Стихи R.grey — самые популярные.

R.Grey • 124 стихотворения
Читайте все стихи R.grey онлайн.
Полное собрание стихотворений с комментариями и оценками.
ДАТА Все время
ЯНВ
ВЕФ
МАР
АПР
МАЙ
ИЮН
ИЮЛ
АВГ
СЕН
ОКТ
НОЯ
ДЕК
ПН
ВТ
СР
ЧТ
ПТ
СБ
ВС
ЖАНР Все

выгорело

09.03.2026
Тлело, горело, да выгорело.
Если сможешь, терпи поцелуи норд‑оста — ледяные, солёные…  
Замри, оголённая, просто считай до ста.  
За грудиной множится пустота, и зудит, как короста.  
Хочешь проще — верь, что излечат святые мощи:
в этом больше смысла, чем прыгать с моста.
 
Научилась падать, разучилась летать.
Опытная теперь, но всё равно страшно — до жути.  
Кольцевая дорога крутит — верста за верстой намотает полста,
а может, и больше — как повезёт.  
Маешься, думаешь: «Выдюжишь?»  
А как?  
И металл устаёт, истончённый, почти пергаментный — время рвёт его…  
И вены… что ему краснотала ветви, замершие под твоей кожей?
В них — зима.  
Не реви.  
Согревай же себя сама — и снаружи, и изнутри.  
Сквознякам хлябей небесных никто не рад,
как и честным на тризне.
 
Хочешь не хочешь — смотри,
как бестолковое сердце внутри жабой трепещет,
рвёт миокард…
 
истекая соком терпким, брусничным
займется рассвет
над свежей пахотой...  
согревая ростки
первоцвета..
 

послушай

12.03.2026
Дорогая, послушай: в небесном бюро
отменили печаль и сменили перо
на прозрачный надкрылок стрекозный.
 
И хотя это серое утро горчит,
у хранителей мира найдутся ключи
и настрой — максимально серьёзный.
 
Не сулят нам пророки крутой поворот,
город снова раскроет свой каменный рот,
извергая дедлайны и пробки, —
но в чуланах на полках у тайных господ,
что следят, как в садах подрастает Господь,
есть, конечно, пустые коробки
для любых неудач и порванных струн.
 
И забытый, худой, седовласый Перун
вдруг возьмётся раскрашивать утро,
зарумянит рассвет, распушит облака
и не дрогнет дающая радость рука,
поступив удивительно мудро.
 
Для того чтобы в марте, в апреле, всегда —
даже если погаснет на небе звезда —
ты светилась особенным светом.
 
Ведь, по версии тех, кто живёт не впервой,
в этой схватке зимы с наступившей весной
побеждает, конечно же, лето.
 
И неважно: в трамвай, на корабль, в звездолёт —
если кто‑то за руку ведёт/не ведёт.
 
Дорогая, послушай: ты веруй в успех,
потому что весна наступает для всех.
В мир мягко‑круглый, жестоко, до боли
острых углов, параллельность безвольно
тихо вонзается.
Метки событий снова окрасятся в алое.
Нити сýдеб и снов перепутаны.
 
Вечность, рáвно как ночь, обещавшая встречу,
звёздное стелет своё покрывало,
в чаши миров проливаясь устало.
 
Хлеб и вино…
Все библейские сути
можно постичь на последней минуте
пересечения ломаных линий.
 
Пахнет землёй нежность кипенных лилий,
в дождь, осязаемый раньше, до дрожи
сухостью губ.
Побледневшая кожа — тоньше,
не жаждет прикосновения ветра и солнца.
 
Застынут мгновенья
в призме из ликов и тел.
Многогранно ви́денье душ, искорёженных странно:
время, увы, не закрыло гештальты.
 
Вьётся, как немощь из трещин асфальта города,
мерзкая сытость.
Как скоро кроткое сердце остынет здесь?
 
Бора восторжествует
и, одномоментно, хладно обнявший всю плоть континентов,
брéдящих вёснами, скроет печати.
 
Мир мягко‑круглый, на грани распятья,
ветры секут, полируя граниты —
стылые, строгие, мрачные плиты…
 
Хлеб и вино…
Все библейские сути
проще постичь на последней минуте…
Автор клипа: Marcus Denight
(вольный перевод «REQUIESCAT», Оскара Уайльда )
 
 
Мягкою поступью робко тревожу я землю,
снежный покров оползает, тяжёлый и липкий.
В сердце молитва так истова, Дева ей внемлет,
и прорастают навстречу весне маргаритки…
 
Молодость павшая, разве оно справедливо —
Время, пропевшее оды священному праху,
ржавчиной едкой покрывшее сплошь, кропотливо
золото светлых волос, обрекая на плаху?
 
Юная дева, я помню, была Ты прекрасна:
кротко Тебя созерцал, умиляла до дрожи
сладость коралловых уст, не целованных страстно,
лилии белой подобна атласная кожа.
 
Стонут кресты, изорвавшие тихую пустошь
рядом с Тобой, где ограды плющами обвиты.
В шепоте сонного ветра я слышу: "Отпустишь?
Тягостны эти гранитные стылые плиты!"
 
С миром покойся, о, Дева! Пусть сердце поэта,
полное скорби, возложено к бренным останкам,
смолкнет с унылою лирой, с последним сонетом,
с Жизнью, что здесь похоронена вся, без остатка!
В двенадцать лет Иван уже хорошо знал, как пахнет смерть. Не гнилью и разложением, нет. Она пахла нафталином старых мундиров, которые годами висели в шкафах. Воском церковных свечей, тающих в дрожащем пламени. Дешёвым одеколоном, которым щедро поливали воротники, пытаясь заглушить горечь утраты. В городе все понимали: если заиграл оркестр, то варианта два, или праздник или случилось непоправимое. Последнее время, второе происходило всё чаще, и трубы гремели так, будто сама судьба выносила приговор. Люди замирали, закрывали окна, опускали шторы. Отец Ивана много лет руководил этим оркестром. Высокий, строгий, с военной выправкой, он относился к делу как к долгу. Для него это было не ремесло, а обязанность перед каждым умершим. Сыновья помогали ему и постепенно становились частью этого ритуала. Между собой мальчишки называли это «выход на жмура». Детская циничность помогала скрыть страх. Но с каждым разом они всё яснее понимали: смерть не слово, а часть жизни. Оркестр часто репетировал в старом Доме культуры. Стены там помнили сотни маршей. Мальчики учились играть на трубах и валторнах, выдувая печальные мелодии, которые стали их повседневностью.
 
Осень 1990-го была холодной. Ветер гонял жёлтые листья, серые дома выглядели ещё более унылыми. Облупившаяся краска, заколоченные окна, всё это будто впитало в себя тяжесть времени. Небо висело низко, давило на плечи. Люди спешили по делам, кутаясь в старые пальто. В воздухе стоял запах сырости, мокрой листвы и заводского дыма. За «Траурный марш» Шопена платили двадцать пять рублей почти как месячная стипендия, вот только труба весила больше, чем школьный ранец, и казалась неподъёмной. В тот день было как-то по-особому тяжело. Иван держал валторну дрожащими руками и пытался спрятаться за ней. Но не вышло. Хоронили военрука, перед ДК «Строитель» стояли учителя в чёрном. Среди них Иван увидел Марину Викторовну, классную руководительницу. Она смотрела поверх очков так, будто он только что списал контрольную. В её взгляде было не только осуждение за прогулы, но и горечь от того, что ребёнок так рано столкнулся со смертью. Тишину нарушало только шарканье ног по листве и редкие всхлипы, Иван сжался в комок от взгляда учительницы, ему казалось, весь город замер, а время будто остановилось.
 
После похорон отец купил им «Пепси» редкость в те годы. Ледяная бутылка обжигала руки, пузырьки щекотали нёбо, возвращая в мир живых.
— Работа есть работа, — сказал отец, закуривая. Его голос был тихим. — Живых хоронить страшнее. Мальчишки тогда не поняли. Они просто пили сладкую воду и смотрели, как солнце пробивается сквозь облака и играет в клапанах инструментов золотыми бликами. Город жил своей жизнью: трамваи скрипели, бабушки обсуждали новости, где-то смеялись дети. Но в их сердцах что-то изменилось. Иван чувствовал, как в нём растёт странное чувство, горечь и мудрость, не по возрасту. Детство улетало, оставляя лёгкую грусть и новое понимание. Но в душе ещё жила детская непосредственность, не давая утонуть в тяжести.
Мальчики смотрели на закат. В их глазах отражались последние лучи солнца и первые проблески мудрости.
 
Милая Энн, приезжайте ко мне в Бугульму!
В восемь пятнадцать вдоль Темзы пойдёт трамвай —
(Да, не шикарный «Титаник», зато не ко дну!)
Прямо ко мне, в мой прекрасный татарский рай…
 
Помните Энди? Наш мельник нашёл кота:
Хилый, облезлый и рыжий — ни жив ни мёртв.
Шрёдингер — дядя, завидовал, знать, неспроста,
Злобно косился на Энди, очкастый чёрт.
 
Утром котище пропал — с ним и пара сапог.
Энди скончался скоропостижно, м‑да…
Шрёдингер был чем‑то занят, со мною строг:
Нервно курил и звонил какой‑то мадам.
 
Было всё так подозрительно — пахло лотком,
Прямо кошачьим… (Не в клининг ли позвонить?)
Мельника дети перевернули весь дом,
Ищут сапожки, наследство желая пилить.
 
Всё ничего бы, да ночью пошёл по нужде:
Ящик грузили, и дядя так нянчился с ним.
Странно, но факт — испарился запах лотка…
Утром сказали, что дядя отбыл в Надым.
 
Мне всё сие повредило здоровье слегка.
Милая Энн, приезжайте, устал так скучать!
Будем болтать, поваляем вдвоём дурака.
 
Жду вас,
Ваш Шарль.
Палата 125.
Не выдержало хрупкое стекло…
Вино в бокале
с горечью утраты.
 
А на салфетке, мелко, рядом с датой:
"Бывает...
Одиночество пришло..."
 
По коже, обжигающим хлыстом,
улыбок, взглядов — вежливое сальто.
Затихнет Музы
робкое контральто,
молчание окутает весь дом.
 
Так проще!
Погружаясь в тишину,
обрезать все запутанные нити.
 
Извлечь себя
из кокона событий…
Но сердца
не ослабить тетиву!
 
Бессмысленны попытки избежать:
изрезать в кровь
все пальцы, душу, вены,
смотреть на крашеные охрой стены,
запрятав под матрацами тетрадь…
 
Пытаться…
Полуспать и полужить,
разглядывая вместе с Мельпоменой
в оконных рамах
холодность Вселенной,
искать одну единственную нить.
 
И вдруг, очнувшись,
рано поутру,
в обход чужих миров
и кривотолков,
в домашнем пледе,
не собрав осколков,
уйти босым
по битому стеклу…
 
Завьюжило.
Горит камин.
Тепло.
 
И Муза
очарована сонатой.
Искрит вино.
 
А на салфетке смятой:
«Есть счастье…
Одиночеству назло…»
Разумно было бы считать этот город утраченным, но отчего-то Благодетель искал в нём крупицы жизни.
И если находил, то тщательно осматривал и записывал их в общее число. Крупиц оказалось настолько мало, что они терялись среди пепла, погребённые в нём заживо.В этот пепел Благодетель опускал свои ладони, как это делает обезвоженный у родника, Multa renascentur, quae jam cecidere — раскалённые частицы жгли тело, как это делает жажда с человеком. И он сгорал. Шаг за шагом сам делался пеплом…
Tempus tantum nostrum est. Только время принадлежит нам…
 
Слегка оранжевое солнце, похожее на огромный апельсин, медленно скатывалось за реку. Лучи заката мягко обнимали город, утонувший в зелёном буйстве вязов и клёнов. Потемневшие ветви деревьев, словно древние стражи, тянулись к небу, храня в своих листьях тысячи историй. Воздух становился густым, как мёд, пропитанный ароматом увядающих листьев и спелых яблок. Птицы затихали одна за другой, будто прислушиваясь к последнему слову дня. Река отражала небо, превращая его в жидкое золото, и её воды, словно струны арфы, играли прощальную мелодию. Дома, укутанные в тёплые одеяния сумерек, казались старинными книгами, хранящими тайны столетий. Их окна, как глаза, провожали уходящее солнце, готовясь встретить ночь. Тени удлинялись, становясь всё глубже и таинственнее, словно чернила, растекающиеся по пергаменту. Облака, окрашенные закатом в цвет спелой сливы, медленно плыли по небу, оставляя за собой следы, похожие на кружево. Ветер приносил с собой шёпот листьев, превращая его в колыбельную для засыпающего города. И когда последние лучи солнца, словно золотые стрелы, пронзили кроны деревьев, весь мир замер в ожидании ночи, храня в себе отблески ушедшего дня, как память о мгновении, застывшем в вечности.
 
Иллая стоял на холме возле своего дома и любовался закатом. В эти моменты он всегда вспоминал Благодетеля, погружающего свои руки в пепел времён. «Каким же прекрасным стал этот мир, сотканный из осколков былого!» Память Иллая хранила всё до самых мелочей… Жизнь ещё задолго до Первого взрыва и Великой отмены… Он помнил металлический привкус дождя в Мрачные времена Котла, колыбельную Марии, подсолнухи, пахнущие надеждой. Все причудливые, витиеватые узоры и повороты времени, которые привели к Последнему взрыву (Чистилище, как называют его теперь), который стёр с лица земли практически всё живое. Тогда Иллая нашли роботы-техники — полуживого, погребённого под обломками одной из колонн наполовину разрушенного здания Ковчега, после того как сработала система Возрождения и его обнаружили сканеры живых материй. Их осталось двенадцать, двенадцать выживших. Система биокваллификации долго обрабатывала результаты их сканирования, несколько раз возвращаясь к Иллая. После третьей пробы слюны и крови она громко, озадаченно зажужжала и зависла. Через полчаса раздался звуковой сигнал, и экран мягко засветился: «Биологические виды зарегистрированы в системе. Классификация видов — Homo Sapiens…» …и, объединив их в единую группу, быстро и безболезненно вживила в руку каждого микрочипы с данными.
 
Закатный луч, словно прощальный взгляд умирающего солнца, скользнул по стеклянным игольчатым верхушкам зданий Биосити и Экотона, вонзившись в их прозрачные бока. Иллая, улыбнувшись, шагнул по направлению к дому, где его ждали тишина и воспоминания — верные спутники в этом новом мире.
 
В доме царил волшебный аромат: терпкий запах корицы и горьковатый аромат кофе плыли из комнаты в комнату, словно невидимые нити, сплетая узор тепла и уюта, который не исчезал ни в летний зной, ни в зимнюю стужу. Иллая заварил ромашковый чай, золотистый, как солнечный свет в янтаре, — его пальцы бережно опустили фарфоровую чашку на блюдце. Кресло-качалка у камина, будто старый друг, приняла его в свои объятия, пока он ждал, вслушиваясь в дыхание дома. Внезапно звякнул дверной колокольчик — тонко и мелодично, — и через несколько секунд комната наполнилась детскими голосами.
 
— Патер! Патер! — они окружили Иллая.
— Ты будешь нам читать сегодня?
— Ты обещал новую книгу!
 
Ребятня шумела, как стая галчат в сквере у старого клёна.
— Рассаживайтесь, галчата, — произнёс Иллая и рассмеялся, поднимаясь с кресла. Шаги его были неторопливыми, когда он направился в кабинет, туда, где на полках, словно сокровища, хранились книги, готовые ожить под его голосом. Каждая страница этих книг хранила в себе миры, готовые раскрыться перед жадными до чудес детскими глазами.
 
«Ты-то понимаешь, старина. Иногда ангелы прячутся в алгоритмах.
Особенно если дождь смыл инструкцию…»
 
«Патер…» Да, именно так стали звать его с тех незапамятных времён, когда микрочип, похожий на маковое семя, вошёл под кожу на его запястье. Порой он начинает забывать своё настоящее имя, но это не вызывало у него ни грусти, ни сожаления, лишь желание быть полезным, гордость. Он был одним из первых, одним из двенадцати, человеком с маленьким секретом, спрятанным где-то в глубине его тела.
 
Патер приложил запястье к сканеру на двери кабинета. На секунду вспыхнул экран с данными чипа:
 
Генетический протокол: Зашифрован
Биологический вид зарегистрирован.
Классификация: Homo Sapiens
Вид: Unicum
Подвид: Патер
Социальная ниша: Хранитель памяти
Код: 0
Жизненные циклы: Бесконечно.
Доступ разрешён.
 
Экран погас и снова вспыхнул:
— Привет, Иллая!
 
Аватарка Отца Игнатия подмигнула ему с экрана, и дверь кабинета открылась. Иллая шагнул к длинным полкам, прочертившим диковинные маршруты по стенам кабинета. Выбирал он недолго. Рука потянулась к толстой книге с пожелтевшими страницами, пахнущей пылью времён Застоя и Смуты. Из книги выпала такая же пожелтевшая фотография миловидной девушки с ярко-красным зонтом, стоящей у порыжевшего клёна. На обратной стороне фотографии странная надпись: «Осторожно! Души скользят». Патер бережно вложил фотографию обратно в книгу. Вскоре он уже сидел у камина, окружённый детьми, которые затихли в предвкушении новой истории.
 
— Патер! — один из мальчишек протянул руку, на ней почти змейкой скрутился странный предмет.
— Что это? — спросил мальчик.
Патер на секунду задумался, морщинки резче обозначились на его сухом лице и тут же исчезли.
— Бенни, ты опять у Куба Забвения шастал? — рассмеялся он.
Мальчик покраснел.
— Да я аккуратно, я не мешал там никому.
— Ты же знаешь, Бенни, вам никто не запрещает ходить туда, но тебе пока ещё нет и десяти, поэтому только в сопровождении взрослых. Я надеюсь, ты не забыл внести в реестр Забвения свою находку?
— Забыл, — вздохнул Бенни. — Но я обязательно это сделаю завтра.
Патер покрутил в руках странный предмет.
— Это тюбик… тюбик из‑под акварельной краски.
Дети разом зашумели, обсуждая находку. В их мире краски жили в цветных кубах, удобных и послушных, не знающих проливов и пятен. Их можно было обменять на любом углу дома, где стояли универсальные автоматы.
— Патер, прочитай историю про краски! — попросил Бенни.
— Ну что ж, попробуем найти про краски.
Патер раскрыл книгу. Страницы зашептали истории, и комната наполнилась ароматами забытых времён.
 
А где‑то в серверах, давно забытых, протокол v.2.1 всё ещё пытался рассчитать вероятность чуда.
Часть 2
 
Время шло, город менялся неумолимо, словно старый фотоальбом, страницы которого выцветали под светом реальности. Перестройка, казавшаяся когда-то спасением, превратила улицы в поле битвы между прошлым и будущим. Осеннее рыжее буйство не радовало. По утрам длинные очереди за сахаром тянулись от магазина до самого угла. Люди стояли, переминаясь с ноги на ногу, закутанные в шарфы, и обсуждали последние новости. В воздухе висел запах дешёвого табака и прелых листьев.
— Говорят, завтра завезут колбасу, — шептала одна женщина другой.
— Завезут-то завезут, — отвечала соседка, — только кто её увидит? Всё по блату разберут.
 
В очередях говорили о новых временах, о том, как всё рушится, и о том, как непонятно, что будет дальше.
 
Похоронный оркестр, некогда гордость города, теперь казался осколком ушедшей эпохи. Заказы становились всё реже, а те, что были, уже не приносили прежнего дохода. Музыканты один за другим уходили: кто-то в торговлю, кто-то в челночники, кто-то просто бросал инструмент. Отец всё чаще молчал, затягиваясь сигаретой. Его спина, всегда прямая и гордая, словно согнулась под тяжестью перемен. В кооперативных магазинах, появившихся как грибы после дождя, продавали импортные товары. Яркие упаковки с иностранными надписями манили, но цены были неподъёмными. В государственных магазинах полки пустовали. Вместо привычных продуктов там стояли банки с непонятной консервой и серые пачки макарон, которые никто не хотел брать.
— Мам, а это что за банка? — спрашивал Иван, разглядывая этикетку.
— Никто не знает, — вздыхала мать. — Может, собачья еда. Но берём, что дают.
Дом культуры, где когда-то репетировал оркестр, постепенно пустел. Сначала исчезли детские кружки, потом закрыли библиотеку. В фойе, где раньше висели афиши концертов, теперь торговали жвачкой «Turbo» и кассетами с «Modern Talking». Через год здание заколотили досками. Медные трубы, когда-то сверкавшие на солнце, покрылись пылью в подсобках. На лавочках у подъездов собирались соседки. Они обсуждали, где достать продукты, как выжить в новых условиях. Их разговоры перемежались запахом жареной картошки из открытых окон и бренчанием гитары во дворе.
— Слыхала? Вон у Петровых сын в Польшу поехал, куртки возить. Говорят, деньги там крутятся.
— А у нас что? Очередь да пустые полки.
Однажды отец объявил, что оркестр расформирован. В его голосе не было ни гнева, ни обиды, только усталость.
— Всё, ребята, — сказал он, стряхивая пепел в банку из-под кофе. — Оркестра больше нет.
— А как же похороны? — спросил младший.
Отец пожал плечами:
— Теперь у каждого своя музыка.
Из открытых окон доносились бумкающие ритмы дискотек, а у подъездов торговали сигаретами поштучно. В воздухе витал запах перемен, такой горький, куда горче нафталина и церковных свечей. Тяжко приходилось Ивану в этой новой реальности, но он не забывал уроки отца и учился слышать музыку там, где её никто не слышал.
 
Летом 1995-го, когда уже почти вся страна зашлась в лихом угаре, Иван поступил в консерваторию. Стипендии едва хватало на хлеб и чай, чтобы выжить и продолжать учёбу, он стал играть вечерами в кабаках и ресторанах, где гуляли в основном новые «хозяева жизни», которые заказывали пошлые мелодии, дрались и громко смеялись. Иван старался не обращать внимания на окружающую атмосферу и просто играл, пока однажды ситуация не вышла из-под контроля. Музыка оборвалась, когда к роялю подошёл мужик с лицом, похожим на смятую купюру, морщины пересекали лоб, глаза блестели от дешёвого коньяка. Его рука с перстнем, в котором камень сидел криво, тяжело опустилась на крышку инструмента. Дребезжащий звук разнёсся по залу будто рояль закашлялся.
— Эй, лабух! — сиплый голос перекрыл гул толпы. — Сыграй-ка ещё раз… эту… — он щёлкнул пальцами, и на лице появилась ухмылка. — «Ах, какая женщина»! Моя тёща обожает.
 
Пальцы на клавишах вспотели. Девятый раз за вечер. Девять раз одна и та же мелодия, липкая, как пролитое вино на скатерти.
— Может, что-то другое? — сказал Иван тихо, и собственный голос показался чужим. — Шопена… или…
Красное потное лицо и огромный кулак одновременно приблизились и застыли около глаз Ивана так, что в мутном камне перстня можно было разглядеть трещину… и вдруг, Ивану стало ясно: сейчас треснет и его жизнь на «до» и «после».
— Ты что, умный самый? — прошипел мужик,
Иван успел заметить, как тень на стене дрогнула, чья-то рука с бутылкой взметнулась вверх, и тут же хватка на запястьях, сильная, как капкан.
Хруст.
Удары сыпались по рукам, по рёбрам, по спине. Воздух вылетал из лёгких рывками. Иван прижался щекой к липкому полу и не понял сразу то ли смеётся, то ли плачет. Звуки дыхания смешивались с грохотом опрокинутых стульев, превращаясь в странную, рваную симфонию, а в голове голос отца, спокойный, слегка хрипловатый: «Работа есть работа».
В тот вечер Ивану сломали пальцы обеих рук.
После этой драки жизнь Ивана рухнула в пропасть, так по крайней мере ему казалось. Попытки восстановиться, долгие мучительные и безрезультатные, не оставляли Ивану никакой надежды. Так и не доучившись в консерватории, вернувшись в родной город, Иван начал работать,. работал кем только мог: грузчиком на рынке, сторожем в гаражах, даже разнорабочим на стройке. Правда мечту свою Иван не забывал.
Однажды, сидя на кухне, он сказал отцу:
— Пап, может, всё… может, это знак? Я ведь теперь не музыкант.
Отец затянулся сигаретой, посмотрел на него внимательно:
— Музыка — это не только пальцы. Это то, что у тебя внутри. Пока ты её слышишь, ты музыкант. А руки… руки научатся снова.
Позднее, стоя на перроне вокзала, на пути к своей мечте, Иван думал о том, что уготовано ему в этом новом и чуждом мире. Страха не было, была надежда, подаренная уходящей эпохой и эхо этой надежды звучало в нём медными трубами оркестра.
 
Часть 3
 
Спустя годы Иван вернулся в город, который когда-то был полон звуков его детства.
Новые вывески, чужие лица, незнакомый ритм жизни. Но кое-что осталось неизменным, старый ДК «Строитель» стоял заколоченный, словно памятник ушедшей эпохе. Он остановился перед зданием, долго смотрел на почерневшие доски. В памяти ожили картины: бесконечные репетиции, запах меди и пота, отцовская строгость и забота. Теперь здесь царила тишина, нарушаемая лишь редким скрипом рассохшихся дверей. Город жил своей жизнью, но в этом шуме Иван вдруг начал различать знакомые мелодии. В скрипе трамвайных рельсов, в шорохе листвы, в дожде, барабанящем по крышам, он слышал ритм того самого «Похоронного марша», который когда-то определил его судьбу. «Работа есть работа», вспомнились слова отца. Когда-то они казались сухим утешением. Теперь же он понимал: это была не просто фраза, а урок. Любая работа — это ответственность. Перед собой. Перед другими. Перед временем. Теперь Иван знал: музыка не профессия. Это способ говорить с миром на языке, который понимает каждый. И пусть похоронный оркестр остался в прошлом, его уроки навсегда остались с ним, превратившись в внутренний компас, указывающий дорогу в мире звуков и смыслов.
 
Мир продолжает меняться. Город, Люди. Но в сердце Ивана навсегда остался жить тот мальчик с валторной, который однажды научился слышать музыку там, где другие слышали только тишину. И в этом была своя особая красота — красота памяти, которая не умирает, и музыки, которая всегда звучит в душе.
Каждый раз, когда его дирижёрская палочка взлетает над оркестром, он старается передать то, чему научился в те далёкие годы: уважение к музыке, понимание её силы и умение дарить жизнь.
 

Помнишь?

31.05.2018
— Помнишь?
Летняя зоренька в косы кипрей мне вплетала,
Рассыпа́ла жемчужные росы по шёлку волос,
Обнимала изящным узором ветвей краснотала,
Окунутся манила в прохладный, темнеющий плёс.
 
Зазывала, как эхо охрипшее, в рай голубичный,
Босиком в изумрудную зелень упругого мха.
Зрел болотный янтарь* и едва уловимый, живи́чный*
Плыл вокруг аромат по тайге, что была так тиха.
 
— Помню:
Вроде июль — середина, "Джек Лондон"*, палатка,
Снежный* спал в облаках, мы счастливые мёрзли с тобой.
Можжевельником пахло и ши́кшей* — то пряно, то сладко.
Над костром котелок с настоящей, таёжной ухой...
 
Бились тонкие жилки прото́к, наслаждаясь закатом
И тускнел горный кряж, растворяясь в туманной стене.
Сахаристый "язык" ледника отливал синеватым,
Ветер в зарослях кедра стихал, уступив тишине.
 
— Помнишь?
Сотни мерцающих стрел рассекли зримый воздух,
Словно иглы пронзили зеркальность озёрной фольги,
Оставляя круги на воде и мечтая о звёздах,
Танцевал с безмятежностью хариус* в рое мошки.
 
А потом уже зоренька в косы кипрей мне вплетала,
Окунутся манила в прохладный, темнеющий плёс.
 
— Как давно это было...
— Лет двадцать...
— А я замечала,
Что уже серебрятся те росы на прядях волос...
 
 
--------------------------------------------------------------------------------
Болотный янтарь – Морошка, вид многолетних травянистых растений рода Рубус (Малина) в древности называли «болотный янтарь», «очи болота», «болотный стражник», «царская ягода».
 
Живи́чный (аромат) – Свойственный живице, смолистому веществу, выделяющемуся при надрезе, повреждении из стволов хвойных деревьев.
 
"Джек Лондон" – Природный парк, именуемый так местным населением. Официальное название «Озеро Джека Лондона», находится в подчинении единственного Магаданского заповедника, состоящего из нескольких заповедных зон.
 
Снежный – Гора Снежная (пик Снежный) — высшая точка хребта Большой Аннгачак. Расположена в одной из самых южных цепей хребта Черского. Высота 2293 м. В районе нахождения вершины расположен природный парк областного значения Озеро Джека Лондона, а также живописные озёра: Танцующих Хариусов, Мечта, Невидимка.
 
Шикша – лекарственное растение, представляющее собой кустарник семейства вересковые, высотой около 0,3 метра. Это вечнозеленое растение, его ветки напоминают ветви Ели.
 
Хариус – род рыб подсемейства хариусовых семейства лососевых отряда лососеобразных. На закате, когда вылетают мошки из воды выпрыгивают сотни хариусов и ловят их в пищу. Это действо, похожее на танец, длится недолго - от силы полчаса. Так родилось название озера - озеро Танцующих Хариусов в заповедной зоне «Озеро Джека Лондона».
Автор- вдохновитель: Лина. Спасибо ей за интересное, самобытное произведение, которое дало ростки жизни новому.
https://poembook.ru/poem/1921927-iyun
 
Жара, июнь, потеют и очки,
Мутнеет глянец свежего "Плейбоя".
Пора! Я, освежитель "Запах моря",
Побрызгав на вчерашние носки,
Рванул к кафешке: встретиться с Тобою.
 
Вот только позабыл про агрегат,
Ползущий с хрустом между этажами.
Страшусь я лифта, влез, как на татами —
Борец сумо, и отпуску не рад,
И сердце, как журавлик-оригами.
 
Молитв не помню, хайку лишь прочёл
Под злобный скрежет в духоте кабины.
И вдруг, как будто стихли тамбурины:
Лифт замер, свет померк, я не учёл,
Что мой гипофиз чхал на эндорфины.
 
В сознанье отключенном лишь одно:
Носочный мускус, нотки моря тают
В амбре недавно выпитого "чая"
("слегка" по-русски сдобрен коньяком).
 
Вверху весьма расплывчатым пятном
Табло и кнопка, красная такая…
Да Вы бы видели моё "табло" при том...
 
В пять лет, на день своего рождения, мальчик с рыжими веснушками получил особенный подарок. Красивую коробку, внутри которой лежали тридцать шесть тюбиков, перевязанных лентой цвета заката. «Базовый набор» гласила этикетка с потрёпанными уголками. Его пальцы дрожали, когда он выдавил первую каплю алую, как ягода, упавшая на снег.
 
Он рисовал миры, где трава пела ультрамариновые симфонии, а облака пахли мармеладом. Его двор превращался в джунгли из изумрудных мазков, лужи после дождя в океаны цвета синего кобальта. Вечерами бабуля ласково ворчала, не в состоянии полностью отмыть сорванца и каждый раз он засыпал с новым оттенком на ладонях: то лимонно-жёлтым, то пурпурным, как его вчерашний синяк на коленке.
 
В семь он пошел в школу, маленькое бледно—серое здание, недалеко от дома. В классе на первом уроке все дети разложили свои наборы на партах. «Смешайте красный и синий», велела миссис Грейс, и двадцать кистей послушно опустились в баночки. Только его фиолетовый получился странным, ярко—пурпурным, тревожным, пульсирующим. «Неправильно», сказала миссис Грейс, стирая его рисунок ластиком-хамелеоном.
 
Он заметил это в четырнадцать. Тюбик с кармином начал пустеть быстрее остальных. Каждое «ты должен» высасывало по капле: школьная форма-хаки, графики успеваемости, даты экзаменов на календаре цвета бетона. К семнадцати его палитра уменьшилась до двенадцати цветов. Охра потускнела, ультрамарин покрылся трещинами.
 
Он встретил её в метро, когда ему было двадцать три. Девушка с зелёными волосами рисовала невидимые картины в воздухе. Её пальцы оставляли следы цвета морской волны, которые таяли, как дым. «Вы тоже видите?» спросила она и улыбнулась. Он растерянно улыбнулся в ответ и промолчал. Он уже не видел и уже не помнил. Его последний тюбик, чёрная нейтральная , лежал нераспечатанным в ящике стола.
 
Сейчас, в сорок пять, он работает корректором в издательстве «Монохром». Его задача проверять, чтобы в детских книжках не было упоминаний о цветах. Иногда, проходя мимо заброшенной школы, он останавливается у ржавой решётки. Там, под слоем пыли, всё ещё виднеется пятно крошечное, ярко-розовое, как сладкая сахарная вата, как жевательная резинка, как воздушные шарики как смех, который нельзя стереть.
 
А в подвале его дома, за консервными банками и старыми газетами, ржавеет коробка с тридцатью пятью пустыми тюбиками. Тридцать шестой, тот самый, с каплей алого, исчез в день, когда родилась его дочь. Иногда ему кажется, что по ночам из-под двери подвала пробивается слабый свет…
Твоё море всегда безмятежно, моё же неистово.
Твоё льнёт к берегам, моё дико беснуясь штормит.
Твоё ждёт корабли, а моё — астматических приступов.
Над твоим - альбатрос, над моим же опять мессершмитт…
 
Вновь война за войной и горят каравеллы бумажные,
Ветер рвёт паруса, те, что в алое красил рассвет.
Компас попросту врёт, полюса ведь не самое важное,
Когда в небе мерцает Тобою оставленный след.
 
Курс намечен давно к Твоей тихой, пленительной гавани
Звезды — лучшая карта, мечта заменяет штурвал,
Как бывалый моряк, отправляюсь в последнее плаванье,
Сокращая в пути между ритмом сердец интервал.
 
Утону или выплыву, мне бы сейчас поуверенней,
Зная: море Твоё будет ждать беззаветно всегда,
Пусть оно и южней, а моё сумасшедшее северней,
Твоё нежат муссоны, моё же под панцирем льда.
 
Компас попросту врёт, даже склянки не бьют своевременно,
Гаснут все маяки средь бушующей Розы ветров.
В миг, когда осознаю, что всё безвозвратно утеряно...
Я уткнусь робко в плечи могучих Твоих берегов.