Хозяин

[Молодой журналист Шурик Ковалёв получает ответственное поручение взять интервью у знатного фермера и отца-усыновителя.]

 

 

— Хозяин в бане покуда ещё, — с нездешней певучестью сказала ему рослая, полногрудая женщина в сарафане с глубоким вырезом и в белой косынке, затянутой по-старинному на затылке.- Любят они попариться перед обедом. А вы, может, сами отобедаете с дороги? Не обессудьте на угощенье, что бог послал, то и наше. Или, может, выпить? А?! С дороги-мороки? Нет?.. Ваша воля — наша доля… А вы, значит интервью с Кирилл Антоновича приехали делать. Хорошее дело! Народу знать надо, каков наш Кирилл Антонович человек! Он церкву новую поднял. Блаженной Ефросинии. На свои кровные. В честь матушки его покойной. Её Фросей звали… Пруд выкопал, карпов запустил. Всё для людей!

 

Женщина говорила, вроде бы, горячо и взволнованно, у неё от волнения даже поползла бретелька сарафана, явив полное, загорелое плечо. Однако лицо её оставалось безучастно сосредоточенным, как у синхронного переводчика.

 

— Ему депутатом надо стать обязательно! Кому, как не ему. Сам он не больно как хочет в депутаты идти. Но народ требует! Потому что силу чует. Чья сила, того и правда. Он же ведь всё для людей! Для людей!..

 

Женщина несколько раз повторила это своё «для людей» с непонятным ожесточением, вперившись в него большущими карими, сузившимися глазами. И почудилось тут Шурику, что эта женщина иное что-то хочет сказать, иное. Что?

 

— Люди-то не все благодарные, есть завидущие, а зависть, как лихоманка, прежде нас родилась. Душу морочит, языки точит. Вот и треплют язычищами-то. А Кирилл Антонович знаете как сказал? Ты, говорит, Рося, не слушай сплетни-смутки. Я, говорит так считаю: делай, что должно, и будь, что будет. — женщина придвинулась ближе, обдав его насыщенным духом деревенской бани. — Вот кто ещё так скажет, а? Только он, Кирилл Антонович!..

 

— Вообще-то, ещё до него сказали. Кажется, Сенека.

 

— Сенека? — Женщина вновь глянула со странной, отстранённой улыбкой. — Может и Сенека. Нам почём знать. Мы тут выше плетня не разумеем. Зато, по́д ноги глядим, по сторонам зыркаем, чтоб о камушек на спотыкнуться. Вот и ты, парень, живи с оглядкой. На земле правды больше, чем на небе.

Помолчала и снова горячо затараторила:

 

— А и сынок-то его единственный, Костя, по всему видать, по стопам пойдёт. Весь в папу же. И хваткой, и повадкой. Такой хозяин будет, что…

 

— Погодите, почему единственный. — удивился Шурик. Он же — многодетный отец-усыновитель! Пятерых сирот из детдома. Тема усыновления детей-сирот будет иметь мощный общественный резонанс!

 

— Ну да. Резонанс это конечно… — женщина сникла, её глаза на какое-то время потускнели. Потом вновь воодушевлённо расширились. — Ну конечно же, пятерых пригрел сиротинок безродных. Отец, да.

 

Женщина встала вполоборота и уже собралась уходить, но остановившись на миг, с торопливой опаской огляделась по сторонам и вдруг щелчком бросила ему на колени маленький картонный прямоугольничек. «Спрятай в запазушку, Сенека, — услышал едва слышный шепоток. — сгодится, глядишь».

 

***

— А ничего матильда, правда? — раздался резкий, немного гнусавый голос.

 

Низкорослый подросток лет пятнадцати. Рыжеватая шевелюра, реденький пушок под носом и на подбородке. В шортах, серой толстовке с надписью «WARRIOR» и надвинутым на лоб, несмотря на духоту, капюшоном.

 

— Матильда? Это ты про кого?

 

— Про кого. Про телушку, на которую ты зенки распялил, — хохотнул подросток, причмокивая жвачкой. — И зря. Хех! Есть квас, да не про вас.

 

— Так её что, Матильдой зовут? — поинтересовался Шурик, морщась от нагловато фамильярного тона подростка.

 

— Не! — тот расплылся в улыбке. — Мы с пацанами матильдами тёлок зовём фигуристых. Чтоб с передом и с задом. А звать её Роксана. Сова.

 

— Сова? Почему Сова?

 

— Так Саватеева она, потому Сова. Славки Саватеева жена. То есть, была.

 

— Развелись что ли?

 

— Да нет. Убили Славку. Нику зарезал, цыган. Говорят, Славка их застукал и цыгана чуть насмерть на забил. Нику его и зарезал, как отлежался. Мужики потом Нику словили и под трактор кинули. Шухер был! Цыгане со всего района на машинах приезжали разбираться. Аж с обрезами. Менты понаехали. Жесть. Двоих наших посадили за убийство. Цыгане ушли с богом. Роксу мужики хотели по кругу пустить, для взыскания, да батя не позволил. Когда у ней дочка народилась, Саватеевские девку не признали. Говорят, приблуда позорная! Пусть, к чавалам уходит с глаз вон. Роксу с дома погнали. С дитём и с кошкой Марыськой. Кошку потом на пустыре нашли околь кладбища придушенной. И Рокса пропала бы. Да опять же, батя не дал. У нас теперь живёт. Со двора носа не кажет. Она ж нездешняя, с-под Гомеля, считай, иностранка, родни в округе и близко нету.

 

— И в качестве кого она здесь?

 

— Кого? — Подросток распластался в улыбке. — А сам-то подумай? Так что закатай губу. Не пяль глазки на чужие ляжки.

 

— А дочка её тоже у вас теперь живёт?

 

— Ну ещё чего! Чтоб тут цыганские выблядки под ногами болтыхались. Не, батя её к цыганам отдал. С баронами тамошними порешали и все дела.

 

— Добрый он у вас, батя, — усмехнулся Шурик. — Порешал и все дела. Тебя, между прочим, как звать-то, парниша?

 

— Костя, — подросток недовольно поморщился. — Константин Кириллович Злотников, если чо. А ты давно папаню ждёшь. Ты же писатель газетный? Так?

 

— Ну вроде того, — кивнул Шурик.

 

— Ага. Это надо. Чтоб всё по красоте. Батя депутатом хочет стать. И правильно. Не всю жизнь с картохой да свинотой колотиться.

 

— Поддерживаешь, значит. Понимаю. А младшие твои как? Ты ведь старший, я понимаю?

 

— Я?! Какие младшие ещё?! — Малец даже жевать перестал. — Я и есть один сын. Я и старший, я и младший. Нету других.

 

— Погоди, пацан. У меня информация такая: господин Злотников — многодетный отец-усыновитель. Где ж остальные дети? Их всего пятеро должно быть. Братья твои где сейчас?

 

— Ой, я сразу-то не понял. Вы про этих? Какие они мне в ж… братья! Это ж тля детдомовская! Мы с пацанами угораем над ними. Прикинь, они Роксу мамкой называют. Она их подкармливает втихую. Она ж училкой была там у себя.

 

— Ладно. А где они сейчас?

 

— Трое в буртах, картоху перебирают. Двое на свинарне. У них линия такая у всех. Так батя сказал.

 

— Линия. А ты почему ж не с ними?

 

— Я тебе чо, чмо контуженое, в говне копошиться?!

 

— А этим пятерым такая жизнь нравится, как думаешь?

 

— А я не думаю. Их жизнь, пусть себе думают. Лучше, чем на детдомской параше. Тут хоть польза с них. Двое давешней зимой сбежать задумали! Их уже на автобусной остановке тормознули. Участковый их к нам в дом и привёл за шкирман. Витальку с Димкой на ночь в курятне закрыли. Для умиротворения души и просветления, так батя сказал. С утра им свои же люлей накидали в бытовке. Потому что из-за них без ужина остались. Батя сказал: коллективная ответственность есть лучшее воспитание… А Томка, старшая из них, за пиццу с колбасой даёт пацанам титьки пощупать! Прикинь? Её и прозвали — Томка-ватрушка. А бригадир Артём, говорят, её в конторку водит.

 

— Вон как. Весело у вас тут. А бригадиру-то сколько лет?

 

— Так тридцатник, вроде. Батя говорит: у рябого Артёмки в мозгу потёмки.

 

— Да уж. Он не понимает, похоже, что его конторка на толстую статью тянет. Развратные действия в отношении несовершеннолетних. До восьми лет.

 

— Не смеши, писатель. Кто ж на него подаст. Он хоть и дебил конченый, но наш. Наш, понял?! Детдомские ничего не подтвердят. Томка-дурдомка тем более. А ты, дядя, язык на поводке держи. Пацаны у нас дружные, чужих не любят. Если что, я их не сдержу. Нормально меня понял?

 

— Вполне, — кивнул Шурик. — только ты бы, малец, папеньку поторопил что ли? Я ведь не с тобой болты болтать сюда приехал. Верно?

 

— А вот это верно. Не болтать. Дело делать, — послышался вдруг рокочущий, игривый басок…

 

***

Вот наконец хозяин! Невысокий, коренастый, пышущий банным жаром. Большая голова, серебристо седой ёжик. Говорит наигранным, гудящим баском, слово любуясь собой, со странной полуулыбкой, не сходящей с лица.

 

— Уж извини, ждать заставил, — бросил мимоходом, плотно укладываясь в плетёное кресло. — Задремал в баньке на полоке. Ну давай что ли, начали…

 

И потёк разговорчик. Он небрежно отрабатывал, давно и скрупулёзно заученный монолог. Забалтывал, вышучивал неудобные вопросы и всякий раз выводил к выверенной канве. Говорил он неживым, словно высмотренным из старого кино говором сельского жителя, разбавляя штампами современности словечками из подросткового сленга, цитатами из Хайяма и Есенина.

 

***

— Вот и всё как будто? — Хозяин довольно хохотнул. — Рокси! Удружи-ка нам по вискарю! У прессы, поди, кадык рассохся. И закусь какую-никакую!

 

И тотчас — серебряный подносик в форме дубового листа, две пузатые рюмки с тёмно-янтарным содержимым, два бутербродика с солидной горкой чёрной икры да кружочком лайма, да пара салфеточек с кружевами…

 

— Ну так что! — Хозяин подцепил рюмку за донышко и вбросил в рот. — А ты чего застыл, как статуй на морозе? Испей чарку за успех дела. Ты там поторапливай своих: в ноябре выбора́. Я человек памятливый. Добро век помню. А зло — два века…А ты ступай, Рокси, чего стоишь. Понадобишься, кликну.

 

— Думаю, не будет задержки, Кирилл Антонович, — кивнул Шурик, дожёвывая бутерброд. — Мы денёк с ребятами покумекаем, до ума доведём. В среду пойдёт в печать. Так что…

 

— Нет, парниша. — Ты, по ходу, не понял. Кумекать не надо. Без тебя покумекали. Короче: чтоб всё было, как было. Не то — сам понимаешь!

 

И погрозил, как бы шутя, розовым квадратным кулаком. Улыбка с лица, вроде, не слетела, но обратилась в жёсткую жестяную щёлочку. «И по спине сквозит нездешним холодком, когда он мне грозит квадратным кулаком» , — вдруг вспомнилось давно читаное. Воистину так, сквозит. Аж хмель слетел.

 

— Ну что, пресса, давай штоль на посошок? Рокси!

 

И тотчас вновь появилась женщина по имени Роксана с тем же подносом и теми же рюмочками и бутербродиками.

 

—. Ты не взыщи, писатель, то, что мы тут с тобой калякали, это затравочка-разминочка. В газетёнке вашей, прости господи. Дальше-то посолидней будет. Будет большая статья в «Российской газете». Телевизионщики приедут кино делать. Кино! Прикинь? Я название сам надумал. «Земля зовёт!» А? Как тебе?

 

— Нормально, — кивнул Шурик и дурашливо рассмеялся. — Доходчиво так.

 

Стоп. Хозяин слегка переменился в лице, улыбка вновь обернулась щелью.

— Ты шутник, я гляжу. Ты, однако, шути с оглядкой. Убавь тону. Держи в уме, кто ты и где ты. Ты в доме моём. А тут шутки шучу только я, остальные улыбаются. Или плачут. Поня́л?

 

— Поня́л, — криво усмехнулся Шурик, ощущая, что вместе с хмелем в него влезает душная волна раздражения, злобное желание согнать эту дрянную улыбку с упивающуюся довольством распаренной рожи.

 

— А вот скажите-ка, — начал он вкрадчиво. — вы ведь у нас — весь такой многодетный отец-усыновитель. Пятерым сироткам открыли светлую дорогу в жизнь. А об это ни слова. Скромность, понимаю, да. Но ведь это ж главное! Вот только вопрос: дом у вас, вроде, просторный, заплутаться можно. А детки ваши усыновлённые в вагончике маются. Впятером. На топчанах вповалку, поди? Что, и в зиму так же? Это как? А девчонку-малолетку в каптёрку, это как? Принуждение детей к труду это какая статья? А совращение несовершеннолетних?

 

— Т-ты это чего мне тут? — Хозяин побагровел и переменился в лице. — Т-ты мне предъявлять что ли решил, щён гунявый?! Ты кто есть? Ты есть лакей на запятках. А сидишь судачишь, будто тебе право дано. А ну, чтоб духу твоего не было тут. Я Аминову позвоню, чтоб гнал тебя, как паршивого! Вперёд на овощебазу! Это если повезёт… Чего лыбишься, с тобой шутки шутят, думаешь?

 

— Нет, не думаю. А вот вы — подумайте. Слово-то не воробей…

 

— Рот закрой, щегол бесхвостый!!! Попугать меня решил! И что ты свой пищалкой кому докажешь? — Он презрительно кивнул на телефон. — Хрена лысого ты кому докажешь! Так что вали отсюда, я сказал, пока я вовсе не рассердился. Я ведь поувечить могу. Сгрёб свои шмотки и свалил. Ничего, пешедралом доскачешь да парома! Не велик чин.

 

Хозяин встал, едва не смахнув со столика поднос с рюмочками, и вышел, крепко хлопнув дверью, оставив ошеломлённого Шурика одного.

 

***

Однако не прошло и пяти минут, как он явился вновь, уже из другой двери. Ровно таким, каким был с самого начала — благодушным, распаренным, с тою же румяной, полуулыбкой и покровительственным баском.

 

— Что, земляк. Мы пошумели малость? И что нам, вражить меж собой? Ты раззадорился, я раззадорился. Вот ты про бытовку брякнул. Ну да, есть такое дело. Бог цену строит. Ты заешь, что все пятеро на учёте состоят в Инспекции? А на двоих, это Генка Строганов да Алик Рахимов, — условка висит. У одного кража со взломом, у второго драка с поножовщиной. И не в колонии они только потому, что я за них поручился. А Томка — на ней тавра некуда ставить. И прикажешь мне этих архангелов дома за стол сажать? Сам бы посадил?! Раве́нство? Где ж ты, родимый, видал, равенство это?! В природе равенства нету — не мной сказано. Это, брат, всё у французов. Так у них тепло. Там апельсины растут. А у нас — картоха да свеклуха. Все за свободу и равенство. А работать кому? Кругом едоки да седоки. Офис-менеджеры. Блогеры-мурлогеры. Будто без менеджеров да блогеров и картоха не вырастет и коровы не подоятся. Так что нехай впахивают ребятки. Всё лучше, чем по улицам ханыжить, да босоту плодить. На всё свой порядок… Короче, парень, время запоздалое. Во дворике в беседке посиди. Минут через пятнадцать Фома, помощник мой, освободится, подбросит тебя до парома. Чего по буеракам колотиться. Лады? Ну тогда бывай здрав, писатель…

 

***

Уже вовсю темнело. Шурик, с любопытством озираясь по сторонам, прошёл по скрипучей гравиевой дорожке до беседки в виде былинного шишака. Там горел уютный светло-лиловый свет, сиденья обиты какой-то мягкой бежевой тканью, возле них — хитроумно сработанные откидные столики. Под потолком, прямо напротив него красовалась старинной прихотливой вязью вытесанное: «ВЕЩАТИ УМЕЮТ МНОЗИ А РАЗУМЕТИ НЕ ВСИ…». Рядом что-то, кажется, по латыни. А ещё дальше — иероглифы, не то китайские, не то японские…

 

Однако дождь засеменил, похолодало. Сейчас бы сюда щедрую красотку Роксану с подносиком для нутряного сугрева…

 

— Сенека… Слышь, как там тебя… — послышался вдруг откуда-то со спины знакомый голос.

 

— Роксана?! Вообразите, только что о вас подумал. Подносик с вами, надеюсь? — игриво сказал Шурик, не оборачиваясь.

 

— Обойдёшься — сердито отозвался шепоток за спиной. — мне с тобой балясничать недосужно. Сиди как сидишь. Разговор есть. Понятно?

 

— Понятно. Поговорить, это мы с удовольствием. Однако не вслепую ж говорить. Выдь что ли на свет. Яви себя из мглы вечерней…

 

— Неподходяще мне лицом светить, соколик. Так что сиди, башкой не верти да слушай и не перебивай. Короче, так: уходить тебе надо отселе. Да поскорее.

 

— Так я ж и так собираюсь. Стоило ль шепоточки разводить. Вот только Фому дождусь какого-то. Не по душе я пришёлся кормильцу вашему. Так что гнать меня не нужно. Сам уйду, — вдруг с неожиданной обидой почти выкрикнул Шурик.

 

— Дурак! Хоть Сенека, а дурак! Я же разговор ваш слышала. Ты хозяина обозлил. А хозяин не тот человек, чтоб прощать. Он прощать вообще не умеет. И если Фому призвал, значит плохое замыслил. Валерка Фомин, — дрянь человек. Пять лет за грабёж сидел. Хотя восемь по суду выходило. Вышел по УДО, а это самое УДО ему Хозяин спроворил. Все пять лет семью его подкармливал. Фома у него в полном услужении, обласкан по уши... Это ж он, Фома, гнида, мужа моего Славку зарезал. И мужиков подбил цыгана под трактор кинуть. Нику безвредный был, блаженный. Ко мне близко не подходил. Подмаргивал да на губной гармошке пиликал. В аду ему гореть, Фоме этому. Как и управителю его. В аду!

 

— В аду? Так он, вроде церковь построил. На свои, кровные…

— Состроил, да. Только в церкву ту разве что приезжие ходят. На картинки поглазеть, пофоткаться. Местные сторонятся. Безбожная потому что. Раньше в часовню ходили. Была часовенка. Святой Анны. Сгорела … А люди в церкву всё равно нейдут. Там Бога нету. Только тщета сквозная под куполом. Иконы привозные на людей не глядят. Поп привозной людей сторонится, на Лексусе приехал-уехал, баритон прикормленный. У брюха нету уха. Кирпичами да картинками грехов не замаслить… А те пятеро детдомовских…Книжка была такая «Детки в клетке». Только в той книжке про зверушек. А тут про людишек…

 

— Погоди, а дочку твою почему в табор к цыганам отдали?

 

— Какой табор! В детдоме она. Хозяин меня отказную заставил написать, сволочь. У меня и паспорта нет. И гражданства. Вообще ничего нет… Однако время тикает. Пора, Сенека. Теперь слухай: от беседки прямая дорожка до ворот. Но ты в ворота́ не ходи. Там левей, метрах в сорока — калиточка. Я задвижку отворила уже. Шмыг туда. И дальше на большак, вверх до шоссейки. А там найдёшься. Зараз беги уже, Сенека.

 

— Вон же ты какая, Роксана.

 

— Какая есть. Не ползея слезливая. Е:щё скажу своё. И я не Роксана. Не Ксюха. Ксенией меня звать. Мама Сеней звала. Иди уже наконец.

 

— Погоди, а ты?

 

— А что я? Сижу тихонько. Как мышонок под метлой. Но — это ж пока…

 

***

Большак. Широкий, разухабистый, вдрызг раздолбанный, прокисший от дождей. Чавкающее месиво. Однако ничего, жить можно. Вот только темень. Сгущённая, будто нарочно придуманная, когда не видать вообще ничего. Даже не верится, что когда-то возможно будет выйти к шоссейке, где хоть наверняка та же грязюка, однако всё равно движение и жизнь. Жизнь и движение. И свет. Ну конечно же, скоро, скоро всё закончится, останется позади эта гиблая хлябь, в которой, кажется, и дышать уже трудно. За спиною останется этот закоренелый, безвоздушный мирок, в котором он уже он, слава богу, никогда не окажется, даже случайно. Разве что если… Хотя не надо сейчас об этом. Потом, потом…

 

Между тем крутой подъём становится пологим. Рокот машин и световые блики всё ближе. Вот скривившийся дорожный указатель. Интересно, что там начертано? Добро пожаловать в Омут? Всего каких-то метров сто до шоссе. Там дух перевести и — в путь. Время — ещё семи нет. Как раз поспею до парома…

 

***

— Ха! А вот и он. Говорю же, никуда он не денется. Сам пришлёпал барашек к раздаче. Со свиданьицем, писатель.

 

Трое.. Одного Шурик сразу признал. Костя, барчук хозяйский. Другой — рослый, плечистый, в тёмных очках, несмотря на темноту. Похоже, городской. Третий — сутулый коротышка в ветровке и красной бейсболке козырьком назад.

 

— Далёко намылился, болезный, на ночь глядя?

 

— Это вы мне что ли, пацаны?

 

Стараемся говорить спокойно, хотя, по всему видать, плоховато дело. Место тёмное, безлюдное. Да хоть бы и людное — они тут у себя дома, а он — чужак, заноза в заднице.

 

— Тебе, кому ещё. Больше тут никого нету, вроде.

 

Хорохорится, а говорит тихо, с придыханием. Торопились, видать. Сопляк ещё, а уже вовсю одышка. Диабетик или астматик.

 

— А чего хотели? Говори по-скорому, мне на автобус надо поспеть.

 

— Скажу по-скорому. Батя сказал, фиговый ты журналист. Вот что сказал.

 

— Так я сам знаю, что фиговый. Тебе какая печаль?

 

— А раз фиговый, чего припёрся к нам сюда?! Мозги гребёшь, в душу людям лезешь. А?! Тебя в дом позвали как человека, поверили, угостили, а ты? То да сё вынюхал, посмеялся да и сбёг? Ни спасибо, ни до свиданьица?

 

— Ты ради этого бежал за мной вприпрыжку? Запыхнулся прямо. Отдышался бы сперва.

 

— Слышь, ты, олень сохатый! Ты дерзкий что ли? Тебе, может, жить осталось всего-ничего… Короче, так: ты меня на телефон писал? Писал?!

 

— Чего взъерепенился. Не писал я тебя. Кто ты есть, чтоб тебя писать-то, барчонок-малолетка.

 

Говорим спокойно, посмеиваясь. Этот пухлый мажорик сам по себе не опасен. Колышется, как свиной студень. Из всех троих, похоже опасен лишь качок в тёмных очках. И он тут же подал голос.

 

— Костян! Ты чего с ним расчирикался? Забрать с него мобилу, самого пинком под жопу в овраг. Всего делов. Слышь, ботан, тебе по-доброму сказано, покажь телефончик. Так, может, целым уйдёшь отсюда.

 

— Покажь? Приди и возьми!

 

Шурик отошёл, назад, стойку принял. Когда-то было у него два-три урока бокса. Похоже, только стойка и запомнилась. Однако, подействовало. Особенно на Щуплого. Тот утратил интерес к происходящему.

 

— Ну и чего ты тут раскорячился?! — со злой плаксивостью запричитал Качок. — Думаешь тебя тут кто боится? Ну ударь, попробуй! Ударь!

 

Шурик хотел было сказать что-то язвительное, но внезапный хлёсткий удар откуда-то сбоку в челюсть едва не лишил его равновесия, а второй поверг его на землю. И тотчас вопящее многоногое существо обступило его со всех сторон. Каблуки, ругань, смех¸ снова каблуки. Шурик перевалился на живот, закрыл голову руками. Чьи-то руки торопливо рвали на нём куртку, выворачивали карманы…

 

***

… — Ну вот и телефончик твой. А ты боялся, — коротко хохотнул Качок, всё ещё тяжело переводя дыхание и бочком отходя в сторону. Лови, Костян!

 

Барчонок неловко, обеими руками поймал телефон и победно рассмеялся.

— Ф-фф! Такой же дешманский, как и ты сам. А теперь, писатель, следи за рукой. Хоп! Было ваше, стало наше!

 

Он высоко подбросил телефон, и когда тот шлёпнулся в грязь, с хрустом вдавил его каблуком в глинистую жижу.

 

— И всё! — победно выкрикнул он, одышливо посмеиваясь. — Думал сбежать по-тихому? Дурашка, у нас же камеры везде понатыканы. А Сова своё получит. Не далее, как сегодня. Мы ей нынче устроим, цыганский хор, ляжки раздвинем. Верно, Стас? Ты ведь давно не ней слюну пускаешь?!

 

Качок радостно кивнул и расплылся в улыбке.

 

— Слышь ты, сучонок порченый! — Шурик привстал, выплюнул солёный, болевой сгусток, — не дай бог ты с ней что-то сотворишь. Не дай бог!

 

— И чо?! — Барчонок визгливо рассмеялся, победно оглядывая спутников. — Побьёшь что ли? Ножичком порежешь?! Уоу! Валяй прямо сейчас. Так ведь, Фома? — он кивнул в сторону Щуплого. — Или в газетке своей сраной про меня пропишешь? Только кто ж тебе поверит, кто ты такой есть, чтоб верили тебе?

 

А и в самом деле — чо! Всё тут непоколебимо. «Квадратный человек, сам чёрт ему не брат». Все скажут, как надо. И детки в клетке, и добрые прихожане. Паситесь, мирные народы. На злачных пажитях…

 

Однако, что делать с этой, внезапно, невесть откуда нахлынувшей волной горечи, грусти и нежности к почти неведомой человеческой душе?

 

— А я не знаю, — вдруг твёрдо сказал Шурик, с трудом поднимаясь на ноги. — Не знаю, что сделаю. Но — помяни моё слово — берегись.

 

— Ну всё, ты, сука, достал! — подчёркнуто громко выкрикнул Барчонок и даже ринулся вперёд, будто впрямь намереваясь броситься в драку. — Фома! Фома!!! Давай уже заканчивать! А то этот писатель буровит, будто он тут главный.

 

— Так закончили же, чего ещё тебе, мало́й, — лениво сплюнул Фома.

 

— Как чего! Он тут в наглую языком трепит, нас позорит, а нам стоять утираться. Тебе что Хозяин сказал? Отхерачить так, чтоб как звать себя забыл!

 

— Что он сказал, я сделал. — Фома криво усмехнулся. — А остальное — делай сам, если в жопе зудится!

 

— Так, да? — оскорблённо насупился Барчонок. — А ну как если я бате скажу, как ты работу исполняешь? Не возрадуешься потом!

 

— Ага. А ну как я бате твоему скажу, что ты с этим чепушилой городской, — кивнул на Качка, — в посёлке дурью барыжишь? — Он же вам обоим бошки ваши куриные отмотает. Так-то. И Роксу не тронь. Думать забудь! У меня перед ней вина — в три жизни не избыть ... А ты давай, писатель, пестуй, помолясь. И больше уже не рисуйся в нашей богадельне, здоровей станешься…