Скифская песнь

Утром наступит весна. Она вообще-то давно уже наступила, но именно сегодня утром наступит по-настоящему. И этот нереально белый снег, опутанный телеграфным пунктиром следов, исчезнет, словно и не было его, вместе со следами. Следы уже сейчас теряют форму, заполняются тёмной водой, превращаются в бесконечные точки-тире, то разбегающиеся далеко в стороны, то вновь сливающиеся воедино.

Чай с подушечками был великолепен, а «Дон Жозе» на вкус неотличимо напоминал старый, добрый «Агдам». Войдя наконец в кондицию, Линёв и Карим красиво и строго исполнили романс «Воссоздай, повтори, возверни...», а Яшка под гитарную «Кукарачу» выдал умопомрачительную чечётку. Он был в ударе и невесть сколько проплясал бы, если бы не явилась вдруг разъярённая соседка.

Яшка и Карим уйдут уже под самое утро и ничуть не удивятся при виде голого, блестящего, как антрацит, асфальта.

 

— Ну что же, в конце концов все романтические истории должны заканчиваться банально и незатейливо — важно сказал Яшка, кивнув на погасшее угловое окно четвёртого этажа. — иначе они рискуют перебродить и скиснуть. Да, кстати, «Скифская песнь» … Откуда это? Не помнишь?

Карим промолчал, лишь неопределённо пожал плечами.

— Зато я помню. У меня ведь была своя скифская песнь, — печально сказал Яшка. — После третьего курса мы ездили на раскопки в Ольвию. Это нынче на Украине. Ой, счастливое же время! Может, самое счастливое, кое мне выпало. Там была такая девочка, Лиля Романец. Из Луганска. М-да, и где-то она сейчас? Песенки пела под гитарочку. На гитарочке-то она так себе играла, если честно, три с половиной аккорда. Ты вон и то получше. Зато пела — волшебно. Просто-таки зажигательно. Могла, как ангел, могла, как чёрт! Так вот, у неё была вот эта самая Скифская песнь! А хочешь, спою? Я, правда, не всю её помню…

И, не дожидаясь ответа, он остановился, вскинул голову, раскинул руки да и взревел во всё горло:

 

Я поеду в Херсонес, в Херсонес,

Там продам гнедого,

А потом — в кабак залез, в кабак залез,

Взял себе хмельного!

 

Выпью критского вина, эх, вина,

Не смешав с водою,

Буйну ночку проведу, эх, проведу,

С гетерою младою!

 

Длинная такая песня, мы её потом, бывало, всем курсом горланили, на лестнице, вся общага сбегалась послушать.

 

«Акинак мой, акинак, акинак.

Конь ты мой буланый.

Пропадёшь, ты, как дурак, как дурак

коль не будешь пьяный!»

 

А уж любовь-то какая была! Ух! Короткая, всего-то неделя. У неё были потрясающие, невиданные в то скупое время дымчато-голубые очки и густая рыжая чёлка. Как у пони. Я ей так и сказал, представляешь? Думал, обидится, пошлёт. А ей понравилось. Пони! Прощались слёзно и обильно, адресами, ясно дело, менялись, да какой в том резон. Жизнь пошла волчком, одним бочком, другим бочком. То белым, то синим, то красным, то разным. Всё предопределено. Как сказал поэт, «Никогда не придёт Лилит, а забыть себя не велит…» Надо помнить всех. Всех. И в первую очередь тех, кто о тебе забыл. Что, не так?!

А Карим не ответит. Потому что у него была своя Скифская песнь. Тогда, нестерпимо давно, у него была эта Песнь, дикая, торжествующая, вольная, недопетая. И он-то знает сколь бессмысленно пытаться нащупать или просто разглядеть то неуловимое свечение, что, коротко поманив, растворилось в сырых апрельских закоулках. И остаётся только неторопливо размышлять о счастье и любви, смотреть, запрокинув голову, на тёплое и звёздное почти майское небо, отыскивая в звёздной толчее удивительную, радужную звезду Бетельгейзе.