Медные трубы( Часть 1)

В двенадцать лет Иван уже хорошо знал, как пахнет смерть. Не гнилью и разложением, нет. Она пахла нафталином старых мундиров, которые годами висели в шкафах. Воском церковных свечей, тающих в дрожащем пламени. Дешёвым одеколоном, которым щедро поливали воротники, пытаясь заглушить горечь утраты. В городе все понимали: если заиграл оркестр, то варианта два, или праздник или случилось непоправимое. Последнее время, второе происходило всё чаще, и трубы гремели так, будто сама судьба выносила приговор. Люди замирали, закрывали окна, опускали шторы. Отец Ивана много лет руководил этим оркестром. Высокий, строгий, с военной выправкой, он относился к делу как к долгу. Для него это было не ремесло, а обязанность перед каждым умершим. Сыновья помогали ему и постепенно становились частью этого ритуала. Между собой мальчишки называли это «выход на жмура». Детская циничность помогала скрыть страх. Но с каждым разом они всё яснее понимали: смерть не слово, а часть жизни. Оркестр часто репетировал в старом Доме культуры. Стены там помнили сотни маршей. Мальчики учились играть на трубах и валторнах, выдувая печальные мелодии, которые стали их повседневностью.

 

Осень 1990-го была холодной. Ветер гонял жёлтые листья, серые дома выглядели ещё более унылыми. Облупившаяся краска, заколоченные окна, всё это будто впитало в себя тяжесть времени. Небо висело низко, давило на плечи. Люди спешили по делам, кутаясь в старые пальто. В воздухе стоял запах сырости, мокрой листвы и заводского дыма. За «Траурный марш» Шопена платили двадцать пять рублей почти как месячная стипендия, вот только труба весила больше, чем школьный ранец, и казалась неподъёмной. В тот день было как-то по-особому тяжело. Иван держал валторну дрожащими руками и пытался спрятаться за ней. Но не вышло. Хоронили военрука, перед ДК «Строитель» стояли учителя в чёрном. Среди них Иван увидел Марину Викторовну, классную руководительницу. Она смотрела поверх очков так, будто он только что списал контрольную. В её взгляде было не только осуждение за прогулы, но и горечь от того, что ребёнок так рано столкнулся со смертью. Тишину нарушало только шарканье ног по листве и редкие всхлипы, Иван сжался в комок от взгляда учительницы, ему казалось, весь город замер, а время будто остановилось.

 

После похорон отец купил им «Пепси» редкость в те годы. Ледяная бутылка обжигала руки, пузырьки щекотали нёбо, возвращая в мир живых.

— Работа есть работа, — сказал отец, закуривая. Его голос был тихим. — Живых хоронить страшнее. Мальчишки тогда не поняли. Они просто пили сладкую воду и смотрели, как солнце пробивается сквозь облака и играет в клапанах инструментов золотыми бликами. Город жил своей жизнью: трамваи скрипели, бабушки обсуждали новости, где-то смеялись дети. Но в их сердцах что-то изменилось. Иван чувствовал, как в нём растёт странное чувство, горечь и мудрость, не по возрасту. Детство улетало, оставляя лёгкую грусть и новое понимание. Но в душе ещё жила детская непосредственность, не давая утонуть в тяжести.

Мальчики смотрели на закат. В их глазах отражались последние лучи солнца и первые проблески мудрости.