Альбом  

А теперь вопрос к бедным и графоманам: вам самим не стыдно находится рядом с гением? Он пишет для вас, потеет, муки творчества испытывает, а вы его не пьедесталируете — позор вам, нищим духом! Да как вы посмели вообще и в частности — тьфу на вас всех! Преамбула закончена, а теперь амбула: Алишер, завязывай бухать, а то печень отвалится.

Пока я находилась в подвешенном состоянии в одном из местных конкурсов, размышлялось о разном, но больше всего – о психологии в различных её проявлениях: от клинической до социальной и возрастной. Моментами мысли заполняла феноменологическая психиатрия на пару с нейропсихологией – обстановка на сайте способствовала. И вот как раз в эти дни на глаза попалась история человека с уникальным психическим расстройством.

Лично мне страшно представить ощущения Дитера в тот момент, когда неведомый захватчик, оккупировавший его тело, заставил нагнуться над раковиной. Человеческий мозг – самый сложный и загадочный объект во Вселенной, наиболее изучаемая и в то же время неизученная область. Почему мозг начинает стареть после 20 лет? Отличается ли мозг гениев от мозга преступников? Восстанавливаются ли нервные клетки, и почему они массово гибнут у младенцев? Миллионы вопросов, на многие из которых учёным так и не удалось найти ответ. Наш мозг – как скрытый дирижер. А вы знали, что даже абстрактные понятия – «справедливость», «любовь», «будущее» – активируют зрительные зоны мозга? Мы «видим» эти идеи как метафоры: справедливость – как весы, любовь – как пламя. Это объясняет, почему визуализация так эффективна в обучении и психотерапии. Мы не мыслим логикой – мы мыслим образами и метафорами. А то, что память – это «пазл», рассыпанный по мозгу? Возьмём, например, воспоминания о вашем дне рождения – это не файл в одном месте. Запах хранится в обонятельной коре, лицо – в височной доле, музыка – в височной, эмоции – в миндалине, дата – в префронтальной коре. Когда вы вспоминаете, мозг собирает этот пазл, активируя все участки одновременно. Если один кусочек повреждён – воспоминание становится неполным. Мозг не просто контролёр тела. Он создаёт реальность, искажает время, переписывает прошлое, принимает решения до нас и живёт по своим законам. Он – не компьютер, а живая, дышащая, самообучающаяся система, способная переписывать саму себя. Вот такое octavo admiratio mundi. Берегите его. В феврале стартует Introspecto. психология&психиатрия. Тема и подробности – в дневнике в начале февраля.

Нихао, лаоваи! Есть идея, как оживить и преумножить. Как поменять интерфейс (кому-то подложка не понравилась) и дополнить функционал. Как ворваться и потеснить. Как занять и не сходить. Алзо: Предлагаю ввести абонентскую плату за членство в Лигах: чем выше Лига, тем выше плата и наоборот. Сделать её помесячной из расчета, ну, скажем, рублей триста за Начальную и тысяча рублей за Клуб, остальные - как-нибудь между. Зал Почёта оставить бесплатным - почёт же всегда бесплатен и почётен. Таким образом и лиговцам хорошо и сайту польза. Кроме того, предлагаю ввести продажу членства в Лигах, но расценки уже немного другие, а какие - пусть Администрация экономику считает. З.Ы. На других подобных сайтах давным-давно существует продажа мест и оплата членских взносов. З.З.Ы. Пора уходить от камерности. З.З.З.Ы. Это будет круто!

И вот тебе шестьдесят пять. Все вокруг почему-то умиляются. Поздравляют. Успокаивают — дескать, всего лишь зрелость, обрамлённая мудростью. Оставьте, пожалуйста. Всё это напоминает мне некролог, написанный заранее. Текст благостный, а в душе — паника. В шестьдесят пять ты, наконец, начинаешь подозревать, что вся наша возня со «зрелостью» — просто способ убить время, пока оно не убило тебя. Ведь впереди тебя ожидает лишь стадия дряхления. Нет, не хочу! Хотя, справедливости ради, есть и кое-что позитивное. На пенсии возникает глупая иллюзия, что теперь, наконец-то, можно делать всё, что заблагорассудится. При условии, конечно, что вспомнишь, чего же ты, собственно, хотел. Будущее же съёживается до размеров районной поликлиники. Но какая удача — она, представьте, в соседнем доме! Удобство, равное по своей значимости полной предсказуемости. И уже не то чтобы не стыдно — а как-то даже законно — тащить за собой клетчатую тележку — этот походный инвентарь пенсионера, а в продмаге доставать очки, чтобы прочитать каракули жены на клочке: «свёкла, морковь, не забудь». И понимаешь, что эта записка — теперь главный документ твоего бытия. Шестьдесят пять? Но внутри-то — тридцать. Да что там — шестнадцать! Когда сердце бешено колотится, а ты впервые идёшь на фильм «для взрослых», чувствуя себя контрабандистом, перевозящим запрещённый груз по имени «жизнь». Тело, конечно, не обманешь: поясничный отдел строчит жалобы, суставы скрипят старыми паркетными половицами. В зеркале же — льстивое отражение — сбривает годы безмятежным лезвием самообмана, подмигивает молодящейся улыбкой. Бассейн. Полтора километра ежедневно — гипнотический ритуал, заговор против гравитации времени. Молодые девчонки. Вот где диагноз: взгляд-то цепляется, жадный и мгновенный, как вспышка «полароида», но совесть с лицом классной руководительницы стучит указкой: «Внучки!» Табу вырезано ножницами хронологии. И глаза прилипают к тем, аппетитным, — кому 35 плюс — этакая территория перемирия. Вот они, идеальные его обитательницы — сорокалетние... Ах, эти сорокалетние! В их глазах — библиотеки непрочитанных романов, а в разговорах — шелест страниц, где ещё можно вписать примечания на полях. А может, тебе больше теперь подходят пятидесятилетние? Из тех, кто когда-то успел поносить пионерский галстук, трепетавший на груди, смущённой первым томлением. Младшие коллеги по эпохе, в общем. Но честно — а ты-то им нужен? Не как экспонат «сделано в СССР», а всерьёз? Или взгляд-то пора уже сместить на категорию «старше, чем сама вечность» — там хоть претензий не предъявят. Выпей лучше. Эх, всё же решиться на романтическое свидание? А стоит ли? Может, я просто стал ценить антракт... этот сладкий промежуток между актами, когда уже не ждёшь начала пьесы, но ещё не обязан аплодировать её неизбежному финалу? Шестьдесят пять — тридцать — шестнадцать. Возраст — это караван каких-то случайных цифр, бредущий через бескрайнюю пустыню самоощущения. И где здесь мираж, а где оазис — уже и не разобрать. Остаётся лишь отмерять условные километры в бассейне, пока тело не решит окончательно превратиться в хвост кометы — светящийся, но уже совершенно бесполезный след, улетающий в темноту за пределы отрывного календаря.

28 января. Сегодня день памяти Иосифа Бродского, который ушёл в наивысшие сферы три десятилетия назад. "Какую биографию, однако, делают нашему рыжему!" — невесело пошутила Анна Ахматова в разгар судебного процесса над Иосифом Бродским. Кроме громкого суда, противоречивая судьба уготовила поэту ссылку на Север и вручение Нобелевской премии, неполные восемь классов образования и карьеру университетского профессора, 24 года вне родной языковой среды и открытие новых возможностей русского языка... Воротишься на родину. Ну что ж. Гляди вокруг, кому еще ты нужен… (из цикла И Бродского «Июльское интермеццо») Давайте представим, что сегодня мы собрались в некоей вневременной и внепространственной гостиной, чтобы снова встретиться и просто поговорить с этим человеком: услышать ответы на сложные вопросы, разделить некоторые мысли (или не согласиться с ними), попытаться понять некоторые истоки и движущие силы уникального явления – его творчества. И просто почувствовать биение живого пульса – ту самую часть его земной речи, которая до нас дошла… ................................. Вы родились в Ленинграде в 1940 году. Что для вас значат этот город и этот год? — О годе скажу коротко: это красивое круглое число, что дает мне возможность, хоть я и плохо считаю, вычислить мой возраст. (Смех.) Ну, а что касается города, то о нем я могу без конца говорить. Я думаю, что этот город сыграл в русской литературе такую же роль, как и Александрия в эпоху эллинов. Ленинград содержит в себе всю историю цивилизации… Это огромный культурный конгломерат, но без безвкусицы, без мешанины. Удивительное чувство пропорции, фасады дышат покоем. И все это влияет на тебя, заставляет и тебя стремиться к порядку в жизни, хотя ты и сознаешь... что обречен. Такое благородное отношение к хаосу, выливающееся либо в стоицизм, либо в снобизм. И то и другое, конечно, формы отчаяния. Когда вы впервые пришли к мысли, что вы поэт? — Собственно, никогда. Просто все чаще и чаще я заставал себя за сочинением стихов, пока не обнаружил, что пишу стихи чаще других... Пожалуй, запомнилось несколько мгновений. Так, однажды я шел по набережной Невы и остановился, держась за парапет, просто стоял и глядел на воду. И вдруг подумал, что воздух невидимо течет между моими ладонями так же, как течет вода. Так я понял, что происходит нечто особенное. А кого вы до этого изучали в школе? Гете, Шиллера? — В школе был стандартный набор, с ориентацией на девятнадцатый век, на классику: Байрон, Лонгфелло... О таких поэтах, как Эмили Дикинсон или Хопкинс, никто и слыхом не слыхал. Зарубежная поэзия сводилась к двум-трем именам. Все знали, например, что существует такой поэт Элиот, но читать его мало кому приходилось. Первые русские переводы из Элиота появились в тридцатых годах, тогда вышла небольшая антология английской поэзии. Переводы были очень неудачные. Но репутацию Элиота мы знали и вычитывали из этих русских строк больше, чем там было. Вот так... Кстати, после выхода антологии многих ее участников арестовали, а саму книжку изъяли из обращения. Я вооружился словарем и стал осваивать английский – и постепенно проработал эту антологию от корки до корки. Читал и сравнивал, буквально строчку за строчкой. Мне не терпелось расширить круг чтения: русскую поэзию годам к двадцати трем я в общем знал. Не то чтобы я успел изучить ее досконально или она перестала меня удовлетворять – просто к тому времени я почти все прочел, тянуло к новому. Тогда вы и начали переводить? — Переводить я начал для заработка. Сперва взялся за братьев-славян – чехов, поляков, потом двинулся дальше на Запад, стал переводить с испанского… Потом я стал пробовать переводить с английского, прежде всего Джона Донна. В 15-ть лет бросили школу, пошли на завод. Мечтали стать подводником, врачом... — Да, в молодости я то и дело менял работу. Лет в шестнадцать впервые нанялся в геологическую партию. В те годы в России усиленно искали месторождения урана, все экспедиции снабжались счетчиками Гейгера. Работать приходилось все время на ногах, мы исхаживали пешком огромные пространства. До тридцати километров в день, часто по заболоченной местности. В каких же местах вам пришлось побывать? — Практически во всех концах страны. Долго работал в Иркутске, к северу от Амура, вблизи китайской границы. Как-то раз во время половодья я даже в Китай попал – непреднамеренно, просто плот со всем нашим имуществом отнесло и прибило к правому берегу Амура, так что я на какое-то время оказался на китайской территории... Работал и в Средней Азии – в пустыне, в горах Тянь-Шаня… Однажды вы сказали, что нет ничего в этой жизни более страшного, чем человек. Что вы имели в виду? — Когда я работал в геологических партиях, много времени провел в отдаленных лесных районах, называемых тайгой, в Восточной Сибири. Там водились волки и медведи, и лишь однажды я встретил в лесу человека и был в большем испуге, чем если бы встретил зверя. (Смех.) Вот и все. Искали себя. Писали. Меняли места работы… Доменяли: вас арестовали, судили за тунеядство, выслали на Север. Как это было? — Сначала было тяжело. Мне пришлось работать на лесозаготовках в Коноше, в Архангельской области, на Крайнем Севере России: было ужасно, не хватало сил, я терял сознание. Начальник местной милиции, человек необыкновенный (его потом убили бандиты, да упокоит Господь его душу), вызвал меня и сказал: «Послушайте, уехать вам отсюда нельзя, но оглядитесь и поищите какую-нибудь работу, которая вам подходит». ...Нашел глухую деревушку, им нужны были работники, и меня взяли. Это был совхоз, где занимались в основном животноводством. Я не гнушался никакой работой: чистил хлев, грузил навоз, работал в поле в посевную или на уборке урожая. Самым тяжелым было выкапывать из земли камни... Плодородный слой там тонкий; он сохранялся, пока пахали деревянной сохой. А трактора начали его уничтожать. Эти земли Екатерина Вторая когда-то подарила графу Суворову, крепостного права здесь не знали никогда. Революция в эти места не пришла, а пришла нищета. Впрочем, и в 1964 году там не было электричества. Четырнадцать хозяйств, сплошь старики да дети. Картина патриархальная... А как к вам там относились люди? — Очень хорошо, они думали, что я туда попал по религиозным мотивам. Никто у меня ничего не спрашивал, и я никому ничего не говорил — народ там неразговорчивый. И не было никакого антисемитизма, это чисто городское явление. Не было ни врачей, ни аптек. У меня с собой оказались некоторые лекарства, кое-какие таблетки, и ко мне иногда обращались за помощью. Это мне льстило: в шестнадцать лет я хотел стать хирургом… В Норинской сначала я жил у добрейшей доярки, потом снял комнату в избе старого крестьянина. В каком-то смысле это было во многих отношениях прекрасное время, у него были свои хорошие стороны. Я работал в коллективизированном сельском хозяйстве, выполняя всю физическую работу, которую обычно называют "черной". При этом я воображал себя героем одного из стихотворений Роберта Фроста — и это мне нравилось. (улыбается) А если говорить всерьез — я был тогда городским парнем и, если бы не эта деревенька, им бы и остался. Возможно, я был бы интеллектуалом, читающим книги — Кафку, Ницше и других. Эта деревня дала мне нечто, за что я всегда буду благодарен судьбе… Что и как продолжали писать в эти годы? — Когда меня отправили в ссылку на Север, я получил в подарок от друзей две или три антологии американской поэзии – знаете, такие карманные издания под редакцией Оскара Уильямса, с крохотными портретами авторов на обложках. Я в эти томики просто влюбился. Подобным образом, через знакомого переводчика Фроста, я познакомился и с Оденом, затем попробовал повторить структуру «Памяти Йетса" в собственных стихах. А ещё, в качестве подарка к моему дню рождения, Лидия Корнеевна Чуковская прислала мне издание Джона Донна…И тут я впервые прочел все стихи Донна, прочел всерьез. Влюбленность в чужую культуру, в чужой мир особенно обостряется, если знаешь, что своими собственными глазами ты их никогда не увидишь. Вот всем этим я и занимался – читал, переводил, пытался по мере сил приблизиться к оригиналу... и в конце концов оказался в непосредственной близости от своих авторов (смеется). Можно сказать, слишком близко. Вы имели в ссылке возможность с кем-то беседовать на литературные темы? — Нет, но я и не испытывал в этом потребности. Откровенно говоря, не так уж это вообще необходимо. По крайней мере, я не из тех писателей, кто жить не может без профессиональных разговоров, хотя при случае охотно в них участвую. Но коль скоро я этого лишен, то и не страдаю. Напротив, начинают проявляться некие демократические задатки. Разговариваешь с простыми людьми, пытаешься вникнуть в ход их рассуждений и так далее. Психологически это себя оправдывает. Когда попадаешь в беду, машинально начинаешь искать в истории кого-то, чья судьба похожа на твою, если, разумеется, ты не настолько самоуверен, чтобы рассматривать себя как нечто уникальное, беспрецедентное. Я вспомнил об Овидии – понятно почему...Пусть ты не открыл новый способ видения, но если ты сумел облечь это в слова, то обретаешь некую новую свободу выражения. И тогда тебя уже не задавить. Хотелось бы узнать о ваших русских поэтических пристрастиях. — Трудно сказать, кто мне ближе всех, кто вызывает наибольший отклик. Лет в девятнадцать-двадцать самым сильным моим впечатлением был Мандельштам. Его тогда не печатали…первое впечатление от его стихов во мне живет до сих пор, ничуть не потускнело со временем. Стихи Мандельштама, как и раньше, меня ошеломляют. И есть еще одно имя: Цветаева. Благодаря Цветаевой изменилось не только мое представление о поэзии -- изменился весь мой взгляд на мир, а это ведь и есть самое главное, да? С Цветаевой я чувствую особое родство: мне очень близка ее поэтика, ее стихотворная техника. Конечно, до ее виртуозности я никогда не мог подняться… Ее голосу подражать невозможно. Профессиональный литератор всегда невольно себя с кем-то сравнивает. Так вот, Цветаева – единственный поэт, с которым я заранее отказался соперничать. Что же именно в творчестве Цветаевой привлекает вас и что заставляет ощущать собственную беспомощность? — Такого ощущения она у меня не вызывает. ...Прежде всего она женщина. И ее голос – самый трагический в русской поэзии. Я не могу назвать ее величайшим из современных поэтов, сравнивать бессмысленно, если есть Кавафис, Оден, другие. Но для меня ее стихи имеют невероятно притягательную силу. Причина, я думаю, вот в чем. Поэзия Цветаевой трагична не только по содержанию – для русской литературы ничего необычного тут нет, – она трагична на уровне языка, просодии. Она была способна выдерживать сверхнапряжение? — Да. Ахматова говорила: "Марина часто начинает стихотворение с верхнего «до"". Если начать с самой высокой ноты в октаве, невероятно трудно выдержать целое стихотворение на пределе верхнего регистра. А Цветаева это умела…. По-моему, лучше нее не писал никто, во всяком случае по-русски. Впервые в русской поэзии прозвучало такое трагическое вибрато, такое страстное тремоло. Вы пришли к Цветаевой постепенно -- или она покорила вас сразу, вдруг? — Сразу, вдруг. Мне кто-то дал прочесть ее стихи – и этого оказалось достаточно. Голос, который звучит в ваших собственных стихах, кажется мне страшно одиноким. Похоже, что поэт и не ищет взаимодействия с людьми. Да, так и есть. Ахматова сказала то же самое о первых моих стихах, которые я ей принес в шестьдесят втором году. Буквально то же самое. По-видимому, для меня это характерно. Однажды Надежда Мандельштам сказала о вас: "...он славный малый, который, боюсь, плохо кончит"… — В каком-то смысле я и правда плохо кончил. В том смысле, что оказался вне русской литературы, когда был лишен возможности печататься в России. Думаю, однако, что Надежда Яковлевна имела в виду более конкретный плохой конец, скажем, физическую гибель. Мне же кажется, что для писателя запрет печататься на родном языке – не менее страшное наказание. Однако многим русским писателям приходилось куда тяжелее, чем мне. Если я попрошу вас окинуть взглядом собственное творчество в хронологической последовательности, сможете ли вы наметить какую-то общую линию развития, которую в состоянии был бы уловить сторонний наблюдатель? — Нет. Могу сказать только одно: я стараюсь, чтобы мои новые стихи отличались от написанных прежде. Каждый пишущий питается тем, что он прочел, но и тем, что сам успел написать, да? Поэтому каждое предыдущее стихотворение – отправная точка для следующего. Тем самым все написанное выстраивается в какую-то линию -- в этом смысле развитие есть, уловить его можно. Не могли бы вы сказать, какое ваше любимое время года? — Думаю, что все-таки зима... Если хотите знать, за этим стоит профессионализм. Зима — это черно-белое время года. Такая страница с буквами. Поэтому мне черно-белое кино так нравится, знаете... Какую музыку вы слушаете? — Я люблю слушать Гайдна. Вообще мне кажется, музыка дает самые лучшие уроки композиции, полезные и для литературы. Хотя бы потому, что демонстрирует некие основополагающие принципы. Скажем, строгая трехчастная структура «кончерто гроссо»: одна быстрая часть, две медленные — или наоборот. И еще музыка приучает укладываться в отведенное время: все, что хочешь выразить, изволь вместить в двадцать минут... А чего стоит чередование лирических пассажей и легкомысленных пиццикато... и вся эта смена позиций, контрапунктов, развитие противоборствующих тем, бесконечный монтаж... Когда я только начал слушать классическую музыку, меня буквально околдовал непредсказуемый характер музыкального развития. В этом смысле Гайдн вне всякого сравнения: он абсолютно непредсказуем! Что Вы думаете о будущем как русский интеллигент? — Я не считаю себя русским интеллигентом. Это понятие родилось в девятнадцатом веке и умерло в начале двадцатого. После 1917 года нельзя всерьез говорить о русском интеллигенте. Как я представляю себе такого интеллигента? Бородка, пенсне, любовь к народу, да? Бесконечные разговоры о судьбах России на пригородной даче. Сколько себя помню, с той поры, как в моей голове началась относительно независимая интеллектуальная работа, ни я, ни мои коллеги никогда не считали себя интеллигентами. Хотя бы потому, что мы никогда не вели дискуссий о России, о ее судьбе, ее народе. Нас скорей занимали Беккет, Фолкнер… А если говорить серьезно, по-моему, не худо бы отказаться от подобных категорий мышления: Россия, Восток, Запад, поскольку, когда мы говорим о странах, народах, историях и культурах, то невольно начинаем обобщать. И теряем из поля зрения по сути дела главное — человека. А кто имеет право с серьезным видом разглагольствовать о двухстах миллионах людей? Можно ли позволить себе высказывать мнение о двухстах миллионах? Я всегда верил, что человека определяет не раса, религия, география или гражданство. Прежде всего человеку нужно спрашивать себя: "Трус ли я? Или я благородный человек? Или я лжец?" И тому подобное… У вас есть любимые среди написанных вами стихов? — Например, «Письма династии Минь»... Еще мне нравится «Бабочка»... Много лет назад, в России, я ухаживал за девушкой. Мы шли с концерта Моцарта, бродили по улицам, и она сказала мне: «Иосиф, в твоей поэзии все прекрасно, и прочее, но тебе никогда не достичь в стихах той легкости и при этом тяжести, какая есть у Моцарта». Это меня как-то озадачило. Я это запомнил и решил написать стихи о бабочке. Надеюсь, у меня получилось... Из стихотворения "Бабочка": VII Скажи, зачем узор такой был даден тебе всего лишь на день в краю озер, чья амальгама впрок хранит пространство? А ты -- лишает шанса столь краткий срок попасть в сачок, затрепетать в ладони, в момент погони пленить зрачок. VIII Ты не ответишь мне не по причине застенчивости и не со зла, и не затем, что ты мертва. Жива, мертва ли -- но каждой Божьей твари как знак родства дарован голос для общенья, пенья: продления мгновенья, минуты, дня. ....... XI Так делает перо, скользя по глади расчерченной тетради, не зная про судьбу своей строки, где мудрость, ересь смешались, но доверясь толчкам руки, в чьих пальцах бьется речь вполне немая, не пыль с цветка снимая, но тяжесть с плеч. ...... (Вопросы и ответы из интервью с И.А Бродским, взятых у него в разные годы).

Аурайа — это напевный язык-медитация, язык внутреннего ландшафта и чистых эмоций, где каждая гласная — это не просто звук, а целый мир ощущений. Структура и правила 1. Фонетический алфавит (5 чистых гласных): - А [а] — основа, земля, бытие, утверждение, покой. - У [у] — глубина, тайна, внутреннее, стремление, печаль. - О [о] — целостность, солнце, свет, радость, завершённость. - И [и] — луч, нить, пронзительность, ум, вопрос, тонкость. - Э [э] — полёт, ветер, удивление, начало, хрупкость. 2. Слог и ритм: - Основа языка — открытый слог (гласная или сочетание гласных). - Ударение музыкальное, тональное. Высота тона меняет смысл: - Ровный средний тон — нейтральное утверждение. - Нисходящий тон — завершённость, уверенность. - Восходящий тон — вопрос, недосказанность, надежда. - Долгота гласных смыслоразличительна: короткий звук — мгновенность, долгий — протяжённость, длительность. 3. Грамматика (минимализм через порядок и интонацию): - Базовый порядок: [Объект/Тема] — [Качество/Действие] — [Настроение/Частица]. - Частей речи как таковых нет. Корень — одна гласная или устойчивое сочетание. - Отрицание — частица «и-и» (восходящий тон, как сомнение). - Вопрос — общий восходящий тон в конце фразы. - Связь между понятиями выражается ассонансом (повторением гласных) или простыми частицами-связками, например, «а-о» (бытие в свете ≈ «и»). --- Лексикон (корни-семена) - А — я, самость, присутствие, камень. - У — ты, другой, бездна, вода, ночь. - О — оно, мир, всё, солнце, круг. - И — вопрос, малый, острый, луч. - Э — дыхание, птица, изменение. Составные формы (поэтические концепты): - Ау [а-у] — «Я-и-Ты», связь, встреча, диалог (нейтрально: общение). - Уа [у-а] — «Ты-во-мне», любовь, принятие, сострадание. - Оа [о-а] — «Солнце-в-камне», тепло, вечность, памятник. - Иэ [и-э] — «Луч-ветра», вдохновение, мимолётная мысль, пробуждение. - Ао [а-о] — «Я-как-мир», гармония, просветление. - Уоу [у-о-у] — «Бездна-между-звёздами» (досл. «глубина-свет-глубина»), космос, одиночество, красота. - Эоэ [э-о-э] — «Птица-сквозь-солнце», ослепление, transcendence, восторг. --- Поэтические тексты (с приблизительным переводом) 1. Минималистская хайку-медитация: А уа о. У оа у. Иэ ао. Перевод по смыслу: Я в любви с миром. Ты — вечный камень в глубине. Луч ветра — я есть всё. 2. Короткое стихотворение (песня): Ау, уа... Оа и? И-и. Оа ао. Уоу эоэ. А... Перевод-интерпретация: Встреча, слияние... Неужели этот свет вечен? Нет. Он вечен лишь пока я в гармонии. Космос — это ослепительный полёт. Я (есть). 3. Поэтическая формула-благопожелание: Уа ао иэ! Перевод: Пусть в тебе будет гармония и вдохновение! (Досл.: «Любовь-гармония-луч-ветра!») --- Философия языка: - Аурайа — это не язык описания предметов, а язык состояний, связей и оттенков чувств. Он похож на японский своей лаконичностью, опорой на недоговорённость (югэн) и вниманием к природным явлениям. Его сила — в интонации и контексте, как в музыке. Одна и та же последовательность «А У О» может быть прочитана как грустное «Я тоскую по свету», спокойное «Я пью лунный свет» или вопросительное «Есть ли свет во мне?» — в зависимости от тона, долготы и внутреннего настроя говорящего. Послесловие: - Аурайа — Это язык для тишины, который рождается на границе дыхания и мысли.

На днях Надежда Бесфамильная опубликовала, – здесь, на ПБ – новое стихотворение «Зингер». Я прочитала текст дважды. Может быть, трижды. И весь оставшийся день он меня не отпускал. Я вспоминала маму, которая на своей ручной машинке «Зингер» (уже в те времена, когда могла позволить себе десяток новых, современных, с разными прибамбасами) шила мне шикарный джинсовый костюм. А потом – модный бирюзовый сарафан с белой накидкой (распашонкой?) в бирюзовый (в тон) горошек. Это было время, когда такие вещи были настоящим эксклюзивом, они ярко выделялись на фоне ширпотреба, купленного в универмаге. И поэтому ценились особенно. Никто не верил, что это домашний handmade. Благодаря маме и вечной стрекотухе "Зингер" я не знала, что такое дефицит. Я всегда была прекрасно одета. А мама категорически отказывалась менять свою помощницу на что-то продвинутое. А ещё я ужасно взволновалась: господи, ну куда делась эта машинка? Эта изогнутая красавица "Зингер", которую я помню практически с рождения, рядом с которой я выросла? Я так и не вспомнила, ни куда она делась, ни откуда появилась у мамы (не верю, чтобы она не говорила об этом). А потом я прочитала «Белое облако в рыжих подпалинах» и заплакала. Почему? Тем, кто это прочитает, всё будет понятно — объяснять не нужно. Пишу вот и думаю: а я вообще о себе пишу или о Надежде Бесфамильной, прекрасном поэте, каждый стих которой (-ого?) становится событием? Не слишком ли много меня в тексте, который называется «Надежда Бесфамильная»? Но оставила так, как есть. Уверена, что высшая степень признания для любого поэта — это когда ты читаешь его стихи, пишешь о нём, а в итоге получается, что о себе... Потому что всё, что написано этим поэтом, ты пропускаешь через себя. Проживаешь это вместе с автором. Носишь в себе целый день (и не один) этот текст, чтобы всплыла какая-то деталь, обновились давно забытые чувства, всколыхнулась очень личная память... Надежда Бесфамильная — большой поэт. И профессиональный переводчик. Все её звания и регалии легко найти в открытых источниках, я не буду повторяться. Она призёр, лауреат и победитель множества конкурсов, автор нескольких книг, удивительно тонкий и душевный автор, который охотно – деликатно и неформально – общается со своими читателями. И да, к моей огромной радости, Надежда согласилась стать членом жюри нашего конкурса #Бродский. Terra Incognita»! До начала голосования остаётся чуть больше суток. Дорогие мои, пишите свои шедевры, присылайте их. Быть прочитанным в конкурсе профессионалом такого уровня – это дорогого стоит. Не откладывайте. И (уже почти традиционно) хочу предложить вам несколько стихов Надежды, которые проникли в меня, прошили насквозь. Очень надеюсь, что они понравятся и вам. Поскольку правилами Альбома публикация стихов не предусмотрена, то оставила подборку только в своем Дневнике (найти не сложно). "Зингер" публиковать не буду – идите на страницу Надежды и читайте, комментируйте, ставьте лайки :) Сегодня, кстати, Надежда опубликовала новое стихотворение. Давайте вместе сделаем всё, чтобы Надежда не ограничилась участием в конкурсе, в составе жюри, а осталась с нами, в нашем уютном сообществе. Ссылка на страницу Надежды Бесфамильной https://poembook.ru/id116036

Ну и что? Пишет себе и пишет. И не только стихи пишет, а статьи, заметки, советы дает, ведёт деловую переписку, помогает выбирать лучшее и облегчает жизнь. А ваши стихи никому кроме вас не нужны. Ну, разве что поисковым системам при правильной настройке алгоритма, так ведь и эти системы тоже ИИ. Читаю сейчас дискуссии смертельные здешние — забавно очень: в реальной жизни — зауряднейшие люди. Можно сказать — никто и звать никак. Сидящие за стойкой портье, заполняющие ведомости сданного в прачечную постельного белья, перелистывающие десятилетиями одни и те же ноты, кичащиеся знакомствами с дальними родственниками неизвестных, в общем-то, авторов... Вы кем себя возомнили? Кто вам дал право быть судьями в оценке действий других пользователей? Ах, да — лиги, то, сё... З. Ы. Устроили тут цирк с конями: ах, Бродский, ах, растоптали память, ах, ах... З. З. Ы. Бродскому уже всё равно — он умер. З. З. З. Ы. Живых беречь надо, пока они живы!

Всем доброго вечера. Сегодня я зашёл на сайт и обратил внимание, что некто LXIX удалил(а) свою страничку. Не знаю этого пользователя и не знаком с его творчеством — всё что я видел, это вчерашние комментарии упомянутого юзернейма, в которых не прослеживалось ни намёка на грубость или оскорбления. Там было что-то про зелёный чай и фраза из Откровения. Зато в ответ строящая из себя затравленную жертву особа с каким-то нездоровым рвением вылила на человека ушат помоев. Под бурные аплодисменты сочувствующих, прошу заметить. Этим ситуация — комичная, нелепая, не стоящая выеденного яйца — не ограничилась. Я хорошо представляю себе, что значит в определённый момент принять решение покинуть то или иное комьюнити, и это не всегда легко. Но тут... Камон, блин, человек же мирно выразил своё мнение и отношение. Почему его сразу записывают в группу орущих завистников, подлецов и врагов, а потом выкатывают простыню смехотворного самолюбования, где негласно включают этого человека в группу "обиженных" (sic!), приписывают ему и остальным личные проблемы, придумывают всевозможные скверные мотивы и черты характера? Никому не кажется, что это, как минимум, ту мач, а, как максимум, простите, клиника? LXIX, если вы это читаете, примите мои лучи поддержки. Вряд ли что-то можно исправить, но я надеюсь, что после прочтения текста ниже ваше огорчение сменится снисходительной улыбкой. И вы найдёте в себе силы вернуться. ------------------------------------------- “Глупость высмеивается не для того, чтобы истребить глупость — она неистребима. Это делается для того, чтобы поддержать дух разумных” (с) Фазиль Искандер Учительница зашла в класс, устало улыбнулась и праздничным тоном объявила: — А сегодня у нас день памяти Александра Сергеевича Пушкина! Все выучили стихотворения? Кто начнёт? Стремительный скачок руки с первой парты едва не сбил с ног преподавательницу, но она тактично сделала вид, что не заметила, ибо давно убедилась в безнадёжности замечаний склочному ребёнку. “Я памятник себе нерукотворный,” — нетерпеливо заверещал голосок. — Очень хорошо, Леночка, мы с удовольствием тебя послушаем. Леночка приняла важный вид. Она любила не только цитировать невпопад, но и считала себя обладательницей редкостного поэтического дара. Пиная рюкзаки, до которых могла дотянуться, и приговаривая “раскидали ранцы мелкие засранцы”, она вышла к доске и, выдержав драматическую паузу, уверенно начала: — Вы любите розы? А я на них срал! Учительница опешила, на этот раз не смогла сделать вид, что не заметила, и робко произнесла: — Леночка, это же не Пушкин… — И на это я тоже срал, – как ни в чём не бывало продолжила неугомонная девочка. С задних рядов послышались редкие смешки. Тут Леночка насупилась, в её возвышенную интонацию закрались истерические нотки: — А че ты ржёшь, Богуслав?! Забыл, свинья такая, как в твой размалёванный альбом я смотрела на уроке рисования и даже не плюнула — исключительно из соображений благотворительности, между прочим! А ты, Наташка, весело тебе, да? В жизни больше других радостей нет, кроме как преследовать одноклассницу и потешаться над ней грязным своим ртом?! А ты… вы — с очками и указкой которая! Какая вам хрен разница, Пушкин или Колотушкин, я изначально говорила, что не являюсь большим знатоком, да и вообще до вас только на восьмом слове дошло, что что-то не так… Тут взгляд Леночки скользнул на подоконник, где доживал свои недолгие дни покрасневший от испанского стыда букет. — Ага, это всё розы ссаные виноваты, вот кто меня с толку сбил! Такие цветы нормальный человек не посадит, поди ИИ сгенерировал, как минимум процентов на 50, да и то с колючками, ради дешёвого хейта и хайпа. Образовались не пойми откуда и ещё пытаются самоутвердиться этой своей образованностью. Обратно в землю их закопать! Завибрировал телефон, и происходящее вокруг резко перестало волновать Леночку. Она достала смартфон и начала записывать полные беспросветного горя кружочки в свой приватный телеграм-канал в поисках фраз поддержки вроде “держись там”, “караван идёт”, “никто от такого не застрахован”, “не обращай внимания на жалких злопыхателей”, “ты проделала колоссальную работу в нечеловеческих условиях” и проч. Тайминг видеосообщений ограничен одной минутой, поэтому кружочков получилось девяносто девять — в решающий момент гаджет предательски разрядился. Начиналось каждое послание словами: “Я всего лишь один раз ошиблась, а они всё обгадили…”

Многие мои друзья, просматривая список жюри конкурса #Бродский, не удержались от восклицания: "Ух ты, Ирина Ремизова!" Да, Ирина Ремизова. И я считаю ее участие в судейском составе нашего конкурса гипер удачей - для конкурса, для сайта и для себя лично. Пафоса вроде не хочется, но не могу не сказать, что Ирина профессионал. Большой поэт нашего времени. Когда я впервые прочитала стихи Ирины Ремизовой, на какие-то полчаса просто замолчала. Как замолкаю всегда, сталкиваясь с реальным чудом. Когда от прочитанного возникает волнение. Стихи Ирины удивили... концентрацией, не знаю, как сказать лучше. Концентрацией всего - смыслов, эмоций, точности, интеллектуальности, образности, глубины и лёгкости одновременно. Это тексты, в которых нет даже намека на избыточность, все выверено, каждое слово - прямо в цель. А какая тонкая, просто филигранная работа со словом, какая кристальная чистота языка - обратите на это внимание! Ирина родилась и живёт в Кишиневе. У неё филологическое образование, большой преподавательский и редакторский опыт, она автор нескольких поэтических книг, многих журнальных публикаций, лауреат и призёр престижных литературных конкурсов, победитель и неоднократный призер открытого Чемпионата Балтии и Кубка мира по русской поэзии, которые хорошо знакомы многим поэмбуковцам. Не буду дублировать информацию, которая есть в открытом доступе. У меня другая цель. Я бы очень хотела, чтобы присутствие Ирины на ПБ не ограничилось судейством в конкурсе. Хотелось бы и дальше живого присутствия, продолжения общения, участия в наших активностях. Её замечательных стихов и эссе на страницах сайта. Поэтому просто заходите на её страницу и читайте. И берите в Избранное. Это действительно прекрасно. Приведу несколько стихотворений Ирины, которые неизменно трогают меня. Хотя их много-много-много больше... Но поскольку правилами Альбома стихи публиковать запрещено, приглашаю ознакомиться с моим выбором в дневниковой записи. Ссылка на страницу Ирины https://poembook.ru/diary/127996-irina-remizova