Мы что-то знаем об этом мире, о природе вещей и вселенной. И мы ничего не знаем о нём по сути. Конечно, каждый представляет этот мир по-разному: кто-то, как море, ласковым, синим и тёплым, кто-то бурным, стремительным и опасным. А есть некто, кто представляет его совсем не так, как все. И живёт не так, как все. Хотя, последнее предложение спорно, каждый из нас всё равно живёт не так как все, но в чём-то мы все-таки похожи.
Нет ничего удивительного, что человек разговаривает сам с собой. Удивительными те беседы становятся тогда, когда рядом с тобой сидит друг и слушает твои бредни. Я сидел рядом с Савада Осавой, слушал пение моря и иногда тихое бормотание собеседника. Осава-сан был бедным ронином, попавший в Идзумо после осады замка Ёсида. В нашей деревне все считали его чудаковатым, но люди ходили к нему часто. Он был искусным лекарем, и детишки соседей были от него в восторге.
История его появления в наших краях была связана с ямабуси, который приволок шатающегося бродягу на порог заброшенного дома. Он был совсем плох, частое дыхание и редкий кашель прорывались через открытый как у рыбы рот. Соседи носили ему воду и рис, стараясь иногда разводить огонь в очаге. Он лежал неподвижно, изредка издавая то ли хрип, то ли кашель и кивками головы благодарил людей за подаяние. Странно, но через несколько дней он пошёл на поправку, и все говорили, что у этого бродяги непростая судьба, раз ему так везёт. После выздоровления бродяга долгое время приходил в себя, потом ушёл на время и вернулся в сносном кимоно. Жил он в том же заброшенном доме, преобразившись в добропорядочного крестьянина. Каждый год он сеял рис, ловил рыбу, вёл хозяйство, общался с людьми, но никто не слышал из его уст каких-нибудь рассказов о себе. На вопросы кто он такой и откуда, Осава-сан отвечал всегда молчаливой улыбкой. Все знали о нём почти ровно столько, сколько было подчерпнуто из его бреда во время болезни, когда он призывал к атаке на стены Ёсиды. Ну, и ещё немного из моих сплетен о нём.
Но нет, он не замыкался в себе, а был дружелюбен и общителен, хотя и произносил частенько странные речи. Несмотря на это, люди в деревне относились к нему с осторожным почтением, которое он самопроизвольно внушал. У него была походка самурая, осанка самурая, взгляд самурая. Когда он сердился, холодный взгляд пронзал собеседника и тогда внезапный блеск в глазах пугал, как взмах катаны.
Сейчас мы пили с ним чай на веранде, который он готовил великолепно, и думали каждый о своём.
- Осава-сан, - спросил я его, - что вы говорите про себя?
- Я благодарю женщину, которая меня спасла. Сегодня тот самый день, когда я был почти мёртв.
Я не торопил собеседника.
- Каждый год в это время я кладу немного риса и воды в камиданэ и молюсь, - продолжал он, - Молитвы эти несложны и наивны. Но они дают мне силы жить дальше. Я был почти на пути к вечности, когда меня, как пса, раненного стрелой, швырнули с крепостной стены. Я лежал там всю ночь неподвижно, пока кто-то не отволок меня с поля боя. Этот кто-то была женщина. Она выходила меня и поплатилась за это. Люди Мотонари убили её за то, что она спасла врага. Её звали Акико, как мою маму… А ты, Юдзуру, помнишь свою маму?
- Да, Осава-сан. Я тоже каждый год поминаю свою маму. Она была хорошей женщиной. Скажи, - я вдруг неожиданно для себя спросил его о том, что давно хотел узнать, - А как ты притягиваешь ребятишек со всей округи? Ты, такой… суровый и молчаливый.
Он рассмеялся.
- Я совсем другой с детьми, - простодушно сказал он, - Ты не замечал, как красиво цветёт сакура в моём запущенном саду? А она цветёт так из-за того, что в него прилетают бабочки. Хотя, я даже не знаю, что следствие, а что причина. Вот они прилетают и всё. А потом прибегают дети и я их веселю.
- А чем ты их веселишь, Осава-сан?
- А вот чем!
И после этого он скривил такую рожу, что мне стало смешно. Я расмеялся, потом мы помолчали, и он продолжил.
- Я никогда так не... смеялся и радовался жизни, как здесь. Потому что здесь сакура цветёт и бабочки летают, дети приходят в дом. И не надо ломать голову, думая, что вторично, а что первично. И почему дети так любят бабочек.
Последние слова он произнёс серьёзно и лицо его стало другим, и взгляд стал холодным. Чай уже остыл, а мы так и сидели неподвижно, глядя на нежные цветки сакуры на фоне синего моря, ветреного к непогоде.
Написано всё это мной, Китано Юдзуру, крестьянином деревни Имаса и бывшим вольнонаёмником даймё Амаго Харухиса. До знакомства с Савада Осавой я мирно жил в своей деревне с женой и ребятишками, пока не грянули суровые военные времена.
В это время деревни на Западном склоне Хиба обходили старосты с людьми даймё и предлагали военный контракт. Конечно, все понимали, что Амаго набирает крестьян в асигару не зря. По слухам у него были обширные планы по завоеванию соседней провинции Аки, которую защищал не кто иной, как Мори Мотонари, а он тоже не сидел сложа руки, заключив военный союз с кланом Оути. Амаго предстояли непростые и кровопролитные сражения, его люди рыскали по деревням, пользуясь подаренным ему судьбой неурожаем риса по всему Идзумо. Из-за этого неурожая люди были вынуждены бросать дома и идти сражаться за щедрость нашего господина. Такая участь ждала и меня, когда они вошли в мой дом.
Они спросили, умею ли я писать. Я ответил, что да, ибо когда-то бродячий монах комусо показал мне как держать кисть и научил меня пользоваться ею, за что моя матушка разрешила ему жить у нас какое-то время. Тогда мне дали кисть и чернильницу, чтобы проверить моё умение. После того, как их главный самурай одобрил моё искусство, мне присвоили высокую должность командира лучников, асигару-ко-касира. Стрелять хорошо мне было необязательно, достаточно было громко выкрикивать приказы вовремя и писать отчёты для посыльных.
Мы с Савада Осавой служили в разных отрядах при осаде крепости Ёсида-Корияма, поэтому ранее мы с ним не встречались. Впереди была зима после долгой осады, Харухиса не стал ждать и бросил в решительный бой самых отчаянных и верных самураев, среди которых ронином числился Осава-сан. После неудачи мы долго стояли лагерем у неприступных стен замка, пока на выручку осаждённым не подошли отряды Оути.
Оказавшись в меньшинстве, глубокой зимой, наши отряды отступили, Амаго заперся в своём замке в Идзумо и зализывал раны. Он лишился многих самураев в этом злополучном для него походе.
Тогда, гонимый врагами, в Идзумо появился Савада Осава.
Первый раз мы встретились с ним весной, через полгода после его появления. Это случилось на берегу, когда он вытаскивал свою лодку с уловом.
- Коннитива! – поприветствовал я его, - Как сегодня улов?
- Коннитива, - лёгкий кивок в мою сторону, - Улов так себе. Однако…
Он достал что-то из-за пазухи и, подойдя ко мне, разжал ладонь. На ней красовалась крупная жемчужина, которую мог достать только искусный ама, ловец жемчуга, или очень везучий рыбак.
- Сколько это может здесь стоить? – спросил он, протягивая её мне.
- Не знаю, это очень хорошая жемчужина. На рынке она стоила бы три коку. Но здесь вы вряд ли её продадите. Такого количества риса здесь нет ни у кого.
- Разве? – он пожал плечами.
Спрятав её обратно за пазуху кимоно, он неторопливо пошёл вытаскивать рыбу из лодки. Я в это время помогал моему сыну чинить сеть, сидя на камне. Проходя мимо, он остановился передо мной, положил свою корзину с рыбой, вытащил свою находку и, улыбаясь, протянул её мне.
- Это тебе. Держи.
От неожиданности я вскочил.
- Нет, я не могу принять ваш щедрый дар.
- Меня зовут Савада Осава. Я живу в заброшенном доме. Это не подарок. Когда у тебя будет чай или рис, приходи ко мне, посидим. Мне скучно одному.
- Спасибо, Савада Осава. Я – Китано Юдзуру, живу здесь.
Он кивнул, я слегка поклонился в знак уважения и благодарности за необычайно щедрый подарок. Так и стоял, глядя ему вслед, пока он шёл по тропинке вверх по склону, и пока была видна его голова с пучком длинных волос, постепенно исчезающая в прибрежной растительности.
Назавтра я планировал зайти к моему новому знакомому. Правда, сделать это хотелось ранним утром, так как было время посева риса, а рисковать посевной было опасно, рис мог не подняться в менее благоприятную погоду. Подумав, что ранний визит может быть неприятен хозяину, я всё же решился. Утром жена дала мне чистую одежду, мой праздничный дзимбэй. Я не спеша оделся, надел касу, взял мешочек с подарками для Осавы-сана, и вышел во двор. За верхушками сосен виднелось море, освещённое первыми лучами солнца. Путь был недалёк, и я решил немного прогуляться. Тропинка, которая вела к дому Савады, пересекалась с тропинкой, ведущей в горы, а эта тропинка делала небольшую петлю вокруг деревенского храма. Там пели птицы в это время года, а я их любил слушать.
Недолго насладившись пением соловья, я направился к заброшенному саду Осавы-сана. Моё благостное и расслабленное состояние вмиг улетучилось, когда за уступом возник человек, похожий на комусо, странствующего монаха, в тёмной одежде, проскользнувший мимо меня по тропинке вниз. Я даже не успел разглядеть его лицо, спрятанное в тени амигасы. Первое, что пришло на ум во время этого внезапного появления, была мысль: откуда в таком безлюдном месте, вдали от тракта, быть комусо, тем более в такую рань и пряча лицо. Ух, дружище, думал я про себя, ты – не так прост, как кажешься, Осава-сан, отшельничество твоё кажется подозрительным.
Дом был уже близко. Это сооружение когда-то больше походило на сарай, чем на минку самого бедного жителя нашей деревни, однако новый хозяин, изрядно отремонтировав его, придал его облику более чем достойный вид.
Тревоги мои по поводу его реакции на ранний визит были напрасны. Хозяин встретил меня радушно, правда, сославшись на небольшие дела, вежливо попросил подождать немного. Наконец, фусума приоткрылась, и он лёгким поклоном пригласил меня войти.
