Ледяная страна

[Фрагмент одноимённой повести]

 

Шурик поднялся, побрёл в сторону шоссейки. Через какое-то время он осознал, что совсем не думает о том, что случилось там, на большаке. Да, болели рёбра, особенно справа, жгуче саднила разбитая губа. Дорога вытеснила все. Прочий мир был смят, оттеснён к обочинам. Усилившийся дождь, быстро сгущавшиеся сумерки и дорога соединились в одну массу, вязкую взвесь, смачно сглатывающую шаги. Дорога вобрала в себя небо, и даже дальние огни по бокам перестали обозначать человеческое жилье, а стали просто дорожными огнями. Иногда мимо него с натужным воем, ошпаривая со спины мечущимся светом, проезжали машины. Шурик шагал и не замечал их, даже не уклонялся от летящих напропалую ошмётков глины. Эти машины шли своей дорогой, которая, хоть и пролегала по его пути, никак, однако, с ним не соприкасалась.

 

Чтоб себя взбодрить, он запел. Вообще-то не было у него ни слуха, ни голоса, он это давно знал, но петь любил и пел порой в одиночестве. Но одиночество штука относительная и петь приходилось вполголоса, а ему-то хотелось в полный голос. И вот на пустынной сырой дороге средь нелепых, убитых геометрией холмов, где ему уж по крайней мере никто не мешал, такая возможность представилась. Петь хотелось что-нибудь дорожное, чтоб подразнить всхлипывающую под ногами глину, мокрую траву, нескончаемый дождь, несуразную, полную обидных и подлых случайностей жизнь. «Вы слышите — грохочут сапоги!» — неслось над дорогой, «и не остановиться, и не сменить ноги!» — парило над голыми, полями, «в прорыв идут штрафные батальоны!» — взлетало к опухшим осенним небесам. Исчерпав казарменно-балладный репертуар, Шурик обратился к походно-бродяжьему: «Всё перекаты да перекаты, послать бы их по адресу!» И в самом деле, послать бы их всех по адресу — и перекаты эти дурацкие, и безденежье это постылое, и прочую противную ерунду. И Ирму Колышеву неплохо бы послать со всеми её романами и страстями. Нашла, понимаешь, друга семьи. — «Люблю тебя я до поворота, а дальше — как получится!..»

 

***

— Спиши слова! — услышал он вдруг совсем рядом.

 

Шурик вздрогнул и обернулся. Чуть позади него, еле слышно урча мотором, катила почерневшая от грязи «Тойота», из-за полуоткрытой дверцы на него с весёлым любопытством глядела белобрысая физиономия шофёра.

 

— А я вот тут, знаете, пою, — сконфуженно забормотал Шурик, застёгивая для чего-то верхнюю пуговицу куртки, — делать-то нечего.

 

— Я и гляжу, — кивнул шофёр. — Я минут пять за тобой еду. Гляжу, идёт чувак, ручонками сучит. Малоумный что ли? Скорость скинул, еду по-тихому, слушаю. А ты знай поёшь. А чо, мне нравится. И песни чудны́е такие. Ты не артист? Нет? А идёшь куда?

 

— В Казань, — с достоинством ответил Шурик.

 

— В Казань? — шофёр присвистнул. — Это сколько ж тебе ещё петь?

 

Шурик пожал плечами.

— Ну давай, садись, что ли, Шаляпин, довезу хоть до парома. А то ведь околеешь по дороге. К ночи заморозок обещали. Жаль такое дарование.

 

На вежливое отнекивание не хватило сил, Шурик отряхнул с ботинок глину и, радостно улыбаясь, полез в кабину. В кабине было тепло, накурено и пестро. Панель испещрена цветными наклейками, над ветровым стеклом болтался грустный скелетик, радио пело что-то итальянское.

— Ну давай, парень, спой для души, — поощряюще кивнул шофёр, когда машина наконец тронулась, — а то я с самого Чистополя еду, тоска, знаешь. Я, брат, люблю, когда поют хорошо. Сам бы пел, да голос, как под брюхом волос. Нет, серьёзно, спой, а? Без обиды, чо.

 

Шурик смущённо откашлялся. Его ещё никто не просил спеть.

 

— Вы серьёзно? — вежливо спросил он.

— А чего ж. Пой знай… Погоди, — шофёр вдруг внимательно его оглядел и коротко присвистнул. — Ух ты. Это кто ж тебя так пометил знатно?

— Так, рабочий момент, — криво улыбаясь, отмахнулся Шурик.

— Весёлая у тебя работа, однако. И откудова ты едешь, такой расписной?

— Из Баринова.

— Из Ба-аринова?! — Шофёр снова присвистнул. — Охо! Ну понятно.

— А что понятно? — поинтересовался Шурик.

— Да это я так, про себя... Место это дурное. Дурмень. Там овраг есть такой, длиннющий, весь заросший. Его так прозвали, Дурмень. А потом и всё то место. Колдованное место, клятое. И народ блажной, шуганный. Как эти, как их… зомби. Да. Тело живо, душа вымерла. Боже упаси. А тебя-то туда по какой беде занесло?

— Дело у меня там было. К Злотникову Кириллу Антоновичу. Слыхали?

— Да уж как не слыхать. Про Злотникова разве что глухой не слыхал. И как дело?.. Не сделалось? Ну да. То-то я гляжу…Погоди-ка.

 

Машина вдруг сбавила ход.

 

— Э-э, тут такое дело, Шаляпин. Тебе ведь до Сорочьих надо? На паром. Так до него отсюда кило́метра три-четыре. При хорошей ходьбе за полчаса и управишься. А на Сорочьих — паром, машин пропасть. И автобусы есть. Не пропадёшь. А у меня дело нарисовалась. Внезапно. Слышь? Ты чего молчишь?

 

Шурик молча поднялся, отворил дверцу и вышел. Дождь меж тем уже закончился, перешёл в мелкую водяную пыльцу.

 

— Пойми парень, какие у тебя рамсы с этим Злотниковым, про то мне дела нету, — долдонил шофёр в приоткрытое окошко. — Но и влезать в это мне не нужно… Ну ты меня понял, парень? Шуруй до самого парома. А там ... Ты меня слышишь? Я говорю ... Ну что ты выё, как юный барабанщик! Я нанимался что ли, тебя возить на шару! Бухать надо меньше, и деньги будут! А ты меня не видал, я тебя не видал! У меня со Злотниковым этим делов нету, и не надо вовек! У каждого своя канава, у тебя твоя, у меня своя! Иди давай, гони в две лопатки!...

 

Дверь хлопнула, «Тойота» укатила дальше, обдав его роем брызг.

 

***

Когда он дошёл до переправы, было уже темно. Дорога ближе к берегу обросла бетоном, там грудились машины в ожидании парома. Шурик остановился и снял с головы капюшон — дождь кончился наконец. У самого берега, как ковчег на приколе, стоял большой междугородный автобус. Шурик покосился на его слабо освещённые окна, на водителя, который спал, прикрыв глаза большой мохеровой кепкой и раскрыв рот, и заглянул вовнутрь. Видел он только одно: пустующие кресла, множество прекрасных пустующих кресел, которые, казалось, сами излучали свет и тепло. В спину ему ударил ветер, перемешанный с привычным шумом дороги и злобными воплями чаек.

 

Автобус, как выяснилось, отъедет только через четверть часа. Приунывший Шурик, ожидавший, что после череды злоключений он вправе надеяться на счастливые перемены, опечалился.

 

Вдоль набережной выстроилась сумрачная череда спаянных воедино павильончиков, их коих работала только два: Пивбар «BAYERN» и книжный киоск «MAGIC WORLD. Решив пивбар оставить на потом, заглянул в книжный.

 

Ничего особенного в киоске, как и следовало ожидать, не было, он уже собрался было уходить, как вдруг увидел у столика кассира огромную сине-белую книжищу. Подойдя ближе, Шурик даже замер от удивления: в переливающуюся, бугристую ледяную стену впаяны строгие, чеканные буквы:

 

«GREENLAND.

ICE COUNTRY»

 

Шурик бережно взял в руки тяжёлый, чуть сыроватый на ощупь том, перелистал страницы, вглядываясь в карты и схемы, подолгу задерживаясь на роскошных фотографиях и кентовских репродукциях.

 

Долго не мог решиться взглянуть на цену и сделал это только когда сумрачная, похожая на индейского божка кассирша спросила его недоверчиво: «Будете брать? Книга, как ни странно, стоила не так дорого, но после напряжённого шуршания, бормотания, пересчётов выяснилось, что не хватает тридцати трёх рублей. Шурик жалобно забегал глазами по магазину, будто ища знакомое лицо.

 

— Чтой-то вы всё зыркаете впустую, гражданин? — насупилась кассирша. — Будете брать или не будете? Так и скажите уже. Мне закрываться надо.

— Тридцати трёх рублей не хватает, — угрюмо бубнил Шурик, — Прямо не знаю, что делать.

— Городской, что ли? — вмешалась женщина, похожая на уборщицу.

— Ага... Надо же, не достаёт. Ерунда какая-то.

— Да отпусти ты ему, Вер, — предложила женщина, похожая на уборщицу, — Ты глянь на него, парень из-за книжки повредился физически и морально.

— Ага, одному отпусти, другому отпусти, — заворчала кассирша, — без штанов останешься.

— Так он тебе вышлет, штаны-то, — засмеялась женщина, похожая на уборщицу. — Рейтузы с застёжками, с молнией на мотне. Вышлешь ведь, парень?

— Вышлю, — кивнул Шурик, — как приеду, сразу вышлю. Размер сообщите.

— Да ладно, — сурово вздохнув, ответила кассирша, — сам носи свои рейтузы. — Давай, свои алтушки, чудо-юдо. Стоит пупсик, по ушам ездит. Эту книжищу всё равно ни один дурак за таку́ це́ну не купит. Хоть план сделаю…

 

***

К тому времени автобус уже радушно распахнул дверцы. Шурик вошёл и сейчас же растворился в тепле.

 

— Не занято? — спросил он у пожилого мужчины в спортивном костюме.

— Нет, — удивлённо ответил он, — но...

 

Шурик радостно кивнул и, не веря в происходящее, сел в замечательное мягкое кресло и закрыл глаза.

— Но у вас же должен быть билет, — потрясённо спросил мужчина.

— Нету билета, — щурясь от блаженства, ответил Шурик. — И денег тоже нету. Такая штука.

 

Мужчина пробурчал что-то ещё, но Шурик его не слышал, ибо уснул. И тотчас приснилась Ирма Колышева. Вполне одетой. Но по лицу её, как и тогда, катились слезы. «Как дела?» — «Сам видишь. А у тебя как?» — «Сама видишь». «Вижу. Плохо дело? — «Ну да, так себе». — «Ну и далась тебе эта книга?», — «Не в книге дело. Я сам так захотел. Правильно?» — «Правильно. Если б я поехала, я бы тоже с тобой осталась.» — «А чего не поехала?» — «Так вышло...»

 

Шурик так и проспал всю дорогу. Разбудил его сосед в спортивном костюме.

 

— Приехали, — зло прошипел он, — можете выходить. Проехали задаром. Тут горбишься, понимаешь, вкалываешь. А другие раз — и задаром.

 

КСЕНИЯ

 

Дорога, однако, ещё не кончилась. Шурик вспоминал, как проще добраться домой от автовокзала, и вдруг осознал, что находится в нескольких шагах ходьбы от дома Ирмы Колышевой. «Разве заглянуть на огонёк?» —подумал Шурик. И чем абсурдней представлялась идея, тем трудней было ей противиться. Когда он наконец понял, что запутался в серо-клетчатых дебрях, он подошёл к кургузой пятиэтажке, сощурил без того заплывший глаз, чтобы разглядеть название улицы на табличке, но не успел, потому что и так узнал эту пятиэтажку По вывеске какой-то расположившейся на первом этаже конторы, по цифре «1977», выложенной мелкой щебёнкой на асфальте у подъезда. И ещё по тому, что на лавочке у подъездной двери, в круге света сидела Ирма Колышева собственной персоной.

 

Шурик усмехнулся, болезненно гримасничая, ощупал лицо и подумал о том, что день сегодня, похоже, вообще не собирается кончаться, и понимая, что уж теперь-то надо безусловно повернуться и пойти восвояси, шагнул к свету.

 

— Привет! — сказал Шурик развязно. — Буэнос ночес, компаньерос!

 

Получилось не развязно, а жалко и шепеляво. Ирма вздрогнула, обернулась и Шурик понял, что она плачет. Увидев Шурика, Ирма напряжённо скривилась, всхлипнула и попыталась улыбнуться.

 

— Шурик? Ни фига себе. Ты откуда это? — тускло спросила она глухим, насморочным голосом.

— Считай, с командировки.

— A-а. Что-то поздновато. Дел, что ли, много было?

— Навалом, — весело ответил Шурик и сел рядом. — И потом я шофёра отпустил. Люблю, знаешь, пешочком. Книжкой по дороге разжился. С картинками.

— Красиво живёшь, Александр Иваныч, — слабо улыбнулась Ирма, — мне бы так. И что за книжка? Энциклопедия неудачника?

 

— Нет. «Гренландия» называется. Ледяная страна. Хочешь, подарю?

 

— Мне сейчас только книжки читать. Особенно про Гренландию. Ты хоть гостинцев деревенских привёз домой?

 

— Были гостинцы. Даже много. Но как-то не понравились.

 

— Ну вот. А говоришь, Гренландия. Ну, покажи книгу-то.

 

Шурик бережно развернул злополучную книгу.

 

— Красота, — восхитилась Ирма, успокоенно шмыгнув носом. — Шурик, ты руку, что ли, порезал? — кивнула она на его испачканную кровью ладонь. И тут же испуганно отшатнулась, — Шур, да ты... Что это с тобой? Гос-поди! Кто это тебя? Кошмар! Что ж ты молчишь-то? Ну-ка пошли со мной, быстро. Пошли, пошли, нечего кочевряжиться!

 

Шурик, впрочем, и не думал кочевряжиться…

 

***

 

— А ты сама-то что так поздно? — спросил Шурик, когда Ирма рылась в сумочке в поисках ключа. — Не меня ли, часом, поджидала?

 

— Ага. Думаю, вернёшься ты от щедрых объятий Аллочки Анциферовой, глядишь, и мне перепадёт.

 

— Неможно объять необъятное.

 

— Было бы желание… Вот, нашла наконец-то. Проходи. Только тихохонько.

 

— Ирма, я умоюсь, если можно. — зашипел Шурик.

 

— Можно, можно. Только не греми, а то бабуля спит.

 

Шурик на цыпочках прошёл в ванную, включил свет, открыл кран и тут же смахнул с раковины какой-то флакончик, чертыхаясь, поднял его, но ударился, вставая, о висящее на стене корытце и, потеряв равновесие, смахнул на пол таз с бельём. Таз обрушился с ужасающим грохотом.

 

— Ирюша, ты что там? — послышалось из-за полуоткрытой двери.

 

— Да это не я, бабуль, — досадливо ответила Ирма, — это Шурик припёрся ночь-полночь. Я же тебе говорила, он юморной. Сейчас я всё уберу.

 

— Шурик пришёл? Как у него дела?

 

— Да неважно, бабуль, — отозвалась Ирма, орудуя тряпкой, — прямо скажем, хреново.

 

— Ужас. А ему можно помочь?

 

— Можно. Ты спи, бабуль, я всё сделаю.

 

Через некоторое время Шурик уже сидел на низком табурете посреди кухни, запрокинув голову. Ирма, склонившись над ним, колдовала с ваткой и какими-то пузырьками. Шурик щурился от света и болтал без умолку, за окном дробно ударил по карнизу вновь начавшийся дождь…

 

— Слушай-ка, — Ирма глянула на него с каким-то необычным прищуром. — У меня тут в следующие выходные намечается празднество по случаю…

 

— Знаю, знаю, — радостно вскрикнул Шурик, тотчас осёкся и перешёл на виноватый шепоток. — Девятое октября, день рождения двух моих любимых человеков: Джона Леннона и…

 

— И меня! Знаю, знаю. Вот думаю, тебя пригласить. Ты как? Заживут же твои боевые раны. Ну и ещё кого-то с работы…

 

— Ну да. Но, как говорится, есть один нюанс: меня скорее всего с работы попрут. И это в лучшем случае. Такие дела.

 

Ирма перестала улыбаться,

 

— А пошли-ка на лоджию, — шепнула она. — Покурим по одной. Только аккуратно, чтоб бабуля не учуяла. И книжище своё прихвати.

 

***

 

— Н-да, — задумчиво протянула Ирма, — как говорится, ни дня без песни. Что ж ты там натворил-то такого?

 

— Да, собственно, ничего. Брал интервью. Но интервью не заладилось…

 

— Это заметно, — вздохнула Ирма, кивнув на его разбитую губу. — Треш!

 

— Дальнейшее неинтересно. Но я могу в деталях…

 

— Ой, нет! — Ирма замахала руками. — Мне чужих проблем не доставало. Будто своих нету. Ну ладно. Ты накосячил, как всегда, тебе в репу настучали. Рабочий момент. А с работы-то с чего попрут? Ну не состоялась интервьюшечка. Ну нагнут тебя пару раз у начальства. Велика беда. Кто он такой, фермер этот!

 

— Князь тьмы, — усмехнулся Шурик. — Регионального масштаба. Правда тесёмочки у него, похоже, и в республике, а может и повыше. Вот такой фермер.

 

— Ладно, — поскучнела Ирма. — У тебя зажигалка далеко? Покурим да и разойдёмся, пожалуй. Час поздний, завтра на работу. Мне, во всяком случае.

 

Шурик кивнул, полез за пазуху за зажигалкой. Вместе с ней выпорхнул тот картонный прямоугольничек, о котором он, вроде, и думать забыл.

 

— Ой, что это?! — радостно взвизгнула Ирма и быстро подхватила прямоугольничек. — Цоп! Ну-ка, ну-ка, что у нас тут? ... Саватеева …

— Давай сюда! — неожиданно резко, почти грубо выкрикнул Шурик и потянулся, но Ирма с хохотом отвела руку в сторону.

— Ой, а кто у нас Саватеева? Спелая молодка, пахнущая сеном, молоком и яйцами? Это не из-за неё ль тебе пятак начистили?

— Давай сюда, я сказал! — Шурик уже вышел из себя.

— Да без проблем! — Ирма вытянула руку и щелчком вбросила прямоугольничек в окно. — Пыщ! Лови, страдалец.

— Я пойду пожалуй, — раздражённо сказал Шурик, поднимаясь со стула.

— Конечно, пойдёшь, — зло расхохоталась Ирма. — И боле не взойдёшь! Ступай в село, в серебряном ландо! Ждёт тебя молодка, с переду бородка. Дыша портвейном и туманами. Ха-ха-ха!

— Дура! — потеряв терпение выкрикнул Шурик.

— Что-о?! — Ирма опешила. — Что ты такое сказал?!

— Я сказа: дура. Тупая, вульгарная, кукла, вот что я сказал! Давно хотелось сказать.

— Вот так, да? Ну так и забирай нафик свою Гренландию! Подари своей русалке-давалке, они любят, если с картинками и непонятно!

 

Она в ярости схватила альбом и швырнула в окно. Шурик кивнул обошёл её стороной и вышел в прихожую.

 

— Ирюша, что у вас случилось, — послышался встревоженный голос бабушки. — Вы не поссорились?

 

— Что ты, что ты! Мы репетировали с Шуриком для народного театра! Ромео и Джульетта! Второй акт, сцена на балконе. «Святая ночь, святая ночь!» Но мы закончили, мэтр уходит. Досвидос! Аплодисменты!..

 

***

Падение с седьмого этажа дорого обошлось Гренландии. Она лежала беспомощно распластанной на асфальте. Суперобложка была порвана, словно ледяную страну постиг жестокий сейсмический катаклизм. Однако на первой же странице Гренландия сразу же полыхнула на свету своим нетронутым изумрудно-ледяным великолепием, дымчатопрозрачными хребтами, ртутно-зеркальными озёрами, пологими, отполированными стужей скалами, бледно отражёнными в мелкой ряби фиордов, и безжизненным ночным небом, исполосованным северным сиянием. «Литургия Великого Холода в мире стальном...»

 

Шурик бережно поднял альбом, отряхнул от дождинок. И тотчас увидел под ним тот самый прямоугольничек.

 

САВАТЕЕВА

[Борисевич]

Ксения Дмитриевна.

 

И далее — номер телефона.

Шурик радостно вздохнул и двинулся в путь. День ещё не закончился.

 

***

Домой Шурик воротился ближе к полуночи. Осторожно, стараясь не скрежетать, отворил ключом дверь. С наслаждением снял с себя всё разбухшее, отсыревшее задубевшее и прокрался в свой блаженный закуток, благо мама увлечённо ворковала с кем-то по телефону в ванной. Шурик усмехнулся и впервые горько пожалел о своём телефоне, с усердием втоптанном в глину. А также о том, что не может же позвонить на тот номер, каллиграфически выведенный на картонке. Не просить же у мамы телефон на время.

 

И вдруг Шурика озарило: телефон-то у него есть! Да, да, телефон, новенький, в девственной упаковке! Ещё весной купил. Для себя. Но не доходили. Потом, прознав про грядущий день рождения Ирмы, решил сделать шикарный презент, посрамив соперников. Ну а теперь — как было сказано, было ваше, стало наше.

 

Почему-то захотелось позвонить прямо сейчас. Ну нет, глупо. И потом поздно уже. Она, поди, и думать про него забыла. Спит наверняка. И потом, что он ей скажет. Ясно же сказано, кто она там. Подумаешь, пожалела бедолагу.

 

Вздохнул и сложил телефон обратно в коробку. Завтра, может быть? Ну а теперь — спать. Завтра, так или иначе, на работу. Будь что будет.

 

Шурик вдруг усмехнулся и снова извлёк телефон из коробки…

 

«Делай, что должно, и будь, что будет».

 

Ответа не было. Прошло, кажется, полчаса, он уже почти заснул. И вдруг…

 

***

«Сенека?»

 

«Ага»

 

«Целый, значит. Не догнали тебя варнаки эти клятые?»

 

«Ну вообще-то догнали. Однако обошлось. В целом».

 

«Слава богу коль так. Ты где сейчас, дома, нет?»

 

«Дома. Слушай, Ксения, а мы можем ещё увидеться?»

 

«Эк, взбодрился-то как, философ. Жив-здоров и ладно тебе».

 

«Стало быть, нет?»

 

«Настоятельный ты, однако. Вообще-то дело у меня есть к тебе важное. Поможешь, или ты просто так, погалдеть?»

 

«Говори, что за дело».

 

«А скажу. Я тебе про дочку свою рассказывала. Помнишь? Про детдом, про отказную».

 

«Ну да. Помню, конечно».

 

«Я дочку с позапрошлой весны не видела. Не пускают, сволочи. Уж как я молила, на коленках ползала, мол, повидать только. Лишнего нигде, никому болтать не стану, Богом клялась. Так нет. Боится, видать. Так вот я тебя прошу: найди ты её, увидь. Уж не знаю, как. Придумай, ты ж философ. Скажи, мама твоя от тебя не отказывалась, что она не зозуля блудливая, что бессердечные люди силом заставили ту окаянную бумагу подписать. Что я её обязательно заберу оттуда. Сможешь?

 

Я постараюсь, конечно.

 

Ну нет. Стараться не нужно. Стараться будешь с милкой на подстилке. Забудь. Выздоравливай.

 

Погоди! Погоди, пожалуйста. Я смогу. Я не знаю, как. Но обязательно придумаю. Обязательно что-нибудь. Я ж философ.

 

Тогда так. Саватеева Дарья Вячеславовна. Даша. Пять лет ей. Лаишево. Детский дом. Улица Космонавтов, 2. Рисовать любит очень. Фломастеры бы ей. И книжку про цветы. Или про динозавров. Кукол не любит почему-то. Вообще никаких. И главное, телефончик, хоть какой-никакой, самый грошовый…

 

***

Шурик отложил телефон и откинулся на спину. День закончился. Не самый удачный, да.

Но начинался новый.