Креонт

Полдень. Клубящаяся пылью полоса света доползла до верхнего края полусгнившей, с ядовитой прозеленью деревянной балки. Это и значит — полдень. И ещё это значит, что скоро придёт Креонт. Он всегда приходит в это время. Почему? Нет, почему именно в полдень — в общем, ясно. Потому что утром спит, а вечером и ночью пьёт. Странно другое: почему он вообще приходит? Не совесть же его мучает! Почему-то когда облечённый властью человек еженощно напивается, как свинья, это в глазах многих —свидетельство того, что его мучает совесть. Или он приходит из-за Гемона? Вот зачем приходит Гемон — яснее ясного. Его полудетский разум, хоть и кажется со стороны запутанным на самом деле прост, как хлебная краюха. Гемон приходит потому, что хочет с ней переспать. И душа его мечется, что претит ей затхлая тюремная солома.

 

Итак, Креонт приходит потому, что боится, что Гемон возьмёт да совершит глупость: выпустит её на волю. В прошлый свой приход Креонт ей сказал нечто вроде следующего: когда банальная тяга к соитию становится мучительной, эгоцентричной и иррациональной, она, кажется, зовётся любовью. Так вот, зря он боится. Во имя любви иногда совершаются глупости, верно. Но, как правило, вполне комфортные и невинные. Говорят, случаются исключения. Возможно. Но Гемон уж точно не из их числа. Он похож на своего отца и наверняка не только внешне. Когда к жестокости добавляется сентиментальность, она не смягчается, лишь изощряется.

 

Самое удивительное, с некоторых пор Антигона стала ловить себя на том, что почти перестала тяготиться этими посещениями. Да, он по-прежнему раздражал её дурной помесью самодовольства победителя и трусоватой злобности боящегося уличения мошенника. Да, она по-прежнему считает его главным виновником гибели всего её рода, и представься ей возможность лишить его жизни, сделала бы это без колебания. И всё же… это, по крайней мере, хотя бы человек, а не скотоподобное мурло, вроде стражника, то и дело с плоским хихиканьем припадающего к дверной щели. Гемон как-то сказал ей, что после каждого такого посещения отец пьёт много больше обычного. Ну что ж, она рада хоть этому. Хоть что-то…

 

***

 

— Здравствуй и радуйся, ослепительная Антигона, дочь богоравных Эдипа и Иокасты! Поминаешь ли ты и меня в скорбных своих бдениях?

 

Вот наконец-то явился. Сегодня — необычно нарядный. К чему бы? Даже благоухает чем-то, хоть ранее в пристрастии к благовониям не был замечен. Ах, не запачкались бы вы здесь, великий царь!

 

— Вот не далее, как только что и помянула. — Антигона подняла голову, щурясь от нестерпимо яркого света, хлынувшего от настежь распахнувшейся двери. — Интересно, думала, отчего владыка Фив, пусть и самозванец, почти каждый день является сюда, в лоно мрака? Уж не боится ли чего?

 

— Полно, Антигона, с чего бы мне бояться? Отчего прихожу? Начнём с того, что мне по-своему приятно с тобой беседовать. По-своему. Про тебя даже можно сказать, что ты не лишена привлекательности. Если тебя отмыть. Мой вздорный сын даже находит, что ты красива. Хотя, отчего бы мне, владыке, как ты говоришь, не делать то, что мне хочется, и никому при этом ничего не объяснять? Не для того ли и стремятся в цари, чтобы ни в чем ни перед кем не отчитываться?

 

— Тебе виднее. Видимо, очень уж тебе желалось ни перед кем не отчитываться, коли ты согласился искупаться по уши в дерьме.

 

— Фу, Антигона! На тебя дурно действуют сырость и духота. Даже в твоём положении не следует опускаться до вульгарности. Вот ведь незадача, только я надумаю тебя помиловать, как ты сама всё и портишь. Ну посуди, как я могу отпустить на волю человека, который говорит такое о своём государе?

 

— А царей, как мне кажется, следует уважать за дела, а не за…

 

— Вот тут ты ошиблась, дурочка! Царей должно уважать именно за то, что они цари. И все! Этого достаточно! Потому что когда цари начинают заигрывать перед чернью, из кожи лезть, чтобы понравиться какому-нибудь кожевеннику или скотнице, они уже не цари, а лицедеи. И кончат, как лицедеи, в сраме и смраде. Запомни: чернь никогда не будет любить царей, даже если те будут кормить их с ложечки. Цари не должны нравиться. Толпа любит только юродивых. Всё, чем должен заниматься царь, — это укреплять власть. Что есть благо для государя, — благо и для отечества, — эту простую мысль надобно вбить в головы подданным, сообразительным — словами, тугодумам — дубиной. Добрые цари бывают в сказках. Но там им помогают боги. И я бы был добрым, клянусь, ежели б они мне помогали. Так ведь не помогают! Ну не помогают они мне, вот ведь в чем беда! Самый страшный грех в государстве — не воровство, не убийство, не святотатство, но публичное неповиновение, непочитание власти. Убийца убьёт одного, ну двух, трёх. А не почитающий власть подрывает основы государства, и ежели оно рухнет, — а государства как раз оттого и рушатся, что подданные перестают их почитать! — то погибнет людей во сто крат больше, чем способны убить сотни отъявленных убийц и грабителей. Я мог бы говорить об этом очень долго, но…

 

— Не сомневаюсь. Ты уже сказал так много, что меня едва не стошнило. Для того чтобы оправдать собственную низость, обычно требуется много слов. И потом, когда человек просто лжёт, это значит, он лжец. А вот когда человек начинает свято верить собственной лжи, значит, он начинает сходить с ума. Ты, я смотрю, уже веришь…

 

— Тьфу! Идиотка!!! — Креонт в ярости вскочил на ноги, едва не ударившись головою о низкую притолоку и оттого придя в ещё большую ярость. — Жалкая, порченая тварь! Низость! Подлость! Ха! Ты такая же восторженная, порочная кретинка, как и твоя мамаша. Стоит вам услыхать красивое словцо, как у вас туманятся глаза и потеют промежности! А можно узнать, дражайшая, отчего ты считаешь меня низким? Что вообще есть низость?

 

— Это когда жестокость и трусость живут вместе, не мешая друг другу.

 

— Затейливо сказано. Положим, я жесток. Но трусость — тут я не согласен. Спроси об этом тех, кого я водил в бой.

 

— Ты боишься людей.

 

— С чего ты взяла?

 

— Ты всех окружил шпионами и соглядатаями. Ведь так?

 

— Нет. Не всех. К сожалению. Хотелось бы, да не получается. А кстати, что ты имеешь против шпионов? Большинство моих добрых подданных ничего против шпионов не имеет. Если тебя подслушивают, стало быть, с тобой считаются, о тебе помнят. Я-то ведь поначалу тоже думал обойтись без соглядатаев. Разгоню, думаю, их всех. А потом гляжу — как-то без них хлопотно, неуютно как-то. Один здравомыслящий простолюдин, помнится, сказал: если желаешь иметь стадо овец и боишься при этом запачкать сандалии в дерьме, откажись от стада, иначе будешь и в дерьме, и без овец. И я решил не разгонять. Потому что человек, который пьёт вино, не должен задавать себе вопрос: а мыли ли виноделы ноги, прежде чем давить спелые ягоды? Так же и здравомыслящий подданный не должен задавать себе вопрос: а нет ли у царей соглядатаев и наушников, тайных тюрем, наёмных убийц, яда в шкатулке? Главное, чтобы мути не было на дне чаши. А ты, между прочим, думаешь, что твой папа, Эдип, обходился без этого? Вижу по твоим девственно глупым глазам, что думаешь. Ну да, он правил мудро и справедливо, подданные мурлыкали от удовольствия и брали хлеб из его рук, виляя хвостом!

 

— При нем не было этой мерзости, которую ты развёл в Фивах.

 

— Ах вот оно как? Стало быть, чума, голод, разбой на дорогах, это не мерзость, это нормально, да? Ну да, тебя и твоих братьев это не касалось. Мёрли какие-то тёмные, некрасивые и не возвышенные люди. Да и откуда ж тебе знать, что при нем было, а чего не было! Что ты вообще можешь знать, государева дочь? Только то, что было видно из окна твоей надушенной опочивальни. Если твой отец был так мудр и справедлив, как оно тебе кажется, отчего никто не возмутился, когда его удалили с престола? Отчего толпы подданных не хватали его, рыдая, за край туники? Отчего никто не возмутился, когда его дочь оказалась в темнице? И если ей снесут голову, а это весьма возможно, возмутится ли кто-нибудь?

 

— Думаю, нет.

 

— Браво, Антигона! Не ждал такой прозорливости.

 

— Заморочить людям головы, много проще, чем накормить досыта. И когда тебя погонят с престола, а это тоже весьма и весьма возможно, станут ли подданные, рыдая…

 

— Разумеется, не станут! Я же сказал, народ никогда не будет любить царя. В том числе, и меня.

 

— Отчего ж ты тогда меня боишься?

 

— Тебя?! Ты не бредишь ли?

 

— Не боялся бы, не упрятал меня сюда.

 

— Милая самонадеянность. Нет, Антигона, сюда я тебя упрятал за банальное непослушание. Не более того.

 

— За то, что похоронила родного брата?

 

— За то, что сделала это вопреки моему запрету! Полиник — твой брат, он тебе дорог, хотя он и изменник. Понимаю. Но я запретил его предавать земле. Ты должна была просто прийти, пасть на колени… Ладно, не на колени, просто прийти и попросить. Я бы, возможно, и позволил. Возможно. Ты этого не сделала. Ты была уверена, что всё сойдёт с рук. И многие так подумали: Креонт не посмеет тронуть Антигону! Деточка, ты мне не оставила выбора. Прежде чем стать тем, кем я стал, я сумел убедить себя в том, что я ничем не лучше остальных, просто мне повезло, а им — нет. Я вытравил из себя идиотскую уверенность, что я дарован людям богами. Посему, если нужно унизиться, я это сделаю без всяких душевных борений, как всякий нормальный человек. А ты! Тебя не сегодня-завтра обезглавят, ты не хочешь даже просить пощады. И не от избытка мужества, а единственно от спеси и глупости. Мол, опять же, не посмеет. Так вот, я тебя уверяю: ещё как посмею! И сделав это утром, едва ли вспомню об этом вечером. А ты… — Креонт вдруг злобно закашлялся, — ты, даже если и попросишь о помиловании, а так оно скорее всего и будет, то сделаешь это с таким скорбным величием, словно и не шкуру спасаешь, а оказываешь не весть кому благодеяние.

 

— Я не преступница.

 

— Преступник — тот, кто преступил. Ты — преступила. Твой брат — изменник, он привёл под стены города иноземцев. Пролилась кровь. Моё решение было справедливо. Давай спросим родственников тех, кто пал на той войне: должен ли прах изменника упокоиться в стенах города?

 

— Давай, дядюшка. Заодно спросим, должен ли тот, по чьей вине эта война началась, кто сделал все, чтобы посеять смуту и раздор, кто лгал и предавал, кто оклеветал родную сестру, быть царём Фив.

 

— Антигона, ты столь глупа, что тебе, право, нетрудно будет и умереть. Дураки проще расстаются с жизнью. Война началась из-за меня? Хорошо, давай вспомним, из-за чего и из-за кого она началась. Тебе полезно будет это узнать…