес войны, жалкий раб, а когда-то...

степи повелитель.

Листья, как веснушки, -

На щеках асфальта,

Лысые макушки

Старых тополей,

На стволах массивных,

Словно из базальта,

Иней лёг красиво -

Серебра белей.

 

А под каблуками

Лёд хрустит на лужах,

А над головами - 

Бездна синевы.

И щекочет ветер,

С тусклым небом дружный,

В полудрёмном свете

Заросли травы. 

 

И в перчатках пальцы

Мёрзнут с непривычки,

Сумерки - на пяльцах

С вышивкой теней.

День задует солнце,

Как большую спичку,

Вечер заискрится 

Звёздами огней

 

И сплетёт из веток

И раскинет невод,

Но в ячейках сеток

Маленький улов:

Облаков пригоршня

Да бока ранеток,

Да ничуть не больше -

Шёпотов и слов.

 

Тишина богата

Мыслями о вечном,

Отблески заката

Золотом пестрят...

Осень бесконечно

В том и виновата,

Что спешит беспечно

В стужу декабря.

 

(По мотивам романа Акиюки Носаки "Могила светлячков" и одноименного анимационного фильма режиссера Исао Такахаты. Музыка - саунд-трек к анимационному фильму )

 

Я оставил себе на память

пару маленьких красных гэта моей сестры.

Пока ее поглощало пламя,

пока пылали - у ног расползаясь - мои костры.

 

Я оставил себе на память

пару легких и ярких улыбок моей сестры.

Пока она продолжала смиренно таять,

пока сгорали - вместе с ней и со мной - миры.

 

Я оставил себе на память

пару мятных конфет-карамелек моей сестры.

Пока я глядел, как огонь продолжает ранить -

и сестра после смерти принимала его дары.

 

Я оставил себе на память

светлячков из крошечной склянки моей сестры.

Пока я от боли и горя скрипел зубами,

пока оставался жив - до времени, до поры...

 

Я оставил себе на память

память о том, что война способна без пуль убить.

Жду, когда же сестра меня наконец поманит,

И я уйду, перестав хранить

красные гэта, улыбки моей сестры, карамельки-конфеты и умерших светлячков...

 

~~~~~~~~~~~~~

Гэ'та - японские деревянные сандалии

(из цикла "Одари ны силой")

 

Брат мой, где ты? Поля о тебе молчат,

бесконечные волны пшеничных колосьев

укрывают в туманах слепых волчат

на пороге небес, где цепочками - пёсьи

следы.

Я иду перелесками стылых дней,

я веду за собою Перу́нову стаю;

а земля подо мной всё жирней, черней,

да распластана миру - босая, пустая.

Где ты?

Мне железные посохи трут ладонь,

а железные хле́бы глодать - не осилить.

Мне водой питьевою - болота вонь...

Как бы ветры вернуться меня ни просили,

иду.

Брат мой, где ты? Вода о тебе молчит,

сумрак древний полынью и вереском дышит.

Здесь русалочьи слёзы журчат в ночи,

здесь косматые ветки - зелёною крышей

пруду.

Плеском робким встречает волна звезду,

растворяет в глубинах лучистые зёрна;

а русалки подарков богатых ждут,

пряча рыбьи повадки под мельничный жёрнов,

поют.

Хороводы водить да плести венки -

не с руки! Отпусти меня, водное племя!

И осо́т не пригнётся - шаги легки,

и полощется в листьях чужи́нское имя -

Баюн.

Брат мой, где ты? Молчит о тебе заря,

и небесные дали немы предо мною.

Путь заветный проложен неужто зря?

Поутру́ наречённая нынче иною,

лечу.

Птицей Си́рин кружусь и тебя зову,

перья солнцами вешними падают долу.

Клювом дёргаю ветрову тетиву;

да ловлю, прижимаю неистовый холод

к плечу.

Горизонт - коновязь, диких туч табун:

крутобокие, звонкие - вертят хвостами.

И гуляет меж ними шальной Баюн,

кормит мёдом, росой и чудны́ми цветами -

огнём.

Здесь он сказки узо́рит на пяльцах снов,

вышивает то алым, то смертью, то синим.

Белой тенью - умытый на сто снегов -

ты ладонями греешь серебряный иней

при нём.

Брат мой, что же кричит о тебе молва?

Заманил волшебством чародей-пересмешник!

Белой стала до срока и голова;

осеняешь Перу́на крестом поспешно.

Окстись!

Брат мой, прокляты дни! И отныне ты

и не брат мне вовеки... А старец пришлый.

Пусть у ног полыхают огнём цветы,

раз такая нам долюшка злая вышла.

Прости.

Сердце моё отбивает минорный такт...

Смех мелодичен и повод в руке шершав -

Джон, белый рыцарь, отправился на закат

по бездорожью, по сладкой истоме трав.

Сердце заходится в горькой истоме дней:

алые ягоды - шёлковый путь иглы.

Доблестный рыцарь в душе - искуситель-змей,

речи лукавые - лютики да полынь.

Сок земляники режет сухой язык,

лист земляничный изрезал края дорог.

Джон, белый рыцарь, чертогов небес достиг,

там, на полях, предначертан ему итог.

Фата-моргана - искрится в полёте даль.

Я забываю твой голос, пресветлый Джон.

В небе моём виноточит чужой грааль -

грезится дух земляничный в вине святом.

Не отрываясь, пью за последний вдох!

Горек осадок - стрихнинная память жива.

Пусть навсегда вместо ягод рыжеет мох!

Что теперь стоят дела твои да слова...

Свечи в костёлах горят о тебе одном!

Счастья искать ли? Оно - это ты и есть.

Ус земляничный тянешь ко мне сквозь сон...

Ты не в походе!

Ты рядом со мной.

Ты здесь.

내 창문에

 

나의 창 저 깨끗한 연못,

저 고정 된 천국의 투영.

내 창문에 달이 떠 있습니다,

나는 밤이 유령 같은 그물로 달을 붙잡는 것을 보았다.

달은 배에 창백한 비늘이있는 물고기입니다.

내가 기회가 있다면, 나는 달에 말하고 싶다...

그녕에게 나의 세상이 둔하고 회색이라고 말해주고 싶다.

내 창문이 하늘에 비친다.

밤은 나를 붙잡았다: 나도 그래 유령 같은 네트워크에 빠졌다.

 

Моё окно - прозрачный водоём,

застывшая проекция небесная.

Колышется и мучается в нём

опутанная призрачными лесками

Луна.

Мерцает брюхо рыбины-луны.

И если б только мог, то я сказал бы ей:

мой мир так безучастен и уныл

и в небе открывается проекцией

окна.

И я плыву сквозь сон и тишину,

и мучаюсь, и вздрагиваю в сумерках -

так манит ночь к серебряному дну,

и призрачная сеть в дрожащих зуммерах

видна.