На гору взойдя, поодаль от ока фарисейского, молился мессия. Молитвы сии - придавали сил.
Сил надобно было немерено - одолеть бесов народа иудейского, заблудшим овечкам указать путь праведный, житие по Евангелию - таков отеческий наказ, и, соблазнов сторонясь, скрепил сердце в пустыне, готовясь вещать свет-учение, будучи вороною белою среди маловеров и фарисеев, падких на каждое слово из уст его, уличить жаждая в богохулении: то делаешь не эдак, а эдак вообще не в субботу, и с мытарями якшаешься, да что ж это такое?
В вину тебе вменяли на престол посягательство, но не дано было понять им, что царь ты, не злата иудейского, а заплутавшей души. И сколько б не просили, смилостивившись исцелить от хвори, Иисус, стоило только поверить, всему народу был спаситель, но в то время, как над самим божьим сыном довлела тревога, приближенные и те, хоть и трижды вопрошал Иисус, оставили его молиться одного, обозначив пределы естества человечьего - и что нечего на род сей надеяться, но быть может в ту минуту Иисусу пуще прочих мучеником быть не хотелось. Быть может Спаситель надеялся до последнего, что спасут его самого. Но всё было тщетно, клеймовщик Иуда Искариот уж облизывал губы пред поцелуем, возлогая лик Христа на суд синедриона, а Понтий Пилат, даром государь, под вопли слюни на мясо пустившей толпы, руки умыл - так, то ли страх, то ли безразличие, на чело Иисусово водрузили из терна венец и с горбом грехов, верблюдам подобно, плюнули в лицо, за всё добро - обильно плюнули в лицо.
Такова история о том, как лекаря всего изхворавшего народа людского пустили на хворост, дабы вновь зажечь огонь и продлить эру грехопадения.
