Свидетельство лейтенанта Лавандьера II

У бывшего лейтенанта флота, господина Паскаля Лавандьера дела поначалу шли в гору. Он вновь женился на дочери почтмейстера, девице Гаэтан. Затем приключилась тяжба со сводной сестрицею Манон, распутной и мстительной стервой. Процесс он выиграл, однако вскоре по непонятной причине загорелся доходный дом, что возле Тулонского собора. Пожар затушили, из жильцов никто не пострадал. С той поры приток жильцов иссяк настолько, что дом пришлось продать.

 

Чёрная полоса, однако, вскоре закончилась, благодаря предприимчивости и смекалке господина Лавандьера. Доходный дом он вскорости выкупил у того самого, разорившегося и спившегося рантье и переоборудовал в приют для сирот имени святой Соланж Буржской. Со временем приобрёл известность, по причине благотворительности — помогал семьям погибших моряков и солдат.

 

Однако же случаются у господина Лавандьера дни, в середине сентября, когда он, забрасывает дела и отправляется на постоялый двор «Ле Бриз» в другом конце города. Уходит один, берёт с собою лишь бумагу, графитовые палочки, флакон китайской туши, запас восковых свечей, и не велит его беспокоить. У супруги его, мадам Гаэтан, эти уходы вызывают тревогу, посему она завела дружбу с горничной с постоялого двора. Та побожилась, что мсье Лавандьер мужчина благопристойный, женщин в комнату не водит, ведёт себя тихо, за комнату платит аккуратно. А уж что он делает целыми днями в комнате, про то она не ведает.

 

Добрейшую мадам Гаэтан заверения горничной, с одной стороны успокоили. Однако не до конца, и она в один из таких дней набралась решимости и решила самолично навестить супруга. Добралась до двора, отыскала ту горничную, которая с готовностью сообщила, что с мсье Лавандьером, благодаренье богу, всё в порядке, что он сейчас в отлучке, спустился на рынок, вскорости, верно, воротится. Когда мадам вознамерилась заглянуть в его отсутствие в комнату, горничная поначалу горячо запротестовала, однако пара серебряных экю смягчила её сердце и она, опасливо озираясь, отворила дверь своим ключом.

 

Ничего необычного и предосудительного в комнате не было. Если не считать устоявшегося дыма табака, который мадам не переносила, и в беспорядке разбросанных по столу и по полу листов бумаги. Это также расстроило бережливую мадам, ибо бумага стоила недёшево. Некоторые были чисты, некоторые исчёрканы, некоторые безжалостно скомканы. Беспорядок мадам не любила и принялась собирать скомканные листы. Не найдя корзины для мусора, она машинально запихивала их в сумку, в коей принесла мужу домашней снеди…

 

— Тани́?! Можно спросить, что ты тут делаешь?

 

Голос прозвучал столь неожиданно, громко и отрывисто, что мадам Гаэтан вскрикнула от неожиданности, выронила сумку и в страхе поворотилась к двери. Мсье Лавандьер, стоял у входа, насупившись и скрестив руки на груди. В какой-то момент показалось ей, что перед нею какой-то другой человек, внешне схожий с её мужем, но голос, взгляд, всё было какое-то чужое и даже как будто враждебное. Он не сводил с неё тёмного взгляда, однако завидев её перепуганные, вытаращенные глаза, вдруг смягчился и повторил уже тише и даже с некоторым подобием улыбки.

 

— Так что же ты тут делаешь, Тани́?

 

— Я… Я просто соскучилась, Калу́. Просто соскучилась. Тебя не было два дня. Я не знала, что думать. Поэтому…

 

У неё жалобно задрожал подбородок. Мсье Лавандьер ободряюще потрепал её по плечу и слегка прижал к себе.

 

— И я тоже соскучился, Тани. Правда соскучился. Сегодня вечером буду дома к ужину. Непременно. Буду. Дома.

 

Голос был всё так же неузнаваемо холоден и отрывист. Лавандьер мягонько, но настойчиво подтолкнул её к выходу. Мадам Гаэтан и сама не заметила, как очутилась в коридоре перед закрывшейся дверью.

 

И лишь добравшись до дома, мадам обнаружила в сумке, кроме так и не отданных угощений, три скомканных листа бумаги.

 

На одном было два рисунка. Госпожа Гаэтан знала о способностях супруга в живописи, однако, будучи женщиной практичной, значения этому не придавала.

 

Но в тот день те рисунки просто поразили её воображение. Каким-то необъяснимым сочетанием торопливости и законченности.

 

На обоих изображена девочка лет четырнадцати с тёмными, как бы взлохмаченными ветром волосами и скошенной, почти закрывающий правый глаз чёлкой. Но на одном она улыбалась с истинно детской беззаботностью. На другом же — тревога, опаска и предостережение… Этот второй рисунок произвёл на Гаэтан странное воздействие. Она несколько минут простояла словно в параличе, безотчётно силясь осмыслить ту нить, которая, как ей казалось, связывала её с этим изображением. И ещё показалось ей, что она, словно в магическом зеркале, увидела нечто такое, что она скрывала от всех, и, главное, от себя самой.

 

Под первым рисунком было крупными, каллиграфическими буквами выведено: SOLANGE. Под вторым — SIBYLLE.

 

Оба рисунка соединены встречными волнистыми стрелками и под их соединением — сразу несколько жирных вопросительных знаков.

 

Другой лист был испещрён несусветными каракулями. Разобрать, что там начертано, было немыслимо, хотя писано было, вроде бы, по-французски. Не помогло даже недавно приобретённое увеличительное стекло. Разобрать можно было лишь отдельные слова. Самое удивительное, мадам Гаэтан показалось, что выводил эти каракули вовсе не её муж, а некто другой. Буквы были начертаны совершенно иначе. В частности, в слове «abîme» у буквы «m» снизу было три маленькие петельки, а в слове «flambée» буква «F» была выведена печатно, чего её супруг, обладавший, как уже было сказано, идеальным почерком, никогда не делал. Более того, очевидно было также, что писавший вообще был левшой…

 

От этого открытия мадам Гаэтан стало не по себе. Даже разболелась голова. И она благоразумно решила про себя ни с кем не делиться своими опасениями и догадками. И уж тем более, ничего не говорить об этом мужу.

 

Третий лист. Сверху посерёдке красовалась размашисто выведенная семиугольная звезда с буквой «S» в центре. И опять-таки эта самая буква «S» выведена была совершенно не так, как вывел бы её мсье Лавандьер. С каким-то волнистыми штришками на концах.

 

Зато за ней — идеально ровный, без задоринки столбик из строчек, выведенных уж безусловно мсье Лавандьером. Мадам даже вздохнула облегчённо и откровенно залюбовалась безупречно, чеканно выписанными строками. Она не сразу поняла, что ровные, выстроенные в столбец строки есть стихи….

 

Тревожное биенье бытия спускается до нулевой отметки.

Разумное становится абсурдным и азбучным становится абсурд.

Слоистый мир туманных превращений влечёт к себе, но не пускает вглубь.

Упругою, зыбучей оболочкой отталкивая в строну: «не время»!

 

Слова чужие протекают мимо, минуя слух, но я их слышу ясно.

Живые и ушедшие приходят, смеются, плачут и нет разницы меж ними.

Хитросплетенья мыслей потаённых ведут, ведут неведомо куда,

Туда, где простирается безбрежный, фантомный горизонт Небытия.

 

[Далее строфа безжалостно вымарана, а на полях написано снизу вверх какое-то слово на непонятном языке, причём всё тем же чужим почерком].

 

 

Великий Боже, освети мой разум. Хоть на мгновенье обозначь пунктиром

Глухие катакомбы сновидений. Дать хоть зацепку, искру, слабый блик!..

Но, может быть, ты слишком милосерден, и потому ты гасишь торопливо

Мрак сновиденья утренним лучом…

 

Из прочитанного изрядно обеспокоенная мадам Гаэтан не поняла решительно ничего. Поначалу решила сжечь эти листки от греха подалее, благо в сентябре дул ветер с моря и в доме топили камин. Однако уже возле камина мадам вдруг передумала, разгладила листки и сложила в старую почтовую суму, где хранила письма от покойной матушки и свои отроческие рисунки.

 

Мсье Лавандьер воротился, как и обещал, точно к ужину, к восьми часам пополудни. Однако был он опять-таки какой-то не такой. Плохо выбритый, с ввалившимися глазами. И пахло от него спиртным, да не красным Божоле, кое он всегда предпочитал, а чем-то позабористей. За ужином постоянно прислушивался к двери, будто ждал кого-то. А когда во дворе протяжно завыл старый доберман Гаспар, вздрогнул, испуганно обернулся и вперил в супругу встревоженный, взгляд.

 

— Это же Гаспар, Калу́! Наш Гаспар. Он всегда так воет, когда дует ветер с моря. Уж не знаю, отчего так.

 

Лавандьер закивал, торопливо дожевал, поднялся, направился к лестнице наверх, прихватив с собою непочатую пинтовую бутылку арманьяка.

 

От всего этого мадам Гаэтан расстроилась несказанно, даже коротко всплакнула. Однако вскоре успокоилась, ибо знала: назавтра всё снова будет как прежде. Так оно и оказалось, наутро следующего дня мсье Лавандьер спустился, будто и не было этих трёх дней, тщательно побритый, с аккуратно подстриженными усиками и бакенбардами, обильно надушенный дорогой Кёльнской водой, за завтраком много шутил, рассказывал разные занимательные морские истории, чего в обычные дни не делал никогда. Жизнь пошла привычным чередом. И шла так ещё семь лет. А через семь лет таким же сентябрьским вечером он не вернулся домой к ужину. И наутро к завтраку не вернулся. Обеспокоенная не на шутку мадам Гаэтан пошла было на постоялый двор «Ле Бриз». Однако горничная сухо сообщила, что мсье Лавандьер третьего дня из номера ушёл и более не возвращался, даже не расплатился за постой, чем она была огорчена более всего.

 

С тех пор в городе его никто не видел. Через полгода мадам Гаэтан объявила себя вдовой, ещё через пару месяцев сняла траур и вышла замуж, стала мадам де Буаселье, родила двойню, и о своей прежней жизни предпочитает не вспоминать.

 

Господина Лавандьера сочли умершим и даже отпели в церкви. Хотя некто Клаус Кёстлин упомянул в своих записках одного француза, П. Лавандьера, которой сопровождал его в экспедиции в джунгли Амазонки. Экспедиция та закончилась весьма плачевно и сведения о судьбе её участников запутаны и противоречивы.