Стихи Роми

людская жизнь - как таинство влечений;

комедианты, лицедеи и плуты,

не каждый в пьесе «маленький злой гений»,

на философии помешаны «шуты»...

глаза

закрыть,

укрыться бы во мраке,

но кто сказал,

Мими из последних сил боролась с усталостью. Нужно было двигаться, но бесконечные блуждания по лабиринту пещеры изнурили её. Она то и дело впадала в забытьё, но, придя в себя, вновь пускалась на поиски выхода. Порой она, уподобившись ужу, ползла по тесному извилистому проходу. Вдруг забрезжила светлая точка. Она боялась поверить своим глазам: выход или мираж? Ещё усилие – и Мими очутилась в большом каменном гроте с водопадом: поток стекал по белоснежному скату, а в гуще водяной струи высился причудливый сталактит, напоминающий гигантское дерево. «Боже, почему Ты вновь привёл меня к этому водопаду?! Смилуйся!— взмолилась она, затем дотронулась до кармашка с пузырьком белладонны и иронично добавила. – Один глоток, и ты свободна от всех и всего, bella donna!» Мими прислушалась, отзовётся ли эхо. Но ответом был ровный плеск воды, монотонность которого нарушался несмолкаемым в её голове вкрадчивым голоском Бьянки: «Ты же хотел, чтоб твоя благоверная уехала, и мы смогли бы насладиться друг другом?! У нас своя страсть, а у неё – своя, которая, дай бог, поглотит твою bella donna целиком! Компания станет твоей, а ты – моим! Bella donna – ну и прозвище! Что только в голове у этой чучундры?! Как можно думать о кладе и пещерах, когда такое сокровище рядом, Дино?!» После этих слов она жадно прильнула к губам её мужа в страстном поцелуе. Эта «милая» сценка между молоденькой программисткой и её мужем, подсмотренная Мими из-за полуприкрытой двери кабинета, неотступно преследовала её всю дорогу к заветной пещере, к детской мечте, пропитанной романами Жюля Верна. Её не отвлекали даже шутки неугомонных друзей. «Одержимые дьяволом» называли их за глаза за жажду к приключениям. Перед спуском в пещеру их предупреждали: на глубине надо быть готовыми к любым неожиданностям. Там, наверху, где сияет солнце и зеленеет листва, эти слова вызывали дружный смех. И вот она одна, остальные исчезли в громадной пасти невидимого «минотавра», разбуженного их наглым вторжением в его обитель. «Бьянка, ведьма с разноцветными глазами, словно напророчила! – невольно подумала Мими. – Бессменный страж пещеры доберётся и до меня! Это дело времени!»

 

— Время на исходе, к полуночи поиски прекратят… — задумчиво произнёс Дино, вспоминая залитое слезами лицо Мими.

—И ты не потребуешь их возобновления, — завершила Бьянка. – Один Бог знает, правильно ли мы поступили?

Рассвет…Ветер жонглирует облаками, примеряющими малиновый наряд из первых касаний восходящего Солнца.

Помню, как бриз набегающими на берег волнами чертил нотный стан и клоками зелёной пены записывал мелодию…ту самую, когда ты в колыбельную для Золотой Звезды вплетал сумеречные ноты своей ночи…Ты называл меня своей «белой ночью». Белая ночь земного солнца… Твои глаза в тот миг были цвета песка в ладонях за минуту до заката…

Предрассветные сумерки уступают огненным лучам, осыпающим водную гладь блёстками. Влюблённые – Океан и Золотая Звезда – приветствуют друг друга, а я, заключённая закатом в лабиринт песчаного нотоносца, умоляю горизонт о свидании с моим солнцем – с Тобой…

«Пока здесь работает этот художник, не смейте приближаться к нему! Он одержим», — сказала настоятельница.

«Дьяволом?» — испугалась сестра Агата.

«Хуже! Женщинами!» — потупила взор настоятельница. Она стала усердно креститься и беззвучно, лишь шевеля губами, произносить молитвы .

Матушка-настоятельница грезила увидеть стены родного монастыря святой Маргариты расписанными на подобие соборам Флоренции, и, услышав приставку «фра» в имени порекомендованного художника, обрадовалась: «Фра Филиппо Липпи, значит, монах. Благодарю Тебя, Господи!» Но радость испарилась, когда она прочла письмо от кармелитов из монастыря дель Кармине, где монахи, отзываясь о брате Филиппо, предупреждали о его дурной склонности. Однако большой гонорар уже был выплачен, вздыхать и сокрушаться, сотрясая воздух раскаяниями, бесполезно, поэтому пришлось остеречь монахинь.

— Если судьба напишет нашу историю, то за её постановку не возьмётся ни один режиссёр. Из-за банальной прозаичности пьеса обречена на провал. И даже ваша гениальная игра не спасёт, мэтр, труппу забросают гнилыми помидорами! – без тени улыбки сказала Эллен.

— Мы перешли на «вы»? – раздражённо начал Юбер. – Странно слышать подобное от личного гримёра! Стоит выйти на улицу, как меня тут же обступают ради автографа, а ты мне в лицо такое?!

— Хочешь, отведу туда, где общаются жестами, как в театре пантомимы? – воодушевилась она.

Юбер иронично улыбнулся:

Что ненавистней: теорема «Время – лучший лекарь» или само время, застывшее на том миге, откуда прекращается отсчёт в будущее, а назад пути нет, потому как прожитое смешалось с песками вечности? Рассудок признаёт поражение, а сердце, наоборот, бьётся сильнее, заглушая другие звуки. Поначалу ничего не понятно, но потом с каждым стуком всё вокруг постепенно исчезает, и остаётся лишь мечта, разлетевшаяся на миллиарды осколков…

Однажды в вагоне поезда я нашла раскрытую книгу, перевёрнутую на столике обложкой вверх «Непридуманный роман». Желая отвлечься, чтобы не поглаживать обручальное кольцо и проклинать ползущее время, я углубилась в находку. В ней говорилось о девушке Лилиан, которая, попав в Лувр, заблудилась и в поисках выхода вдруг в одном из залов ощутила направленный на неё из дальнего угла взгляд. Обернувшись, она увидела обжигающие глаза, они будто смотрели ей в душу. Подойдя, Лилиан застыла перед старинным портретом незнакомого итальянца. Прошло время, и зимним вечером, вынырнув из молочного лондонского тумана, она снова увидела эти глаза… Так Этель Войнич встретила человека, которого полюбила на всю жизнь, – эмигранта Кравчинского. Слушая его, она прониклась идеями свободы и воспылала любовью к чуждой ей стране – России. Об этом в своей книге писала Энн Нилл, воспитанница Войнич, пытаясь убедить поклонников Артура, что в «Оводе» её наставница воспела не пламенного борца, а сокрушающую силу безмерной любви, когда со смертью любимого всё теряет свой смысл. Всю дорогу меня не покидало ощущение, что я читаю про себя, так же влюбившуюся в пронизывающий взор юноши на фото. Провидение свело нас зимой, он покорил меня добротой, наивностью; заразил любовью к Алжиру, каждый рассказ о стране преподнося как сказку.

Поезд прибыл, я сошла и… очутилась в объятиях любимого. Забирая книгу, я не подозревала, что через пару лет повторю судьбу Джим. Мой жених погиб, спасая людей из горящего здания в Тиарете. Мне казалось, мир погрузился во мрак. Умом я понимала – он любил людей до самозабвения, но сердце не смирялось. Я перечитала «Непридуманный роман» и осознала, что успокоить сердце смогу, поступив как Лилиан. Волонтёрство стало для меня образом жизни, как охота для тигров или мороз для белых медведей. Я помогаю людям, чтобы всегда чувствовать присутствие любимого с проницательным взглядом и пленяющей солнечной улыбкой…

Мрак наводил ужас на моих одноклассников. Одни считали его убежищем призраков, летающих ночью в поисках жертвы; другие - обиталищем гуманоидов, что уносили соней на планету, где не вставало солнце. Я же твердила, что не боюсь темноты, но напрасно. Им казалось, будто самая маленькая в классе храбрится, чтобы её не обзывали «мелкой». Желая проучить упрямицу, как-то зимой они заперли меня в тёмном классе. Но вот досада: пришедшая в школу няня потребовала отпереть дверь и нашла меня уснувшей за партой?!

— Почему не стучала? Мартышка, я стара уже, вдруг не смогла бы прийти, что тогда? – причитала няня.

— Папа нашёл бы меня, — пожала я плечами.

Няню осенило:

Ты мне оставил хризантемы

у изголовья, на окне;

каприз надоблачной богемы?

привет от осени весне?

— А у меня глаз-алмаз, ты же не из робких, правда? Придержи шаг, отважный, позволь девушке взглянуть на твою сильную ладонь. Если мои слова не понравятся, не заплатишь, — с обольстительной улыбкой цыганка взяла за руку проходящего мимо юношу.

— По-твоему, смелость заключается в том, чтобы принять своё будущее, которое сейчас ты мне обрисуешь во всех мыслимых и немыслимых тонах, Сяо? – усмехнулся молодой человек.

— Откуда тебе известно моё имя? – удивилась она.

— Ты – цыганка, вот и угадай! Или тебя наделили только умением расшифровывать предначертания судьбы? – съязвил юноша, пристально посмотрев ей в глаза.

я набросала старый дом

на ватмане карандашом

простым, без яркой акварели;

там сад из яблонь за окном

Мысли о тебе… Ты подтрунивал, что думать – вредная привычка, в шутку угрожая являться внезапно, как джин из лампы… Однажды я не опешила и спросила о желаниях, тогда ты повёл меня в маленький сад, где под одинокой сосной пряталась сложенная из вычурных камней невысокая горка, похожая на пирамиду императора. Прости, я не осилила китайский, на котором тебе нравилось читать и писать. В каждом иероглифе ты слышал мелодию, а я видела лабиринт, где хотелось вместе с тобой блуждать бесконечно. Когда я растерянно застыла перед начертанным на чёрных камнях белым знаком, ты улыбнулся и, укрыв меня в объятиях от ветра-проныры, прошептал: «Первый снег». Оказалось, во время первого снега на верхушке этой горки надо зажечь свечу, и если огонёк на ветру продержится дольше минуты, то сокровенное желание обязательно исполнится…

Идёт снег. Первый в этом году… Мысли о тебе приходят одна за другой, как слой за слоем ложится пушистое серебро на макушку сосны, гордо возвышающуюся в зелёном наряде. Но ты не появляешься…В Китае говорят, «у тающего снега нет запаха»…Судьба щедра на причуды: за одну ночь она осыпала мои блестящие каштановые волосы таким снегом, который никогда уже не растает, и с них не исчезнет твой любимый яблочный аромат…Пламя свечи горело больше положенного срока, значит, дыханием незримого ветра-бродяги ты вновь заплутаешь в моих волосах… Спасибо… Я больше ничего не прошу с тех пор, как тебя не стало…

 

... у чайной розы трепетный листок,

сверканье утренней росы,

в стихах и прозе чувственности слог

и абрис спрятанной слезы...

Ветер гуляет в ветвях.

Наша ёлка в белых облаках снова.

Как тогда,

снег падает крупными хлопьями

Пусть ангел я, а ты - сын Тьмы...

Давай представим, что с тобой

сбежали вместе из тюрьмы,

назло судьбе коварной, злой.

Do you remember? You told me, 'I'll never hurt you. I promise '.

But once upon a time you walked away and didn't let me follow you...and eternity didn't let you come back to me...

It's so hard for me... I'm still waiting for you...

Tu es ma vie... et mon éternité...

К чему поёшь, Смерть, дифирамбы,

испытывая каждый раз?

Твои "пленительные" гаммы

похуже лестных сильных фраз!

«Я пробиралась сквозь медленно плывущие навстречу нежные воздушные облака. По краям они были окаймлены розовато-оранжевым светом. Каждый раз, когда тёплое осеннее солнце играючи касалось их, облака начинали весело кататься на моём развевающемся ажурном шлейфе и оставляли на нём витиеватые едва заметные узоры. Мне некогда было обернуться, хотя очень хотелось посмотреть на художества воздушных непосед. Я так торопилась на свой первый бал, что сердце бешено колотилось в груди, то ли от боязни опоздать, то ли в предвкушении встречи с Алёшкой…

И вот вдали, наконец, выступили смутные очертания, походившие на контуры крыши. Я приблизилась. Это оказался белоснежный замок, фасад которого обвивали зелёные ветви густо разросшегося вблизи винограда. Свисающие гроздья с чёрными вперемешку с багровыми сочными виноградинами напоминали украшения на рождественской ёлке. У входа на пороге стоял и загадочно улыбался… папа…

— Папа?! – удивлённо произнесла я.

— Вот те на, Машка! У тебя такой вид, будто встретила призрака! – звонко рассмеялся папа и, шутливо пригрозив пальцем, добавил, — понимаю, что взрослой дочери не очень-то приятно приходить на бал в сопровождении отца, но я не виноват, меня привела сюда твоя мама.

День сдаётся на милость вечернего блика,

в Люксембургском саду воцаряется морок,

засыпает Париж под мелодию Грига,

и художник сидит, не закончив набросок.

...бумажная лодка любви

на синей картонной волне...

...пастели поблёкли, увы,

и тени сошлись на стене;

— Не страшно? – донеслось до меня. В окружающем мягком свете никого не было.

— Нет, спокойно, — произнёс я.

— Что-то не так? – многозначительно спросил голос.

— Здесь нет даже дуновения, а свет так устойчив, что о грозе можно лишь мечтать, — с досадой отметил я.

Потом, когда не буду рядом я с тобой,

и ты почувствуешь, как одинока,

считая гвозди, прочно вбитые судьбой

не в плоть, а в сердце - прямо и жестоко;

От настольной лампы падают круги

на слова - обрывки из воспоминаний;

уходя, сказал мне: "Записи сожги!

Дневники - убийцы, реверс смерти ранней!"

«Почему не подошёл?» – спросили вы непринуждённо, подписывая фото.

Я не смог вымолвить ни слова, околдованный нежностью в глазах напротив. Тогда из-под ваших пальцев струилась чарующая мелодия. Зал восхищённо замер, а я едва дышал от осознания, что вы играли только для меня. Не смея встревожить ваше ангельское отражение на зеркальном полу, совсем позабыл о владельцах «блестящих» сапог вермахта, топчущих ангелов за отказ броситься в бездну «падших»…

Я встретился с офицером Кемпфе у ворот настоящей преисподней. Они захлопнулись за ним…

Пятьдесят лет ваш Жан подходит к дверям Вечности, предъявляя фото земного ангела за роялем, но она ко мне неумолима: «В свидании отказано!»