Стихи Cript13

 

«…Похоже, ты не любишь март, красавчик. Знаю тебя уже три года и всякий раз в марте ты бухаешь больше обычного. И всё бубнишь эту свою дурацкую, унылую русскую песенку, как она называется-то? — «GOLOLIOT». Я как-то спросила у одной товарки, она из Молдовы, она сказала, что gololiot — это обычный лёд, black ice… Когда-то давно, в марте случилось то, что поковеркало твою жизнь? А что, твоя здешняя жизнь уж так плоха? Настолько плоха, что ты хотел бы вернуться отсюда в тот холодный и мрачный русский GOLOLIOT?.. Эй, красавчик, хватит уже пялиться на мои коленки. Не ты первый их раздвигаешь, и, дай бог, не ты последний Я вообще не пойму, за каким чёртом я всё ещё тебя терплю. Ты классный парень, с тобой не заскучаешь, да. И с тобой у меня случается то, чего отродясь не бывает с этими потливыми крохоборами. Но пойми, есть клиенты пощедрей, а мне, между прочим, кормить двух девчушек-близняшек, одного двухгодовалого мальчонку да ещё бразильскую обезьянку Чикиту. Хотя ты сегодня был в ударе, да. Ха! Мне даже показалось…

 

Ты не любишь март, Хенри. Не хмурься, я помню твоё имя. Но мне хочется называть тебя именно Хенри. Помнишь, ты однажды проговорился, что на самом деле никакой ты не Эдвард, а Хенри. Ты как-то по-другому сказал, но мне проще выговорить — Хенри. Я думаю, имя человеку неспроста даётся. Господь наводит. Как крещён, так зовись. Хотя я-то ведь тоже никакая не Милдред. Милагрос меня звать, вот как, в честь Пресвятой Девы Чудотворной. Моя мама — порторикенья . Папаша — какой-то гринго из Джеконсвилла, я его в глаза не видела. Да и мама едва ли помнит, как его звали. Мама танцевала сальсу и дансон в ресторане «Марракеш». Она умела делать по жизни только две вещи: готовить пинчос и танцевать сальсу. Но я тебе скажу — если б ты вкалывал и соображал так же расторопно и изобретательно, как моя мама танцевала сальсу, ты бы ездил не в сереньком «Бьюике», а на «Макларене» последней модели.

***Мой милёнок — бонвиван,

У него большой диван.

На диване вмятины -

От соседки, гадины.

[Фрагмент одноимённой повести]

 

Шурик поднялся, побрёл в сторону шоссейки. Через какое-то время он осознал, что совсем не думает о том, что случилось там, на большаке. Да, болели рёбра, особенно справа, жгуче саднила разбитая губа. Дорога вытеснила все. Прочий мир был смят, оттеснён к обочинам. Усилившийся дождь, быстро сгущавшиеся сумерки и дорога соединились в одну массу, вязкую взвесь, смачно сглатывающую шаги. Дорога вобрала в себя небо, и даже дальние огни по бокам перестали обозначать человеческое жилье, а стали просто дорожными огнями. Иногда мимо него с натужным воем, ошпаривая со спины мечущимся светом, проезжали машины. Шурик шагал и не замечал их, даже не уклонялся от летящих напропалую ошмётков глины. Эти машины шли своей дорогой, которая, хоть и пролегала по его пути, никак, однако, с ним не соприкасалась.

 

[Молодой журналист Шурик Ковалёв получает ответственное поручение взять интервью у знатного фермера и отца-усыновителя.]

 

 

— Хозяин в бане покуда ещё, — с нездешней певучестью сказала ему рослая, полногрудая женщина в сарафане с глубоким вырезом и в белой косынке, затянутой по-старинному на затылке.- Любят они попариться перед обедом. А вы, может, сами отобедаете с дороги? Не обессудьте на угощенье, что бог послал, то и наше. Или, может, выпить? А?! С дороги-мороки? Нет?.. Ваша воля — наша доля… А вы, значит интервью с Кирилл Антоновича приехали делать. Хорошее дело! Народу знать надо, каков наш Кирилл Антонович человек! Он церкву новую поднял. Блаженной Ефросинии. На свои кровные. В честь матушки его покойной. Её Фросей звали… Пруд выкопал, карпов запустил. Всё для людей!

Утром наступит весна. Она вообще-то давно уже наступила, но именно сегодня утром наступит по-настоящему. И этот нереально белый снег, опутанный телеграфным пунктиром следов, исчезнет, словно и не было его, вместе со следами. Следы уже сейчас теряют форму, заполняются тёмной водой, превращаются в бесконечные точки-тире, то разбегающиеся далеко в стороны, то вновь сливающиеся воедино.

Чай с подушечками был великолепен, а «Дон Жозе» на вкус неотличимо напоминал старый, добрый «Агдам». Войдя наконец в кондицию, Линёв и Карим красиво и строго исполнили романс «Воссоздай, повтори, возверни...», а Яшка под гитарную «Кукарачу» выдал умопомрачительную чечётку. Он был в ударе и невесть сколько проплясал бы, если бы не явилась вдруг разъярённая соседка.

Яшка и Карим уйдут уже под самое утро и ничуть не удивятся при виде голого, блестящего, как антрацит, асфальта.

 

 

Он потоптался возле двери и деликатно постучал. Мягонько, подушечками пальцев. За дверью послышалась неторопливая возня, шелест. Тогда он, подкашлянув, постучал сильнее.

 

Дверь отворилась. Там действительно была женщина. Рослая, едва ль не с него ростом, с густыми, длинными темно-русыми волосами. Пожалуй, привлекательна. Рот немного великоват. Да ещё шрамик этот розоватый между бровями. Впрочем, он, пожалуй, её не портит...

Души ушедших не знают, что их уже нет.

Им невдомёк, ускользающим в море забвенья,

Что недоступны им впредь ни закат, ни рассвет,

Есть только мутный поток, обтекающий время.

Полдень. Клубящаяся пылью полоса света доползла до верхнего края полусгнившей, с ядовитой прозеленью деревянной балки. Это и значит — полдень. И ещё это значит, что скоро придёт Креонт. Он всегда приходит в это время. Почему? Нет, почему именно в полдень — в общем, ясно. Потому что утром спит, а вечером и ночью пьёт. Странно другое: почему он вообще приходит? Не совесть же его мучает! Почему-то когда облечённый властью человек еженощно напивается, как свинья, это в глазах многих —свидетельство того, что его мучает совесть. Или он приходит из-за Гемона? Вот зачем приходит Гемон — яснее ясного. Его полудетский разум, хоть и кажется со стороны запутанным на самом деле прост, как хлебная краюха. Гемон приходит потому, что хочет с ней переспать. И душа его мечется, что претит ей затхлая тюремная солома.

 

Итак, Креонт приходит потому, что боится, что Гемон возьмёт да совершит глупость: выпустит её на волю. В прошлый свой приход Креонт ей сказал нечто вроде следующего: когда банальная тяга к соитию становится мучительной, эгоцентричной и иррациональной, она, кажется, зовётся любовью. Так вот, зря он боится. Во имя любви иногда совершаются глупости, верно. Но, как правило, вполне комфортные и невинные. Говорят, случаются исключения. Возможно. Но Гемон уж точно не из их числа. Он похож на своего отца и наверняка не только внешне. Когда к жестокости добавляется сентиментальность, она не смягчается, лишь изощряется.

 

У бывшего лейтенанта флота, господина Паскаля Лавандьера дела поначалу шли в гору. Он вновь женился на дочери почтмейстера, девице Гаэтан. Затем приключилась тяжба со сводной сестрицею Манон, распутной и мстительной стервой. Процесс он выиграл, однако вскоре по непонятной причине загорелся доходный дом, что возле Тулонского собора. Пожар затушили, из жильцов никто не пострадал. С той поры приток жильцов иссяк настолько, что дом пришлось продать.

 

Чёрная полоса, однако, вскоре закончилась, благодаря предприимчивости и смекалке господина Лавандьера. Доходный дом он вскорости выкупил у того самого, разорившегося и спившегося рантье и переоборудовал в приют для сирот имени святой Соланж Буржской. Со временем приобрёл известность, по причине благотворительности — помогал семьям погибших моряков и солдат.

 

… Чудо заключалось хотя бы в том, что мы остались живы. Потому что выжить у нас не было ни единого шанса. И исток тех событий и явлений, из коих соткалось это чудо, для меня неведом и не будет ведом, думаю, никогда.

 

На шестиместной шлюпке нас было одиннадцать человек. Более чем в тысяч миль от берегов Чили. С одним веслом и без капли пресной воды. Шквал, который за полчаса растерзал шхуну «Сен-Пьер», стих, но ветер был по-прежнему сильный и неумолимо гнал нас на северо-запад, то есть, всё дальше от берега. Честно сказать, я молил Всевышнего, чтобы он наслал на нас ещё один шторм, дабы прикончить нас окончательно и не дать сойти с ума от жажды и отчаянья.

 

Угол я снимал у пожилой арауканки Ампаро Торрес. Она беспрестанно курила, лёжа в гамаке, свою расписную глиняную трубку. А промеж этим врачевала болячки и немочи, снимала порчи, толковала Библию для неграмотных индейцев, искала и находила супругов и мачос для состоятельных старых дев, скупала и продавала краденое, гадала на костях, бобовых зёрнах, на воске и молоке сдавала комнатку для тайных любовников. К ней приходили за советом, пожаловаться на судьбу, поведать о тайных грешках. Индейцы называли её «мамита». Была насмешлива и злоязычна, не боялась ни властей, ни бандитов. Её знала вся округа от мала до велика, на улице почтительно раскланивались, однако, пройдя, опасливо крестились, а иные и вовсе плевали вслед.

 

Мне тётка Ампаро гадать поначалу вовсе отказалась. Тёмный, говорит, ты какой-то, от таких, как ты лучше вообще подальше держаться, как от араукарии, пожжённой молнией. Как я терплю тебя у себя, непонятно.

 

Река беременна зимой,

Холодной кривизною линий,

Лишь сонный плеск да хрупкий иней —

Дыхание воды сквозной.

[Фрагмент повести Лента Мёбиуса]

 

… Надо наконец открыть глаза. Почему-то не получается. Мешает странная, перекатывающаяся, как ртутный шарик, боль. И почему-то не хочется ничего вспоминать. Лилово-дымчатое круговращение, однако, почти прекратилось. Так, пора, пожалуй, и начать вспоминать. Имя, фамилия, год рождения. Ну тут, слава богу, всё в порядке, не личинка, не овощ, не дундук. Адрес. Адрес… Нет, всё же глаза открыть надо, хоть и больно. Правый открылся, ничего. Зато левый-то как болит, сволочь. Это что ж такое, в конце концов, могло случиться?

 

Ты осталась одна. Ни надежды, ни Слова, ни чуда.

Ни дороги прямой, ни любви, ни концов, ни начал.

Где-то там в темноте голосит сумасшедший Иуда,

Осознав наконец, что у сказки — фальшивый финал.

Долгий снег. Угасшая звезда.

Сонный гнёт полу́ночного часа.

В полынье темна, тысячеглаза,

Дымная колеблется вода.

ХОЗЯИН

 

Квадратный человек

с квадратной головой…

мне интереснее дерево чем идол что из дерева вытесан

спираль годовых колец интересней его корявого тельца

точный росчерк волокон что дуновеньем Бога выписан

интереснее беззубого рта вырезанного рукой умельца

но вот наступила зима и реки перестали дышать

воздух сыпуч как крупа земля тверда как кольчуга

деревья разбил паралич над травой многослойная гладь

ребристая снежная зыбь и нет перспектив на чудо

И неотступен, и тяжёл

Был этот сон, чумная смута:

Как будто в поезде чужом

Я очутился почему-то.

Как трудно ночлега просить у земли, не вполне распрощавшейся с летом,

Как больно искать среди веток и листьев живых окаянный ночлег.

Как тяжко быть снегом, слепым, новоро́жденным снегом,

Который не в силах понять, что не дождь он, не иней, а — снег.

[бесславно конкурсное]

I

Древо растёт из земли, обратно ему не вернуться.

Звенья сосудов сплелись в жадный, живительный жгут.

Отчая речь — это долгая, горькая повесть.

Отчая речь — это в душу вживлённая полость.

Связь не порвать потому что давно без неё —

Сохнет душа. Но и ей без души — не житьё.