На улицы, дома и прохожих из тяжелых и скверных туч лилась холодная вода. Попадая на лицо и руки, она укалывала тонкую кожу, словно десятки острых иголок, жгуче и неприятно. Зонт совсем не спасал. Ветер, летевший с Севера, запевал тоскливую песню, слова которой невозможно было разобрать. Антрацитовые лужи, примыкая почти вплотную одна к другой, растекались большими кляксами по широким тротуарам, заполоняли собою все вокруг и не позволяли прохожим аккуратно обойти их. В это утро светало долго, тягуче и лениво. Небо затянуло наглухо, тяжелые кварцевые портьеры скрыли целиком медное солнце, не давая ни малейшего шанса на просвет. Влажный воздух вперемешку с выхлопными газами наполнял прохожим легкие, плотный поток агрессивных машин с быстро бегающими по лобовому стеклу щетками стеклоочистителей двигался вперед. Машины гудели и пыхтели, мигали своими большими глазами и двигались, двигались плотным потоком, словно на демонстрации. Под козырьком продуктового магазина, в котором все стоило втридорого, жалась к стене промокшая дворняга. Ее слипшаяся грязная шерсть окраса медвежьего ушка частоколом торчала по сторонам и ходила ходуном при каждом сильном вздрагивании озябшего собачьего тела. Она чуть поскуливала от голода и холода, и еще от обиды на свою собачью жизнь. Под козырьком соседнего магазинчика, облокотившись о перила с облезшей голубой краской, стоял старик. Он держал в зубах папиросу, давно потухшую, но еще наполовину недокуренную. Некое великое удовольствие испытывал этот старик от причмокивания и смакования папиросы, какое испытывают гурманы, ощущая послевкусие превосходного французского вина, десятилетней выдержки, excellent mélange … Щетинистое смуглое лицо его морщилось от удовольствия, выцветшие маленькие глаза улыбались сами собой, даже широкий приплюснутый нос тоже, казалось, шмыгает от непомерной радости, только ему одному понятной. К продрогшей дворняге старик стоял спиной, поворачиваться ему было неохота, он будто пригрелся, примостившись у перил в такую неуютную и мерзкую погоду. Неожиданно собака чихнула и задумавшийся старик о неожиданности вздрогнул.
- Каналья! Черт тебя дери! – воскликнул он.
Собака подняла на старика свою треугольную острую рыжую морду и устало посмотрела на него такими же рыжими глазами. Она моргнула пару раз, опуская еле заметные рыжие ресницы, сильной вздрогнула, так, что тело ее свело одной большой судорогой, и снова опустила морду вниз. Однако же хвост ее произвольно задвигался в стороны, робко, аккуратно, будто боясь спугнуть еще не наступившую удачу.
- Экая каналья! – повторил старик, не сводя маленьких уже не улыбающихся глаз, с соседки по крыльцу. – Ты посмотри на себя, кляча! Угораздило тебя так промокнуть…
