Медные трубы ( часть 2) ( часть 3)

Часть 2

 

Время шло, город менялся неумолимо, словно старый фотоальбом, страницы которого выцветали под светом реальности. Перестройка, казавшаяся когда-то спасением, превратила улицы в поле битвы между прошлым и будущим. Осеннее рыжее буйство не радовало. По утрам длинные очереди за сахаром тянулись от магазина до самого угла. Люди стояли, переминаясь с ноги на ногу, закутанные в шарфы, и обсуждали последние новости. В воздухе висел запах дешёвого табака и прелых листьев.

— Говорят, завтра завезут колбасу, — шептала одна женщина другой.

— Завезут-то завезут, — отвечала соседка, — только кто её увидит? Всё по блату разберут.

 

В очередях говорили о новых временах, о том, как всё рушится, и о том, как непонятно, что будет дальше.

 

Похоронный оркестр, некогда гордость города, теперь казался осколком ушедшей эпохи. Заказы становились всё реже, а те, что были, уже не приносили прежнего дохода. Музыканты один за другим уходили: кто-то в торговлю, кто-то в челночники, кто-то просто бросал инструмент. Отец всё чаще молчал, затягиваясь сигаретой. Его спина, всегда прямая и гордая, словно согнулась под тяжестью перемен. В кооперативных магазинах, появившихся как грибы после дождя, продавали импортные товары. Яркие упаковки с иностранными надписями манили, но цены были неподъёмными. В государственных магазинах полки пустовали. Вместо привычных продуктов там стояли банки с непонятной консервой и серые пачки макарон, которые никто не хотел брать.

— Мам, а это что за банка? — спрашивал Иван, разглядывая этикетку.

— Никто не знает, — вздыхала мать. — Может, собачья еда. Но берём, что дают.

Дом культуры, где когда-то репетировал оркестр, постепенно пустел. Сначала исчезли детские кружки, потом закрыли библиотеку. В фойе, где раньше висели афиши концертов, теперь торговали жвачкой «Turbo» и кассетами с «Modern Talking». Через год здание заколотили досками. Медные трубы, когда-то сверкавшие на солнце, покрылись пылью в подсобках. На лавочках у подъездов собирались соседки. Они обсуждали, где достать продукты, как выжить в новых условиях. Их разговоры перемежались запахом жареной картошки из открытых окон и бренчанием гитары во дворе.

— Слыхала? Вон у Петровых сын в Польшу поехал, куртки возить. Говорят, деньги там крутятся.

— А у нас что? Очередь да пустые полки.

Однажды отец объявил, что оркестр расформирован. В его голосе не было ни гнева, ни обиды, только усталость.

— Всё, ребята, — сказал он, стряхивая пепел в банку из-под кофе. — Оркестра больше нет.

— А как же похороны? — спросил младший.

Отец пожал плечами:

— Теперь у каждого своя музыка.

Из открытых окон доносились бумкающие ритмы дискотек, а у подъездов торговали сигаретами поштучно. В воздухе витал запах перемен, такой горький, куда горче нафталина и церковных свечей. Тяжко приходилось Ивану в этой новой реальности, но он не забывал уроки отца и учился слышать музыку там, где её никто не слышал.

 

Летом 1995-го, когда уже почти вся страна зашлась в лихом угаре, Иван поступил в консерваторию. Стипендии едва хватало на хлеб и чай, чтобы выжить и продолжать учёбу, он стал играть вечерами в кабаках и ресторанах, где гуляли в основном новые «хозяева жизни», которые заказывали пошлые мелодии, дрались и громко смеялись. Иван старался не обращать внимания на окружающую атмосферу и просто играл, пока однажды ситуация не вышла из-под контроля. Музыка оборвалась, когда к роялю подошёл мужик с лицом, похожим на смятую купюру, морщины пересекали лоб, глаза блестели от дешёвого коньяка. Его рука с перстнем, в котором камень сидел криво, тяжело опустилась на крышку инструмента. Дребезжащий звук разнёсся по залу будто рояль закашлялся.

— Эй, лабух! — сиплый голос перекрыл гул толпы. — Сыграй-ка ещё раз… эту… — он щёлкнул пальцами, и на лице появилась ухмылка. — «Ах, какая женщина»! Моя тёща обожает.

 

Пальцы на клавишах вспотели. Девятый раз за вечер. Девять раз одна и та же мелодия, липкая, как пролитое вино на скатерти.

— Может, что-то другое? — сказал Иван тихо, и собственный голос показался чужим. — Шопена… или…

Красное потное лицо и огромный кулак одновременно приблизились и застыли около глаз Ивана так, что в мутном камне перстня можно было разглядеть трещину… и вдруг, Ивану стало ясно: сейчас треснет и его жизнь на «до» и «после».

— Ты что, умный самый? — прошипел мужик,

Иван успел заметить, как тень на стене дрогнула, чья-то рука с бутылкой взметнулась вверх, и тут же хватка на запястьях, сильная, как капкан.

Хруст.

Удары сыпались по рукам, по рёбрам, по спине. Воздух вылетал из лёгких рывками. Иван прижался щекой к липкому полу и не понял сразу то ли смеётся, то ли плачет. Звуки дыхания смешивались с грохотом опрокинутых стульев, превращаясь в странную, рваную симфонию, а в голове голос отца, спокойный, слегка хрипловатый: «Работа есть работа».

В тот вечер Ивану сломали пальцы обеих рук.

После этой драки жизнь Ивана рухнула в пропасть, так по крайней мере ему казалось. Попытки восстановиться, долгие мучительные и безрезультатные, не оставляли Ивану никакой надежды. Так и не доучившись в консерватории, вернувшись в родной город, Иван начал работать,. работал кем только мог: грузчиком на рынке, сторожем в гаражах, даже разнорабочим на стройке. Правда мечту свою Иван не забывал.

Однажды, сидя на кухне, он сказал отцу:

— Пап, может, всё… может, это знак? Я ведь теперь не музыкант.

Отец затянулся сигаретой, посмотрел на него внимательно:

— Музыка — это не только пальцы. Это то, что у тебя внутри. Пока ты её слышишь, ты музыкант. А руки… руки научатся снова.

Позднее, стоя на перроне вокзала, на пути к своей мечте, Иван думал о том, что уготовано ему в этом новом и чуждом мире. Страха не было, была надежда, подаренная уходящей эпохой и эхо этой надежды звучало в нём медными трубами оркестра.

 

Часть 3

 

Спустя годы Иван вернулся в город, который когда-то был полон звуков его детства.

Новые вывески, чужие лица, незнакомый ритм жизни. Но кое-что осталось неизменным, старый ДК «Строитель» стоял заколоченный, словно памятник ушедшей эпохе. Он остановился перед зданием, долго смотрел на почерневшие доски. В памяти ожили картины: бесконечные репетиции, запах меди и пота, отцовская строгость и забота. Теперь здесь царила тишина, нарушаемая лишь редким скрипом рассохшихся дверей. Город жил своей жизнью, но в этом шуме Иван вдруг начал различать знакомые мелодии. В скрипе трамвайных рельсов, в шорохе листвы, в дожде, барабанящем по крышам, он слышал ритм того самого «Похоронного марша», который когда-то определил его судьбу. «Работа есть работа», вспомнились слова отца. Когда-то они казались сухим утешением. Теперь же он понимал: это была не просто фраза, а урок. Любая работа — это ответственность. Перед собой. Перед другими. Перед временем. Теперь Иван знал: музыка не профессия. Это способ говорить с миром на языке, который понимает каждый. И пусть похоронный оркестр остался в прошлом, его уроки навсегда остались с ним, превратившись в внутренний компас, указывающий дорогу в мире звуков и смыслов.

 

Мир продолжает меняться. Город, Люди. Но в сердце Ивана навсегда остался жить тот мальчик с валторной, который однажды научился слышать музыку там, где другие слышали только тишину. И в этом была своя особая красота — красота памяти, которая не умирает, и музыки, которая всегда звучит в душе.

Каждый раз, когда его дирижёрская палочка взлетает над оркестром, он старается передать то, чему научился в те далёкие годы: уважение к музыке, понимание её силы и умение дарить жизнь.