Эниом. «Акварель»

В пять лет, на день своего рождения, мальчик с рыжими веснушками получил особенный подарок. Красивую коробку, внутри которой лежали тридцать шесть тюбиков, перевязанных лентой цвета заката. «Базовый набор» гласила этикетка с потрёпанными уголками. Его пальцы дрожали, когда он выдавил первую каплю алую, как ягода, упавшая на снег.

 

Он рисовал миры, где трава пела ультрамариновые симфонии, а облака пахли мармеладом. Его двор превращался в джунгли из изумрудных мазков, лужи после дождя в океаны цвета синего кобальта. Вечерами бабуля ласково ворчала, не в состоянии полностью отмыть сорванца и каждый раз он засыпал с новым оттенком на ладонях: то лимонно-жёлтым, то пурпурным, как его вчерашний синяк на коленке.

 

В семь он пошел в школу, маленькое бледно—серое здание, недалеко от дома. В классе на первом уроке все дети разложили свои наборы на партах. «Смешайте красный и синий», велела миссис Грейс, и двадцать кистей послушно опустились в баночки. Только его фиолетовый получился странным, ярко—пурпурным, тревожным, пульсирующим. «Неправильно», сказала миссис Грейс, стирая его рисунок ластиком-хамелеоном.

 

Он заметил это в четырнадцать. Тюбик с кармином начал пустеть быстрее остальных. Каждое «ты должен» высасывало по капле: школьная форма-хаки, графики успеваемости, даты экзаменов на календаре цвета бетона. К семнадцати его палитра уменьшилась до двенадцати цветов. Охра потускнела, ультрамарин покрылся трещинами.

 

Он встретил её в метро, когда ему было двадцать три. Девушка с зелёными волосами рисовала невидимые картины в воздухе. Её пальцы оставляли следы цвета морской волны, которые таяли, как дым. «Вы тоже видите?» спросила она и улыбнулась. Он растерянно улыбнулся в ответ и промолчал. Он уже не видел и уже не помнил. Его последний тюбик, чёрная нейтральная , лежал нераспечатанным в ящике стола.

 

Сейчас, в сорок пять, он работает корректором в издательстве «Монохром». Его задача проверять, чтобы в детских книжках не было упоминаний о цветах. Иногда, проходя мимо заброшенной школы, он останавливается у ржавой решётки. Там, под слоем пыли, всё ещё виднеется пятно крошечное, ярко-розовое, как сладкая сахарная вата, как жевательная резинка, как воздушные шарики как смех, который нельзя стереть.

 

А в подвале его дома, за консервными банками и старыми газетами, ржавеет коробка с тридцатью пятью пустыми тюбиками. Тридцать шестой, тот самый, с каплей алого, исчез в день, когда родилась его дочь. Иногда ему кажется, что по ночам из-под двери подвала пробивается слабый свет…