ЛЕДЯНАЯ СТРАНА

ХОЗЯИН

 

Квадратный человек

с квадратной головой…

 

Юрий ЛЕВИТАНСКИЙ.

 

— Хозяин в бане покуда ещё, — с нездешней певучестью сказала ему рослая, полногрудая женщина в долгополом сарафане с глубоким вырезом и в белой косынке, затянутой по-старинному на затылке. — Вот вскорости и выйдут. Любят они попариться-то перед обедом. А вы, может, сами отобедаете? Не обессудьте на угощенье, что бог послал, то и наше. Нет? Или выпить? А?! С дороги-мороки? Нет?.. Ну не знаю тогда, как говорят, ваша воля — наша доля… А вы, значит интервью с Кирилл Антоновича приехали делать. Хорошее дело! Народу знать надо, каков он, наш Кирилл Антонович человек! Он церкву новую поднял. Блаженной Ефросинии. На свои кровные. В честь матушки его покойной. Её Фросей звали… Пруд недавно выкопал, карпов запустил. Всё для людей же!

 

Женщина говорила, вроде бы, горячо и взволнованно, от волнения даже сползла бретелька сарафана, явив полное, округлое, загорелое плечо. Однако лицо её оставалось безучастно сосредоточенным, как у синхронного переводчика.

 

— Ему депутатом надо стать вот обязательно просто! Кому, как не ему-то. Сам-то он не больно как хочет в депутаты идти. Но народ требует же! Потому что силу чует. Чья сила, того и правда. Он же ведь всё для людей! Для людей!..

 

Женщина несколько раз повторила это своё «для людей» с непонятным ожесточением, вперившись в него большущими карими, пристально сузившимися глазами. И почудилось тут Шурику, что эта женщина иное что-то хочет сказать, вовсе иное. Что? Но она лишь качнула головой и коротко, чуть заметно улыбнулась лишь самыми уголками рта. И тотчас затараторила нараспев.

 

— Люди-то не все благодарные, есть завидущие, а зависть, говорят, как лихоманка, прежде нас родилась. Душу морочит, языки точит. Вот и треплют язычищами-то, трепаки окаянные. А Кирилл Антонович знаете мне как сказал? Ты, говорит, Рося, не слушай сплетни-смутки. Я, говорит так считаю: делай, что должно, и будь, что будет. А? — женщина придвинулась ближе, обдав его насыщенным духом деревенской бани. — Вот кто ещё так скажет, а?

 

— Вообще-то, ещё до него сказали. Кажется, Сенека.

 

— Сенека? — Женщина вновь глянула со странной улыбкой. — Может и Сенека. Нам почём знать. Мы тут выше плетня не разумеем. Ага. Зато мы по́д ноги глядим да по сторонам зыркаем, чтоб о камушек на запнуться. Вот и ты, парень, живи с оглядкой, вкруг себя гляди. На земле правды больше, чем на небе.

Помолчала и снова горячо затараторила:

 

— А и сынок его единственный, Костя, по всему видать, по стопам пойдёт. Весь в папу же. И хваткой, и повадкой. Такой хозяин будет, что…

 

— Погодите, почему единственный. — удивился Шурик. Он же — многодетный отец-усыновитель! Пятерых сирот из детдома. На это главный упор! Тема усыновления детей-сирот будет иметь огромный общественный резонанс!

 

— Ну да. Резонанс это надо, конечно…, — женщина сникла, её глаза на какое-то время потускнели. Но лишь на мгновение. Потом вновь воодушевлённо расширились. — Ну конечно же, пятерых пригрел сиротинок безродных. Отец, да.

 

Женщина встала вполоборота и уже собралась уходить, но остановившись на миг, с торопливой опаской огляделась по сторонам и вдруг щелчком бросила ему на колени маленький картонный прямоугольничек. «Спрятай в запазушку, Сенека, — услышал едва слышный шепоток. — сгодится, глядишь».

 

***

— А ничего матильда, правда? — раздался резкий, немного гнусавый голос.

 

Шурик обернулся. Низкорослый подросток лет пятнадцати. Странно, когда ж он успел войти? Кучерявая рыжеватая шевелюра, реденький пушок под носом и на подбородке. В шортах, серой толстовке с надписью «WARRIOR» и надвинутым на лоб, несмотря на душноватое тепло, капюшоном. Пухловат для своих лет.

 

— Матильда? Это про кого?

 

— Про кого, про кого. Про телушку, на которую ты зенки распялил, — хохотнул подросток, причмокивая жвачкой и покачивая головой в такт доносившейся невесть откуда музыке. — А зря. Хех! Есть квас, да не про вас.

 

— Так её что, Матильдой зовут? — поинтересовался Шурик, морщась от нагловато фамильярного тона подростка.

 

— Не! — тот расплылся в улыбке. — Мы с пацанами матильдами тёлок зовём фигуристых. Чтоб с передом и с задом. А звать её Роксана. Сова.

 

— Сова? Почему Сова?

 

— Так Саватеева она, потому Сова. Славки Саватеева жена. То есть, была.

 

— Развелись что ли?

 

— Да нет. Убили Славку. Нику зарезал, цы́ган. Славка их застукал и цыгана чуть насмерть на забил. Он здоровенный мужик-то. Нику его и зарезал, как отлежался. Мужики потом Нику словили и под трактор кинули. Хрясь и нету. Шухер был! Цыгане со всего района на машинах приезжали разбираться. Аж с обрезами. Менты понаехали с райцентра. В общем, жесть. Двоих наших по итогу посадили за убийство. Цыгане ушли с богом. А Сову поселковые мужики хотели по кругу пустить, да батя не позволил. Когда у ней дочка народилась, Саватеевские девку не признали. Не наша, говорят, приблуда! Нехай, говорят, к чавалам уходит с глаз вон. С дома погнали в чём пришла. С дитём и с кошкой Марыськой. Кошку потом на пустыре нашли околь кладбища придушенной. И Рокса пропала бы. Да опять же, батя не дал. У нас теперь живёт. Со двора носа не кажет. Она ж нездешняя, с-под Гомеля, родни в округе нету.

 

— И в качестве кого она здесь?

 

— Кого? — Подросток распластался в улыбке. — А сам-то подумай? Так что закатай губу и дыши носом.

 

— А дочка её тоже у вас теперь живёт?

 

— Ещё чего! Чтоб тут цыганское отродье под ногами болталось. Не, батя её к цыганам отдал. С тамошними баронам порешали и все дела. Вот так оно.

 

— Добрый он у вас, батя, — усмехнулся Шурик. — Порешал и все дела. Тебя, между прочим, как звать-то, парниша?

 

— Костя, — подросток поморщился. — Константин Кириллович Злотников, если чо. А ты давно папаню ждёшь. Ты же, вроде, писатель газетный? Так?

 

— Ну вроде того, — кивнул Шурик.

 

— Ага. Это надо. Чтоб всё по красоте. Батя депутатом хочет стать. И правильно. Не всю жизнь с картохой да свинотой колотиться.

 

— Поддерживаешь, значит. Понимаю. А младшие твои как? Ты ведь старший, я понимаю?

 

— Я?! Какие младшие ещё?! — Малец даже жевать перестал. — Я и есть один сын. Я и старший, я и младший. Нету других.

 

— Погоди, пацан. У меня информация такая: господин Злотников — многодетный отец-усыновитель. Где остальные дети? Их всего пятеро должно быть. Братья твои где сейчас?

 

— Ой, я сразу-то не понял. Так вы про этих? Какие они мне в ж… братья! Это ж тля детдомовская! Мы с пацанами угораем над ними. Как кутята без мамки. Прикинь, они Роксу мамой называют. Она их подкармливает втихомолку.

 

— Ладно. А где они сейчас?

 

— Трое в буртах, картоху перебирают. Двое на свинарне. У них линия такая у всех. Так батя сказал.

— Линия. А ты почему ж не с ними?

— Я тебе чо, чмо контуженое, в говне копошиться?!

— А этим пятерым такая жизнь нравится, как думаешь?

— А я не думаю. Их жизнь, пусть себе и думают. Хотя по-моему, нравится им. Лучше же, чем на детдомской параше. Тут хоть польза с них какая-никакая. Ха, двое давешней зимой сбежать задумали! Их уже на автобусной остановке тормознули. Участковый их сам к нам в дом и привёл за шкирман. Участковый же родня наша. Витальку с Димкой на ночь в курятне закрыли. Для умиротворения души и просветления мозга, так батя сказал. А с утра им свои же дюлей накидали в бытовке. Потому что из-за них они без ужина остались… А Тамарка, старшая среди них, за пиццу с колбасой даёт пацанам титьки пощупать! Прикинь? Её и прозвали — Томка-ватрушка. А бригадир Артём, говорят, её в конторку водит.

 

— Вон как. Весело же у вас тут. А бригадиру-то сколько лет?

 

— Тридцатник, вроде. Батя говорит: у рябого Артёмки в мозгу потёмки.

 

— Да уж. Он не понимает, похоже, что его конторка на толстую статью тянет. Развратные действия в отношении несовершеннолетних. До восьми лет.

 

— Не смеши, дядя. Кто ж на него подаст. Он хоть и дебил конченый, но наш. Наш, понял?! Пацаны ничего не подтвердят. Томка-дурдомка тем более. А ты, дядя, язык на поводке держи. Пацаны у нас дружные, чужих не любят. Если что, я их не сдержу. Нормально меня понял?

 

— Вполне, — кивнул Шурик. — только ты бы, малец, папеньку поторопил что ли? Я ведь не с тобой болты болтать сюда приехал. Верно?

 

— А вот это верно. Не болтать. Дело делать, — послышался вдруг рокочущий, немного игривый басок…

 

***

Вот наконец хозяин! Невысокий, коренастый, пышущий банным жаром. Большая голова, серебристо седой ёжик, глаза навыкате. Говорит наигранным, баском, слово любуясь собой, со странной полуулыбкой, не сходящей с лица.

 

— Уж извини, ждать заставил, — бросил он мимоходом, плотненько укладываясь в большое плетёное кресло. — Задремал в баньке на полоке, бывает иногда. Ну давай что ли, начали…

 

И потёк себе разговорчик. Да и не разговорчик. Он просто небрежно отрабатывал, давно и скрупулёзно затверженный, обкатанный монолог. Умело забалтывал, вышучивал неудобные для себя вопросы и всякий раз привычно выводил к выверенной канве. Да и говорил он неживым, словно высмотренным из старого советского кино говором штатного сельского жителя, разбавляя штампами современности — цена вопроса, вишенка на торте, картина маслом, — словечками из подросткового сленга, а также цитатами из Хайяма и Есенина.

 

***

— Вот и всё как будто? — Хозяин довольно хохотнул и крякнул. — Рокси! А удружи-ка нам по вискарю! А то у прессы кадык рассохся. И закусь какую-никакую!

 

И тотчас — серебряный подносик в форме дубового листа, две пузатые рюмки с тёмно-янтарным содержимым, два бутербродика с солидной горкой чёрной икры да кружочком лайма, да пара салфеточек с кружевами.

 

— Ну так что! — Хозяин подцепил рюмку за донышко и ловко вбросил в рот. — Абгемахт! А ты чего застыл, как статуй на морозе? Давай, испей чарочку за успех дела. Ты там, кореш, понукни-ка своих: в ноябре выбора́, время торопит. Если чо, я человек памятливый. Добро век помню. А зло — два века…А ты ступай, Рокси, ступай, чего стоишь. Понадобишься, кликну.

 

— Я думаю, не будет задержки, Кирилл Антонович, — кивнул Шурик, с удовольствием дожёвывая бутерброд. — Мы ещё денёк с ребятами поколдуем, обмозгуем, окончательно до ума доведём. В среду пойдёт в печать. Так что…

 

— Э, нет, парниша. — Ты, по ходу, не понял. Колдовать не надо. До ума доводить не надо. Без тебя поколдовали и довели. Короче: чтоб всё было так, как было. Не то — сам понимаешь!

 

И погрозил, как бы шутя, розовым квадратным кулаком. Улыбка с лица, вроде, не слетела, но обратилась в жёсткую жестяную щёлочку. «И по спине сквозит нездешним холодком, когда он мне грозит квадратным кулаком» , — вдруг вспомнилось давно читаное. Воистину так, сквозит. Аж хмель слетел.

 

— Ну что, пресса, давай штоль на посошок? Рокси!

 

И тотчас вновь появилась женщина по имени Роксана с тем же подносом и теми же рюмочками и бутербродиками.

 

—. Ты не взыщи, писатель, то, что мы тут с тобой калякали, это затравочка-разминочка. В газетёнке вашей, прости господи. Дальше-то посолидней будет. Будет большая статья в «Российской газете». Телевизионщики приедут кино делать. Прикинь? Я название сам надумал. «Земля зовёт!» А? Как тебе?

 

— Нормально, — кивнул Шурик и дурашливо рассмеялся. — Доходчиво так. В смысле — все там будем. Да?

 

Стоп. Хозяин слегка переменился в лице, улыбка вновь обернулась щелью.

 

— Ты шутник, я гляжу. Ты, однако, шути с оглядкой. Убавь тону. Держи в уме, кто ты и где ты. Ты в доме моём. А тут шутки шучу только я, остальные улыбаются. Или плачут. Поня́л?

 

— Поня́л, — криво усмехнулся Шурик, ощущая, что вместе с хмелем в него влезает душная волна раздражения, горечи и желчи, злобное желание согнать наконец эту дрянную улыбку с упивающуюся довольством распаренной рожи.

 

— А скажите-ка, — начал он вкрадчиво. — вы ведь у нас — весь такой многодетный отец-усыновитель. Пятерым сироткам открыли дорогу в жизнь. А об этом ни слова. Скромность, понимаю, да. Но ведь это ж главное! Вот только вопрос: дом у вас, вроде, просторный, заплутаться можно. А детки ваши усыновлённые в вагончике маются. Впятером. На топчанах вповалку? Что, и в зиму так же? Это как? А девчонку-малолетку в каптёрку, это как? Принуждение детей к труду это какая статья? А совращение несовершеннолетних?

 

— Т-ты это чего мне тут? — Хозяин побагровел и напрочь переменился в лице. — Ты мне предъявлять что ли решил, щён гунявый?! Ты кто вообще есть? Ты есть лакей на запятках. А сидишь судачишь, будто тебе право дано. А ну-кось, чтоб духу твоего не было тут. А я Аминову позвоню, чтоб гнал тебя, как шелудивого! Добро пожаловать на овощебазу, писатель! Это ещё если повезёт… Чего лыбишься, с тобой шутки шутят, думаешь?

 

— Нет, не думаю. А вот вы — подумайте. Слово-то не воробей…

 

— Рот закрой, щегол бесхвостый!!! Попугать меня решил. И что ты свой пищалкой кому докажешь? — Он презрительно кивнул на телефон. — Хрена лысого ты кому докажешь! Вали отсюда, я сказал, пока я вовсе не рассердился. Я ведь и поувечить могу, уж поверь. Быстро сгрёб свои шмотки и свалил отсюда. Ничего, пешедралом доскачешь да парома! Не велик чин.

 

Хозяин встал, едва не смахнув со столика поднос с рюмочками, и вышел, крепко хлопнув дверью, оставив ошеломлённого Шурика одного.

 

***

Однако не прошло и пяти минут, как он явился вновь, уже из другой двери. И явился ровно таким, каким был с самого начала — благодушным, распаренным, с тою же румяной, несмываемой полуулыбкой и покровительственным баском.

 

— Ну что, земляк. Мы тут пошумели малость, да? И что ж нам, вражить меж собой что ли? Ну ты раззадорился, я раззадорился. Обычное дело между мужиками. Вот ты сгоряча про бытовку брякнул. Ну да, есть такое дело. Всяк человек имеет свою цену. Ты хоть заешь, что все пятеро на учёте состоят в Инспекции? А на двоих, это Генка Строганов да Колька Вольнов, — вообще условка висит. У одного кража со взломом, у второго драка с поножовщиной. И не в колонии они только потому, что я за них поручился. Прямо на суде. А Томка — так на ней вообще метку некуда поставить. И вот что, прикажешь мне этих архангелов дома за стол сажать? Сам бы посадил?! А равенство? Да где ж ты, родной, видал, равенство это?! Ежели видал, так хоть покажь, хоть издаля полюбуюсь. В природе равенства нету — не мной сказано. Но верно.

 

— Верно, — усмехнулся Шурик. — а ещё сказано: «Свободы нет в природе, её соблазн исчез» . Короче, ни свободы нету, ни равенства. А уж братства — тем более. Так получается?

 

— Именно! — воодушевился Хозяин. — Это, брат, всё у французов. Так у них там тепло. Там виноград растёт. А у нас — картоха да свеклуха. Все за свободу и равенство. А работать кому? Кругом едоки да седоки. Все в офис-менеджеры хотят. Блогеры-мурлогеры. Прям будто без менеджеров да блогеров и картоха не вырастет и коровы не подоятся. Так что нехай впахивают ребятишки. Всё лучше, чем по улицам ханыжить, да босоту плодить. На всё свой порядок. Согласен? Молчишь. Ну молчи… В общем так, парень, время запоздалое. Ты во дворике в беседочке посиди, подумай о жизни своей скудной. А минут через двадцать Фома, помощник мой, освободится, подбросит тебя до парома. Чего тебе по тутошним буеракам колотиться. Лады? Ну тогда бывай здрав, писатель…

 

***

Уже вовсю темнело. Шурик, с любопытством озираясь по сторонам, прошёл по скрипучей гравиевой дорожке до беседки в виде остроконечного былинного шишака. Там горел уютный светло-лиловый свет, сиденья обиты мягкой бежевой тканью, возле них — хитроумно сработанные откидные столики. Под потолком, прямо напротив него красовалась старинной прихотливой вязью вытесанное: «ВЕЩАТИ УМЕЮТ МНОЗИ, А РАЗУМЕТИ НЕ ВСИ…». Рядом что-то, кажется, по латыни. А ещё дальше — иероглифы, не то китайские, не то японские…

 

Однако дождь засеменил, похолодало. Сейчас бы сюда щедрую красотку Роксану с подносиком для нутряного сугрева…

 

— Сенека… Слышь, как там тебя… — послышался вдруг откуда-то со спины знакомый голос.

 

— Роксана?! Вообразите, только что о вас подумал. Подносик с вами, надеюсь? — игриво сказал Шурик, не оборачиваясь.

 

— Обойдёшься, пожалуй — сердито отозвался придушенный шепоток за спиной. — мне с тобой балясничать некогда. Сиди как сидишь. Разговор есть к тебе. Важный разговор. Понятно?

 

— Понятно. Поговорить, это мы с удовольствием. Однако не вслепую ж говорить. Выдь что ли на свет.

 

— Неподходяще мне лицом светить, соколик. Так что сиди, башкой не верти да слушай и не перебивай. Короче, так: уходить тебе надо отселе. Да поскорей.

 

— Так я ж и так собираюсь. Стоило ль ради этого шепоточки разводить. Вот только Фому какого-то дождусь. Не по душе я пришёлся кормильцу вашему и сожительнику. Так что гнать меня не нужно. Сам уйду. Живите в своём тёплом болотце, — вдруг с неожиданной обидой почти выкрикнул Шурик.

 

— Дурак! Хоть Сенека, а дурак! Я же разговор ваш слышала. Весь. Ты сильно хозяина обозлил. А хозяин не тот человек, чтоб прощать. Он прощать вообще не умеет. И если Фому призвал, значит плохое замыслил. Фома — дрянь человек. Он пять лет за грабёж сидел. Хотя восемь лет по суду выходило. Вышел по УДО, а это самое УДО ему Хозяин спроворил. И все пять лет семью его подкармливал. Так что Фома теперь у него в полном услужении, обласкан по уши... Это ж он мужа моего Славу зарезал. Он, подлюга. И мужиков подбил цыгана под трактор кинуть. Нику, он безвредный был, блаженный. Ко мне и близенько не подходил. Только подмаргивал да на губной гармошке пиликал. В аду ему гореть, Фоме этому. Как и управителю его. В аду!

 

— В аду? Так он, вроде церковь построил. На свои, нажитые…

 

— Состроил, да. Только в церкву ту разве что приезжие ходят. На картинки поглазеть да пофоткаться. А местные сторонятся. В часовню ходили. Была тут часовенка. Святой Анны. Потом сгорела. Отчего, неведомо… А люди в церкву всё равно нейдут. И верно: там Бога нету. Только тщета сквозная под куполом. Иконы привозные на людей не глядят. Поп привозной людей сторонится, на Лексусе приехал-уехал, баритон прикормленный. А у брюха нету уха. Кирпичами да картинками грехов не замаслить… А те пятеро детдомовских…Книжка была такая, помнишь, небось. «Детки в клетке». Вот это про них. Только в той книжке про зверушек. А тут про людишек…

 

— Погоди, а дочку твою почему в табор к цыганам отдали?

 

— Какой табор! В детдоме она. Хозяин меня отказную заставил написать, сволочь. У меня ведь даже паспорта нет. И гражданства. Вообще ничего. Меня ж, вроде как, и на свете-то нету… Однако ж время тикает. Пора тебе, Сенека. Теперь слухай: от беседки прямая дорожка до ворот. Но ты в ворота не ходи. Там левей, метрах в сорока калиточка. Я задвижку открыла уже. Шмыг туда. И дальше на большак, вверх до шоссейки. А уж там найдёшься. Зараз беги уже, Сенека…

 

— Вон же ты какая, Роксана.

 

— Какая есть. Не ползея слезливая. Я ему ещё скажу своё. И я тебе не Роксана. Ксенией меня звать. Мама Сеней звала. Рокси — это как кличка собачья. Иди уже наконец.

 

— Погоди, а ты?

 

— А что я? Сижу тихонько. Как мышь под метлой. Но — это пока…

 

***

Большак. Широкий, разухабистый, вдрызг раздолбанный, прокисший от дождей. Чавкающее суглинистое месиво. Однако ничего, жить можно. Вот только темень. Чёртова темень. Какая-то сгущённая, будто нарочно придуманная, когда не видать вообще ничего. Даже не верится, что когда-то возможно будет выйти к шоссейке, где хоть наверняка та же грязюка, однако всё равно движение и жизнь. Жизнь и движение. И свет. Ну конечно же, скоро, скоро всё закончится, останется позади эта гиблая хлябь, в которой, кажется, и дышать уже трудно. За спиною останется этот закоренелый, безвоздушный мирок, в котором он уже он, слава богу, никогда не окажется, даже случайно. Разве что если… Хотя не надо сейчас об этом. Потом, потом…

 

Между тем крутой подъём становится пологим. Рокот машин и световые блики всё ближе и отчётливей. Вот какой-то скривившийся дорожный указатель. Интересно, что там начертано? Добро пожаловать в Омут? Спасибо, не надо. Всего каких-то метров сто до шоссе. Там дух перевести и — в путь. Время — ещё семи нет. Как раз поспею до парома…

 

***

 

— Ха! А вот и он. Говорю же, никуда он не денется. Сам пришлёпал барашек к раздаче. Бе-е!

 

Трое. Как раз у самого дорожного указателя. Так просто Омут не отпустит. Одного-то Шурик сразу признал. Костя, барчук хозяйский. Другой — рослый, плечистый, в тёмных очках, несмотря на темноту. По всему видать, приезжий, городской. Третий — щуплый, сутулый коротышка в куцей ветровке и красной бейсболке козырьком назад.

 

— Далёко намылился, болезный, на ночь глядя?

 

— Это вы мне что ли, пацаны?

 

Стараемся говорить спокойно, хотя, по всему видать, плоховато дело. Место тёмное, безлюдное. Да хоть бы и людное — они тут у себя дома, а он — чужак, заноза в заднице.

 

— Тебе, кому ещё. Больше тут никого нету, вроде.

 

Хоть и хорохорится, а говорит тихо, с придыханием. Торопились, видать. Сопляк ещё, а уже вовсю одышка. Диабетик или астматик.

 

— И чего хотели? Говори по-скорому, мне на автобус надо поспеть.

 

— Скажу по-скорому. Батя сказал, фиговый ты журналист. Вот что сказал.

 

— Так я сам знаю, что фиговый. Тебе какая печаль?

 

— А раз фиговый, чего припёрся к нам сюда?! Мозги гребёшь, в душу людям лезешь. А?! Тебя в дом позвали как человека, поверили, угостили, а ты? То да сё вынюхал, посмеялся да и сбёг? Ни спасибо, ни до свиданьица?

 

— Ты ради этого бежал за мной вприпрыжку? Запыхнулся прямо. Отдышался бы сперва.

 

— Слышь, ты, олень сохатый! Ты дерзкий что ли? Тебе, может, жить осталось всего-ничего… Короче, так: ты меня на телефон писал? Писал?!

 

— Чего взъерепенился. Не писал я тебя. Кто ты есть, чтоб тебя писать-то, барчонок-малолетка. А уж сколько мне жить, не тебе решать, ибо сказано: ничто не в руках твоих. Ха!

 

Говорим спокойно, посмеиваясь. Этот пухлый мажорик сам по себе не опасен. Колышется, как свиной студень. Из всех троих, похоже опасен лишь качок к тёмных очках. И он тут же подал голос. Говорит басом, весь выдвинулся, аж руки растопырил.

 

— Костян! Ты чего с ним расчирикался? Забрать с него мобилу, самого пинком под жопу в овраг. Всего делов. Слышь, ботан, тебе по-доброму сказано, покажь телефончик. Так, может, целым уйдёшь отсюда.

 

— Покажь? Приди и возьми!

 

Шурик отошёл, чуть назад, стойку принял. Когда-то было у него два-три урока бокса. Два-три. Впрочем, похоже, только стойка и запомнилась. Однако, подействовало, причём, на всех. Как ни странно. Особенно на Щуплого. Тот вообще утратил интерес к происходящему, типа я тут просто мимо проходил.

 

— Ну и чего ты тут раскорячился?! — со злой плаксивостью запричитал Качок. — Думаешь тебя тут кто боится? Ну ударь, попробуй! Ударь!

 

Шурик хотел было сказать что-то ещё язвительное и снисходительное, но внезапный хлёсткий удар откуда-то сбоку в челюсть едва не лишил его равновесия, а второй поверг его на землю. И тотчас некое вопящее многоногое существо обступило его со всех сторон. Каблуки, ругань, смех¸ снова каблуки. Тогда Шурик перевалился на живот, зажмурился и закрыл голову руками. Чьи-то руки торопливо рвали на нём куртку, выворачивали карманы…

 

***

 

… — Ну вот и телефончик твой. А ты боялся, — коротко хохотнул Качок, всё ещё тяжело переводя дыхание и бочком отходя в сторону. Лови, Костян!

 

Барчонок неловко, обеими руками поймал телефон и победно рассмеялся. Затем брезгливо морщась оглядел его.

 

— Ф-фф! Такой же дешманский, как и ты сам. А теперь, писатель, следи за рукой. Хоп! Было ваше, стало наше!

 

Он высоко подбросил телефон, и когда тот шлёпнулся в грязь, с хрустом вдавил его каблуком в глинистую жижу.

 

— Вот и всё! — победно выкрикнул он, одышливо посмеиваясь. — А ты думал сбежать по-тихому? Дурашка, у нас же камеры везде понатыканы. Ну а Сова своё получит. Обещаю. И не далее, как сегодня. Давно напрашивалась, курва. Мы ей нынче устроим, подстилке цыганской. Верно, Стас?!

 

Качок радостно кивнул и расплылся в улыбке.

 

— Слышь ты, сучонок порченый! — Шурик привстал, выплюнул солёный, болевой сгусток, — не дай бог ты с ней что-то сотворишь. Не дай бог!

 

— И чо?! — Барчонок визгливо рассмеялся, победно оглядывая спутников. — Побьёшь что ли? Ножичком порежешь?! Уоу! Валяй прямо сейчас, я уж потерплю. Так ведь, Фома? — он кивнул в сторону Щуплого. — Или, может в газетке своей сраной про меня пропишешь? Ой-ёй! Только кто ж тебе поверит, кто ты такой есть, чтоб верили тебе?

 

Так вот ты каков, Фома. Тихий такой, незаметный. Как, однако, и должно быть таким, как ты… А и в самом деле — чо! Всё тут непоколебимо. «Квадратный человек, сам чёрт ему не брат». Все скажут, как надо. И детки в клетке, и добрые пейзане. Паситесь, мирные народы. Как говорится, на злачных пажитях…

 

Однако, что делать с этой, внезапно, невесть откуда нахлынувшей волной горечи, грусти и нежности к почти неведомой человеческой душе?

 

— А я не знаю, — вдруг твёрдо сказал Шурик, с трудом поднимаясь на ноги. — Не знаю, что сделаю. Но — помяни моё слово — берегись.

 

— Ну всё, ты, сука, достал! — подчёркнуто громко выкрикнул Барчонок и даже ринулся вперёд, будто впрямь намереваясь броситься в драку. — Фома! Фома!!! Давай уже заканчивать! А то этот писатель тут буровит, будто он тут главный.

 

— Так закончили же, чего ещё тебе, малой, — лениво сплюнул Фома.

 

— Как чего! Он тут внаглую языком треплет, нас позорит, а нам стоять утираться. Тебе что Хозяин сказал? Отхерачить так, чтоб как звать себя забыл!

 

— Что он сказал, я сделал. — Фома криво усмехнулся. — А остальное — делай сам, если в жопе зудится!

 

— Так, да? — оскорблённо насупился Барчонок. — А ну как если я бате скажу, как ты работу исполняешь? Не возрадуешься потом!

 

— Ага. А ну как я бате твоему скажу, что ты вот с этим чепушилой городской, — кивнул на Качка, — в посёлке дурью барыжишь? — Он же вам обоим бошки ваши куриные отмотает. Так-то. И Роксу не тронь. Даже думать забудь, понял меня?! У меня перед ней вина — три века не избыть ... А ты давай, писатель, пестуй, помолясь. И больше уже не рисуйся в нашей богадельне, здоровей станешься…

 

***

 

Шурик поднялся, побрёл, не оборачиваясь, в сторону шоссейки. Через какое-то время он вдруг осознал, что совсем не думает о том, что случилось там, на большаке. То есть, почти. Да, болели рёбра, особенно справа, жгуче саднила разбитая губа. Но дорога вытеснила все. Весь прочий мир был смят, оттеснён к её обочинам и перестал существовать. Снова усилившийся дождь, быстро сгущавшиеся сумерки и дорога соединились в одну массу, вязкую взвесь, смачно сглатывающую шаги. Дорога вобрала в себя небо, и даже дальние огни по бокам перестали обозначать человеческое жилье, а стали просто дорожными огнями. И не было простора, и одна пустота, и не было покоя, а лишь мрак и безлюдье. Иногда мимо него с натужным воем, ошпаривая со спины мечущимся светом, проезжали машины. Шурик шагал и не замечал их, даже не уклонялся от летящих напропалую ошмётков глины. Эти машины шли своей дорогой, которая, хоть и пролегала по его пути, никак, однако, с ним не соприкасалась.

 

Попутчики — мчатся в кабинах

Приплюснувши к окнам улыбки,

И знать-то не знают, что вымок

Их добрый товарищ до нитки.

 

 

Да, вам повезло, несомненно!

Езжайте, ребята, смелее.

Я — молод! мне грязь - по колено!

Я как-нибудь не околею!

 

Шурик неторопливо размышлял о суровости мира, которую он, вообще-то, принимал как должное, хоть и не мог понять, почему она, эта суровость, так уж необходима. Осталась лишь одна дорога, которая затем и существует, чтобы куда-нибудь вывести. Чтоб как-то себя взбодрить, он запел. Вообще-то не было у него ни слуха, ни голоса, и он это давно знал, но петь втайне любил и пел порой в одиночестве. Но одиночество штука относительная и петь приходилось вполголоса, а ему-то хотелось в полный голос. И вот на пустынной сырой дороге средь нелепых, убитых геометрией холмов, где ему уж по крайней мере никто не мешал, такая возможность представилась. Петь хотелось что-нибудь походно-дорожное, чтоб подразнить скользкую, всхлипывающую под ногами глину, мокрую колючую траву, нескончаемый дождь, несуразную, полную обидных и подлых случайностей жизнь. «Вы слышите — грохочут сапоги!» — неслось над неприветливо поблёскивающей осенней дорогой, «и не остановиться, и не сменить ноги!» — парило над голыми, щетинистыми полями, «в прорыв идут штрафные батальоны!» — взлетало к опухшим осенним небесам. Исчерпав казарменно-балладный репертуар, Шурик обратился к походно-бродяжьему: «Все перекаты да перекаты, послать бы их по адресу!» И в самом деле, послать бы их всех по такому-то адресу — и перекаты эти дурацкие, и безденежье это постылое, и прочую противную ерунду. И Инку Колышеву неплохо бы послать туда же со всеми её романами и страстями. Нашла, понимаешь, друга семьи. — «Люблю тебя я до поворота, а дальше — как получится!..»

 

***

 

— Спиши слова! — услышал он вдруг совсем рядом.

 

Шурик вздрогнул и обернулся. Чуть позади него, еле слышно урча мотором, катила почерневшая от грязи «Тойота», из-за полуоткрытой дверцы на него с весёлым любопытством глядела белобрысая физиономия шофёра.

 

— А я вот тут, знаете, пою, — сконфуженно забормотал Шурик, застёгивая для чего-то верхнюю пуговицу куртки, — делать-то нечего.

 

— Я и гляжу, — кивнул шофёр. — Я ж минут пять за тобой еду. Гляжу, идёт человечек, ручонками сучит. Малоумный что ли? Скорость скинул, еду по-тихому, слушаю. А ты знай поёшь. А чо, мне нравится. И песни чудны́е такие. Ты случайно не артист? Нет? А идёшь куда?

 

— В Казань, — с достоинством ответил Шурик.

 

— В Казань? — шофёр присвистнул. — Это сколько ж тебе ещё петь?

 

Шурик пожал плечами.

 

— Ну давай, садись, что ли, Шаляпин, довезу хоть до парома. А то ведь околеешь по дороге. К ночи заморозок обещали. Жаль такое дарование.

 

На вежливое отнекивание не хватило сил, Шурик торопливо отряхнул с ботинок глину и, улыбаясь, полез в кабину. В кабине было изумительно тепло, накурено и пестро. Панель густо испещрена цветными наклейками, над ветровым стеклом болтался грустный замученный скелетик, радио пело что-то итальянское.

 

— Ну давай, парень, спой для души, — поощряюще кивнул шофёр, когда машина наконец тронулась, — а то я с самого Чистополя еду, тоска, знаешь. Я, брат, люблю, когда поют хорошо. Сам бы пел, да голос, как под брюхом волос. Нет, серьёзно, спой, а? Без обиды, чо.

 

Шурик смущённо откашлялся. Его ещё никто не просил спеть.

 

— Вы серьёзно? — вежливо спросил он.

 

— А чего ж. Пой знай… Погоди, — шофёр вдруг внимательно его оглядел и коротко присвистнул. — Ух ты. Это кто ж тебя так пометил знатно?

 

— Так, рабочий момент, — криво улыбаясь, отмахнулся Шурик.

 

— Весёлая у тебя работа, однако. И откудова ты едешь, такой расписной?

 

— Из Баринова.

 

— Из Ба-аринова?! — Шофёр снова присвистнул. — Охо! Ну понятно.

 

— А что понятно? — поинтересовался Шурик.

 

— Да это я так, про себя... Место это дурное, вот что я тебе скажу. Дурмень. Там овраг есть такой, длиннющий, весь заросший. Его так прозвали, Дурмень. А потом и всё то место. Дурмень и есть. Колдованное место, клятое. И народ там, блажной какой-то, шуганный. Как эти, как их… зомби. Да. Тело живо, душа вымерла. Боже упаси. А тебя-то туда по какой беде занесло?

 

— Дело у меня там было. К Злотникову Кириллу Антоновичу.

 

— Да уж как не слыхать. Про Злотникова разве что глухой не слыхал. И как дело?.. Не сделалось? Ну да. То-то я гляжу…

 

Машина вдруг сбавила ход.

 

— Э-э, тут такое дело, Шаляпин. Тебе ведь до Сорочьих надо? На паром. Так до него отсюда кило́метра три-четыре. При доброй ходьбе за полчаса управишься. А на Сорочьих — паром, машин пропасть. Не пропадёшь. Да. А у меня тут дело нарисовалась. Внезапно, да. Слышь, нет? Ты чего молчишь?

 

Шурик молча поднялся, отворил дверцу и вышел. Дождь меж тем уже закончился, перешёл в мелкую водяную пыльцу.

 

— Ты пойми парень, какие у тебя рамсы со Злотниковым этим самым, про то мне дела нету, — долдонил шофёр в приоткрытое окошко. — И влезать в это мне не резон… Ну ты меня понял, парень? —донёсся до Шурика уже отдалённый голос водителя. — Шуруй прямо до парома. А там ... Ты меня слышишь, нет? Я говорю ... Да недалёко тут... Ну что ты выё…, как юный барабанщик! Я нанимался что ли, тебя возить! Бухать надо меньше, деньги будут! А ты меня не видал, я тебя не видал! У меня со Злотниковым этим делов нету и не надо бы вовек! У тебя твоя канава, у меня своя! Иди давай, гони во все лопатки!...

 

Дверь хлопнула, «Тойота» укатила дальше, обдав его роем брызг.

 

***

Когда он дошёл до переправы, было темно. Дорога ближе к берегу обросла бетоном, там угрюмо толпились машины в ожидании парома. Шурик остановился и снял с головы сырой, задубевший капюшон — дождь кончился наконец. У самого берега, как ковчег на приколе, стоял большой междугородный автобус. Шурик покосился на его слабо освещённые окна, на водителя, который спал, прикрыв глаза большой мохеровой кепкой и раскрыв рот, и заглянул вовнутрь. Видел он только одно: пустующие кресла, множество прекрасных пустующих кресел, которые, казалось, сами излучали свет и тепло. В спину ему ударил ветер, перемешанный с привычным шумом дороги и злобными воплями чаек.

 

Автобус, как выяснилось, отъедет только через четверть часа. Это было невыносимо долго. Приунывший Шурик, уже ожидавший, что после череды злоключений он вправе надеяться на некие счастливые перемены, вовсе опечалился.

 

Вдоль набережной выстроилась сумрачная череда спаянных воедино павильончиков, их коих работала только два: Пивбар «BAYERN» и книжный киоск «MAGIC WORLD. Решив пивбар оставить на потом, заглянул в книжный.

 

Ничего особенного в киоске, как и следовало ожидать, не было, он уже собрался было уходить, как вдруг увидел у столика кассира огромную сине-белую книжищу. Подойдя ближе, Шурик даже замер от удивления: в переливающуюся, бугристую ледяную стену впаяны строгие, чеканные буквы:

 

«GREENLAND.

ICE COUNTRY»

 

Шурик с восторгом взял в руки тяжёлый, чуть сыроватый на ощупь том, бережно перелистал плотные, чуть поскрипывающие страницы, вглядываясь в карты и схемы, подолгу задерживаясь на роскошных фотографиях и кентовских репродукциях.

 

Долго не мог решиться взглянуть на цену и сделал это только когда сумрачная, похожая на индейского божка кассирша спросила его недоверчиво: «Будете брать?» Шурик торопливо закивал. Книга, как ни странно, стоила не так дорого, но после напряжённого шуршания, бормотания, суетливых пересчётов выяснилось, что не хватает тридцати трёх рублей. Шурик жалобно забегал глазами по магазину, будто ища знакомое лицо.

 

— Чтой-то вы всё зыркаете впустую, гражданин? — насупилась кассирша. — Будете брать или не будете? Так и скажите уже. Мне закрываться надо.

 

— Тридцати трёх рублей не хватает, — угрюмо бубнил Шурик, — Прямо не знаю, что делать.

 

— Городской, что ли? — вмешалась в разговор женщина, похожая на уборщицу.

 

— Ага... Надо же, не достаёт. Ерунда какая-то.

 

— Да отпусти ты ему, Вер, — великодушно предложила женщина, похожая на уборщицу, — Глянь на него, парень пострадал физически и морально.

 

— Ага, одному отпусти, другому отпусти, — заворчала кассирша, — без штанов и останешься.

 

— Так он тебе вышлет, штаны-то, — засмеялась женщина, похожая на уборщицу. — Рейтузы с кармашками, застёжками да с молнией на мотне. — Вышлешь ведь, парень?

 

— Вышлю, — кивнул Шурик, — как приеду, так сразу и вышлю. Размер только сообщите.

 

— Да ладно, —вздохнув, ответила кассирша, — сам носи свои рейтузы. — Давай, свои алтушки, чудо-юдо в пёрышках. Стоит тут, пупсик, по ушам ездит. Эту книжищу всё равно ни один дурак за таку це́ну не купит. Хоть план сделаю…

 

***

К тому времени автобус уже радушно распахнул дверцы. Шурик поёжился, вошёл и сейчас же растворился в тепле.

 

— Здесь не занято? — спросил он у пожилого мужчины в спортивном костюме.

 

— Нет, — удивлённо ответил он, — но...

 

Шурик радостно кивнул и, не веря в происходящее, сел в замечательное мягкое кресло и закрыл глаза.

 

— Но у вас же должен быть билет, — потрясённо спросил мужчина.

 

— Нету билета, — щурясь от блаженства, ответил Шурик. — И денег тоже нету. Такая штука.

 

Мужчина пробурчал что-то ещё, но Шурик его не слышал, ибо уснул. И ему тотчас приснилась Ирма Колышева. На этот раз вполне одетой. Но по лицу её, как и тогда, катились слезы. «Как дела?» — «Сам видишь. А у тебя как?» — «Сама видишь». «Вижу. Плохо дело? — «Ну да, так себе». — «Ну и далась тебе эта книга?», — «Не в книге дело. Я сам так захотел. Правильно?»

 

Шурик так и проспал всю дорогу. Разбудил его сосед в спортивном костюме.

 

— Приехали, — зло прошипел он, — можете выходить. Проехали задаром. Тут горбишься, понимаешь, вкалываешь. А другие раз — и задаром.

 

Шурик сердечно с ним попрощался и пошёл к выходу. У выхода стоял водитель в мохеровой кепке.

 

— Билетик? — спросил он неприветливо.

 

— Билеты у тренера, — солидно ответил Шурик и кивнул на мужчину в спортивном костюме, который в этот момент неторопливо надевал плащ.

 

— Ну тебе же сказали — у тренера билеты, — сказал водителю парень, выходивший следом. Выйдя, он подмигнул Шурику и исчез в темноте. Шурик усмехнулся и тоже поторопился исчезнуть.

 

Дорога, однако, ещё не кончилась. Шурик долго и вспоминал, как проще добраться домой от автовокзала, и вдруг осознал, что находится в нескольких шагах ходьбы от дома Ирмы Колышевой. «Разве заглянуть на огонёк?» — невесело подумал Шурик. И чем абсурдней представлялась идея, тем трудней было ей противиться. «Ты рехнулся, Ковалёв, — увещевал он себя, — куда ты сейчас потащишься? Ночь на дворе — раз. Видуха у тебя непотребная — два. И нужен ты там, как козе баян — три». Когда он наконец понял, что запутался в серо-клетчатых дебрях, он подошёл к кургузой пятиэтажке, сощурил без того заплывший глаз, чтобы разглядеть название улицы на табличке, но не успел, потому что и так узнал эту пятиэтажку По затейливой вывеске какой-то расположившейся на первом этаже конторы, по цифре «1972», выложенной мелкой щебёнкой на асфальте у подъезда. И ещё по тому, что на лавочке у подъездной двери, в круге света сидела Ирма Колышева собственной персоной.

 

Шурик невесело усмехнулся, болезненно гримасничая, ощупал лицо и подумал о том, что день сегодня, похоже, вообще не собирается кончаться, и ясно понимая, что теперь-то надо повернуться и пойти восвояси, шагнул к свету.

 

— Привет! — сказал Шурик как можно более развязно. — Буэнос ночес, компаньерос!

 

Получилось, однако, не развязно, а жалко и шепеляво. Ирма вздрогнула от неожиданности, обернулась и Шурик с удивлением понял, что она плачет. «Вот это номер», — подумал он озадаченно. Увидев Шурика, Ирма напряжённо скривилась, судорожно всхлипнула и попыталась улыбнуться.

 

— Шурик? Ни фига себе. Ты откуда это? — тускло спросила она глухим, насморочным голосом.

— Считай, с командировки.

— A-а. Что-то поздновато. Дел, что ли, много было?

— Навалом, — весело ответил Шурик и сел рядом. — И потом я шофёра отпустил. Люблю, знаешь, пешочком. Книжкой по дороге разжился. С картинками.

— Красиво живёшь, Александр Иваныч, — слабо улыбнулась Ирма, — мне бы так. И что за книжка?

 

— Книжка-то? «Гренландия» называется. Хочешь, подарю?

 

— Мне сейчас только книжки читать. Особенно про Гренландию. Ты хоть гостинцев деревенских привёз домой?

 

— Были гостинцы. Но спёрли ироды.

 

— Ну вот. А говоришь, Гренландия. Ну, покажи что ли книгу-то.

 

Шурик бережно развернул злополучную книгу. Она, подмокла от дождя.

 

— Красота, — восхитилась Ирма, успокоенно шмыгнув носом. — Шурик, ты руку, что ли, порезал? — кивнула она на его испачканную кровью ладонь, и тут же испуганно отшатнулась, — Шур,, да ты... Что это с тобой? Гос-поди! Кто это тебя? Кошмар! Что ж ты молчишь-то? Ну-ка пошли со мной, быстро. Пошли, пошли, нечего тут кочевряжиться!

 

Шурик, впрочем, и не думал кочевряжиться. «Очнись, Шурик, — словно послышался из темноты голос соседки Милы, — она же тебя не любит.» — «Ну и что? — улыбаясь подумал Шурик. — Это ведь совершенно не обязательно. Я же говорю — я сам этого хотел. А любить меня совершенно не обязательно. И потом, Милочка, откуда тебе знать! Что ты вообще в этом понимаешь!»

 

***

— А ты сама-то что так поздно? — спросил Шурик, когда Ирма рылась в сумочке в поисках ключа. — Не меня ли, часом, поджидала?

 

— Угу. Вот, думаю, вернёшься ты от щедрых объятий Аллочки Анциферовой, глядишь, и мне что-нибудь перепадёт.

 

— Не можно объять необъятное.

 

— Ну это было бы желание… Ну вот, нашла наконец-то. Проходи. Только тихохонько.

 

— Инн, я умоюсь, если можно. — зашипел Шурик.

 

— Можно, можно. Только не греми, а то бабуля спит.

 

Шурик на цыпочках прошёл в ванную, включил свет, открыл кран и тут же смахнул с раковины какой-то флакончик, чертыхаясь, поднял его, но ударился, вставая, о висящее на стене корытце и, потеряв равновесие, смахнул на пол таз с бельём. Таз обрушился с ужасающим грохотом.

 

— Инюша, ты что там? — послышалось из-за полуоткрытой двери.

 

— Да это не я, бабуль, — досадливо ответила Ирма, — это Шурик припёрся ночь-полночь. Я же тебе говорила, он у нас юморной. Сейчас я все уберу.

 

— Шурик пришёл? Как у него дела?

 

— Да неважно, бабуль, — отозвалась Ирма, орудуя тряпкой, — прямо скажем, хреново.

 

— Ужас. А ему можно помочь?

 

— Можно. Ты спи, бабуль, я всё сделаю.

 

Через некоторое время Шурик уже сидел на низком табурете посреди кухни, запрокинув голову. Ирма, склонившись над ним, колдовала с ваткой и какими-то пузырьками. Шурик щурился от света и болтал без умолку, за окном дробно ударил по карнизу вновь начавшийся дождь…

 

— Слушай-ка, — Ирма глянула на него с каким-то необычным прищуром. — У меня тут в следующие выходные намечается празднество по случаю…

 

— Знаю, знаю, — радостно вскрикнул Шурик, тотчас осёкся и перешёл на виноватый шепоток. — Девятое октября, день рождения двух моих любимых человеков: Джона Леннона и…

 

— И меня! Знаю, знаю. Вот думаю, тебя пригласить. Ты как? Заживут же твои боевые раны. Ну и ещё кого-то с работы…

 

— Ну да. Но, как говорится, есть один нюанс: меня скорее всего с работы попрут. И это в лучшем случае. Такие дела.

 

Ирма перестала улыбаться,

 

— А пошли-ка на лоджию, — шепнула она. — Покурим по одной. Только аккуратно, чтоб бабуля не учуяла. Иначе всем хана. И книжище своё прихвати.

 

***

— Н-да, — задумчиво протянула Ирма, — как говорится, ни дня без песни. Что ж ты там натворил-то такого?

 

— Да, собственно, ничего такого. Брал интервью. Но интервью не заладилось…

 

— И это заметно, — вздохнула Ирма, кивнув на его разбитую губу. — Треш!

 

— Дальнейшее неинтересно. Но если хочешь, я могу в деталях…

 

— Ой, нет! — Ирма замахала руками. — Мне чужих проблем не доставало. Будто своих нету. Ну ладно. Не заладилось, ты накосячил, как всегда, повздорили, тебе в репу настучали. Рабочий момент, как ты говоришь. А с работы-то с чего попрут? Ну не состоялась интервьюшечка. Ну нагнут тебя пару раз у начальства. Велика беда. Кто он такой, фермер этот!

 

— Князь тьмы, — усмехнулся Шурик. — Регионального масштаба. Правда тесёмочки у него, похоже, и в республике, а может и повыше. Вот такой фермер.

 

— Ладно, — поскучнела Ирма. — У тебя зажигалка далеко? Покурим да и разойдёмся, пожалуй. Час поздний, завтра на работу. Мне, во всяком случае.

 

Шурик кивнул, полез за пазуху за зажигалкой. Вместе с ней выпорхнул тот картонный прямоугольничек, о котором он, вроде, и думать забыл.

 

— Ой, что это?! — радостно взвизгнула Ирма и быстро подхватила прямоугольничек. — Цоп! Ну-ка, ну-ка, что у нас тут? ... Саватеева …

 

— Давай сюда! — неожиданно резко, почти грубо выкрикнул Шурик и потянулся, но Ирма с хохотом отвела руку в сторону.

 

— Ой, кто у нас Саватеева? Спелая молодка, пахнущая сеном, молоком и яйцами? Это не из-за неё ль тебе пятачок начистили?

 

— Давай сюда, я сказал! — Шурик уже вышел из себя.

 

— Да без проблем! — Ирма вытянула руку и щелчком вбросила прямоугольничек в окно. — Пыщ! Лови, страдалец.

 

— Знаешь, я пойду пожалуй, — раздражённо сказал Шурик.

 

— Конечно, пойдёшь, — зло расхохоталась Ирма. — Пойдёшь и боле не взойдёшь! Ждёт тебя молодка, с переду бородка. Дыша портвейном и туманами. Ха-ха-ха!

 

— Дура! — окончательно потеряв терпение выкрикнул Шурик.

 

— Что-о?! — Ирма даже опешила. — Что ты такое сказал?!

 

— Я сказал дура. Тупая , вульгарная, кукла, вот что я сказал!

 

— Вот так, да? Ну так и забирай свою хренляндию! Подари своей русалке-давалке, оне любят, когда с картинками и непонятно!

 

Она в ярости схватила альбом и швырнула в окно. Шурик кивнул обошёл её стороной и вышел в прихожую.

 

— Инюша, что у вас случилось, — послышался встревоженный голос бабушки. — Вы не поссорились?

 

— Да нет, что ты. Мы просто репетировали с Шуриком для народного театра! Ромео и Джульетта! Второй акт, сцена на балконе. Но мы закончили, мэтр уже уходит. Аплодисменты!..

 

***

Падение с седьмого этажа дорого обошлось Гренландии. Она лежала беспомощно распластанной на асфальте. Суперобложка была порвана, словно ледяную страну постиг жестокий сейсмический катаклизм. Однако на первой же странице Гренландия сразу же полыхнула на свету своим нетронутым изумрудно-ледяным великолепием, дымчатопрозрачными хребтами, ртутно-зеркальными озёрами, пологими, отполированными стужей скалами, бледно отражёнными в мелкой ряби фиордов, и безжизненным ночным небом, исполосованным северным сиянием. «Литургия Великого Холода в мире стальном...»

 

Шурик бережно поднял альбом, отряхнул от дождинок. И тотчас увидел под ним тот самый прямоугольничек.

 

САВАТЕЕВА [Борисевич]

Ксения Игоревна.

 

И далее — номер телефона.

Шурик радостно вздохнул и двинулся в путь. День ещё не закончился.