Стихи Геннадия Угренинова — самые популярные.

Так холодно сегодня, так светло,

Как будто мир открыл в январь все окна,

Повсюду ломкий воздух и стекло

И тихо на земле, и одиноко.

 

Мне кажется, ты где-то среди льдин,

Среди сугробов, обступивших молча,

И всё в тебе сжимается в один

Затерянный и зябнущий комочек.

 

Так в доме, где всех комнат не нагреть,

Жильцы в одной ютятся комнатёнке,

И теснота в ней, и окно в потёках,

И нет конца у стужи в январе…

 

Мороз звереет, бел его накал,

День завтрашний пунктиром обрисован,

И не моим негнущимся рукам

К тебе приблизить стынущее солнце.

 

1959

 

Одно из ранних его стихотворений. Геннадий убрал его к «неудавшимся».

В стойле мой конь, а за стенкой снега,

Слушает конь, как бормочет пурга.

Кажется, скован я цепью одной

С этим конём и с пургой за стеной,

Точно я службу такую служу -

Вместе с пургой здесь кружу и кружу.

 

Время очнуться, покуда живой! -

Вспыхнул во мраке зрачок огневой,

Мглой металлической конь мой горит,

В облаке света – не в стойле стоит,

Взвихрил не гриву – два чёрных крыла,

Чтобы душа моя в срок свой могла

Взмыть над землёю на этом коне,

Тихо истаять в небесном огне…

 

Жертвенный конь, попечалься со мной

В стойле последнем с пургой за стеной!

Встретим с достоинством горестный час,

Конь мой, ведь небо окликнуло нас.

 

                                                                       1983

Ты прошла и не взглянула,

Не взяла меня в игру,

Рыжей лиской промелькнула,

Рыжей вспышкой на ветру,

 

Как просеялась сквозь сито

Всей природе вопреки…

Говорят, глядишь несыто,

В ход пускаешь коготки.

 

Неручная, клок пожара,

Вся из лёгкого греха.

Где ты лапкою прижала

Молодого петуха?

 

Стынет озеро рябое,

Осень пристально глядит,

И, как в сказке, за тобою

Кот бежит, а дрозд летит.

 

1992 г.

Победный вальс – трофейный скок,

Неприхотливый слог,

Зато составы – на восток,

А там уж… кто как смог.         

 

Сквозь эти чёрные платки,

Линялый бок трибун

Пробьёт судьба свои витки

Навылет, наобум.

 

Но вальс не знает ничего,

Чертя круги свои,

И, плача, слушают его

Родители мои.

 

                                                      1966

Э.П.

 

Шагнёт. В глазах синё и тихо,

Коснётся, будто невзначай.

Будильник перестанет тикать,

Соседи в кухне замолчат.

 

Неслышный свет пройдёт по дому,

Листами книг запарусит.

Мы шли навстречу слишком долго,

Чтоб «Не устала ли?» - спросить.

 

Был мир на óсенях настроен,

В ветрах шершавых, как наждак.

Но ждать на свете вправду стóит,

Одно тревожно: сколько ждать?

 

1959

 

Коммуналка. Долгожданный и, одновременно, нежданный приезд будущей жены.

Не кедр, а лось, не ветви, а рога,

Стою под ними, как под облаками,

И с высоты срывается пурга,

Распоротая этими рогами.

 

Я странник, я в метели, я в пути,

Меж белых звёзд скольжу и оступаюсь.

Ты здесь, мой кедр, я смог тебя найти,

Теперь седею, снегом осыпаюсь.

 

Тоскует мысль, не мысль – протяжный крик,

А для людей я тот же и такой же,

И только снег, не тающий на коже,

Шуршит и шепчет: «Мы с тобой похожи,

Мы стары, но и белый свет – старик».      

 

                                                                       1983

Всё шло на свете как всегда:

Шёл снег – замёрзшая вода,

Жизнь проходила стороной,

Происходила не со мной.

 

Шагал слепой, стучал слепой,

Играл в слепого сам с собой.

Шёл век, верней, кончался век –

Глядел в себя сквозь этот снег.

 

1981

Плоты на Неве, а нельзя им помедлить:

Такое нечасто – плоты и Нева -

Когда уж всё стало камнем и медью,

И в тесные щели забилась трава,

 

И птицы двуглавы, и в ржавчине кони,

И в небе свинчатка петровской руки…

Плоты на Неве: осмолённые комли

Легонько звенят на изгибах реки.

 

Прощальное чудо - пришествие леса,

Уж так оно вышло на нашем веку.

И вот узкотелые сосны без плеска

Вдоль каменных спусков плывут на боку.

 

Плоты – деревянное, доброе стадо,

Чумазый буксирчик пыхтит в голове.

Конец лесосплавов, случайный остаток,

Почти что неправда – плоты на Неве.

 

                                                                                                 1961

Сюжет был куда уж яснее:

Приезд, дым отчизны, восторг,

Любовь и свидание с НЕЮ

И первой догадки росток.

А дальше, конечно, обида,

И крýгом идет голова.

И сцены московского быта,

И всюду слова и слова.

И люди начнут измельчаться,

Легчать, как сенная труха.

О чём он витийствует - Чацкий? —

Карету ему от греха...

 

Куда уж яснее, Создатель,

Всё просто, как медный пятак,

Вот только Молчалин некстати

Умён, но бывает и так.

А, впрочем, имеется мненье,

Что нынче в пределах столиц

Заметна волна поумненья

Ближайших к начальникам лиц:

Был писарь — ни дела, ни вида,

Сплошное смятенье души,

А вот вам — и врёт боевито,

И сам — хоть картину пиши,

И служит не слишком ретиво,

И в смысле девиц не дикарь.

В приятелях с ним Репетилов,

А этот — насквозь радикал

И связан с опаснейшим людом,

Намедни о Пушкине речь,

Так Пушкина - хвать - лизоблюдом,

И тут уж, дружок, не перечь;

Всё пьесу какую-то треплет:

Мол, замысел чудно глубок, —

Полсотни излюбленных реплик

Уже затвердил назубок,

Грозит докопаться до сути,

Чуть спор — норовит в кулаки,

И этак стихами: «А судьи...

Кто судьи? — одни старики!»

 

Сюжетец, смешней не придумать,

А если припомнить конец,

Не диво и в Персию дунуть,

Не диво залезть под венец...

 

Возок выезжал из усадьбы,

И барин, мотнувшись не в такт,

Подумал: «Не грех написать бы

О зле просвещенья трактат».

 

1969

Зашипела прямо в ухо,

По глазам хлестнула веткой

И теперь глядит старуха -

Выворачивает веко.

 

На трухлявый пень похожа,

Разговор ведёт голуба:

«До чего ж ты непригожий,

До чего же ты нелюбый!

 

Всех талантов на полушку,

А хотел бы жрать горстями,

Я таких-то - на коклюшки:

Славно щёлкают костями...»

 

Так и светятся гляделки,

Чуть помягче загундела:

«Я ж тебе не эта девка,

Тьфу ты, муза — груди белы.

 

Вижу, парень заплутался,

Ой как жалко вас, родимых!

Я ж хочу, чтоб наглотался

Ты речей моих правдивых...»

 

1969

Лес затрубил в кривые горла птах,

Забыв про все порубки и болезни,

И даже брёвна нá берег полезли,

И тросы натянулись на плотах.

 

А мы плывём, а мы уже ничьи -

Шагаем по костлявым спинам елей.

Река Молога, ты меня учи,

Как надо жить, когда леса запели.

 

И мало нас, и плохо различим

С багром своим сутулый мой напарник.

Но ты, река, учи меня, учи

Всё принимать, как есть, без лишних паник.

 

Учи стоять на пляшущем полу,

И даже заводить подобье быта,

И вновь со щёк соскабливать смолу,

Подплыв к любому малому селу,

Которого и имя-то забыто…

 

Сплывать, сплывать вдоль майских берегов

Начальной, запевающей порою

Под ненадёжной сенью облаков,

Над грубой, шелушащейся корою.

 

Всё ближе, ближе к давнему огню,

К стране и человеческому роду.

И поднимать ночами головню:

«Не спи, не спи, подходим к повороту…»

 

                                                                                               1963

Он шёл сквозь ельник островерхий,          

Потом вдоль поля по стерне                          

И ставил ноги, точно вехи,                            

И вынимал их, как во сне.

 

А солнце плавилось и никло,

Он уходил от нас, как день,

И удлинившаяся тень

Косыми ножницами стригла…

 

Но, в общем, было всё не так:

Включали лампочку в палате,

И он лежал в бинтах и вате,

В свой гипс затиснутый, как в танк.

 

Уже смеркалось на дворе,

От потолка тянуло стужей,

И жизнь покачивалась тут же

На голом ламповом шнуре.

 

И примолкали доктора,

На фоне стен неразличимы,

И наконец-то не лечили,

И это значило: пора…

 

Уже не видя в нас родни,                        

Он уходил без лишних жалоб,               

И только тень за ним бежала,

Хваталась за его ступни.                          

 

                                                         1967

Я сегодня всю ночь через речку не мог перейти,

Наша речка мне снилась затёртой полярными льдами,

Кто-то рядом сновал, но кому же со мной по пути?

Тут и летом, поди, никого не увидишь годами.

 

А позвали с заречной, давно нежилой стороны,

Точно я в них не бился – в кресты заколоченных ставен?

Или не было в мире лихих лесосек и войны?

Или дети не выросли, или отцы не устали?

 

Я к стране обращусь: наконец-то ты стала стальной,

Ты себя прогнала, как сквозь строй, сквозь высокие стройки

И тогда спохватилась, а где же народ остальной,

Может, впрямь, укатил, усвистал на есенинской тройке?

 

Я летал над тобой в самолётах огромных твоих,

Но с великих высот угляди-ка на этакой шири,

Что там куплено нынче в Суерском сельпо на троих,

Отчего на углу молодая родня дебоширит…

 

Я скитался во тьме, где он – берег, земли нашей клок?

Ни звездЫ, ни огня – только вьюга, сменившая вьюгу,

Только снежные вихри толкают то в спину, то в бок,

Словно юркие бесы, что путника водят по кругу.

 

1978

Эта история началась не сегодня, а ровно год назад, именно тогда у голландца-аптекаря пропал сын - тринадцатилетний Тиль. Горожане хорошо помнят, как всё произошло, и не потому, что исчезновение человека – небывалое событие на острове: наоборот, редкую семью обошли здесь потери, особенно частые во время осенних штормов, когда идёт большая рыба. Да и может ли быть иначе на гористом клочке земли, именуемом островом Кайман из архипелага Наветренных островов, отделяющих Карибское море от океана. Всё здесь связано с морем: оно кормит, учит ремеслу и мужеству, оно даёт жизнь, но оно может и отнять её по прихоти случая или в минуту гнева.

 

Конечно, правильнее было бы сказать не об исчезновении, а о гибели мальчика, ведь прошло уже двенадцать месяцев, а что с ним? Где он? И всё-таки никто из горожан, вспоминая о Тиле, не решился бы произнести слово «гибель». Все очень жалели старого голландца. Кроме Тиля, у Гердта ван Хольпа, так звали старика, не было никого на всем белом свете, даже писем ему ниоткуда не присылали. И ещё: от всей этой истории веяло какой-то тайной: представьте сами, мальчик исчез, не выходя за порог дома. А где тайна, даже жуткая, - там всегда надежда.

 

Что же произошло тогда в доме ван Хольпа?

 

Голландец поселился на Каймане недавно. Года три – не больше – прошло с тех пор, как появился он здесь со своим сыном. Немного обжившись на острове, старый ван Хольп открыл не то аптеку, не то лавку, где продавал пиявок в больших цилиндрических банках, завязанных марлей. Пиявок этих дядюшка Гердт добывал тут же: у него в доме был устроен специальный бассейн, куда пиявки по каким-то неизвестным подземным ручейкам сплывали из верхних болот с плато в восточной части острова.

 

Надо признаться, сына своего аптекарь баловал: кроме акваланга у Тиля был даже собственный швертбот, пусть крохотный, но самый настоящий. Не удивительно, что Тиль прямо бредил морем. А тут ещё дружба с Ником Томпсоном, - этот сорвиголова чуть ли не с рождения от пристани ни на шаг. Так они вдвоём и бороздили проливы между островами, оба черные от загара, волосы, как пружинки, майки в белой корке морской соли. Но ничего не скажешь – мастера: дух захватывало, когда под парусом мчались они с немыслимым креном, чиркая гиком по волне. И вот однажды Тиль надел акваланг и ушел под воду не где-нибудь у прибрежных скал, а в собственном бассейне. С тех пор никто его не видел.

 

Не один раз водолазы обследовали каждый дюйм каменной чаши бассейна, а потом даже откачали всю воду – мальчик исчез без следа.

 

 

Швертбот – парусное одномачтовое мелкосидящее судно с выдвижным килем.

 

Гик – вращающийся горизонтальный брус, по которому растягивается нижняя кромка паруса; гик упирается передним концом в мачту.

Дома росли и матерели,

Лоснилась плитками земля,

А рядом куксились деревья -    

Посадка деда - тополя.

 

Мы подошли к ним слишком поздно,

Собою застя белый свет,

Потолковали с миной постной

И потрепали по листве.

 

А ведь они вовсю старались -

И от вершинок до подошв,

Как тот фонтан Бахчисарая,

С листа на лист бросали дождь.

 

Но что нам было в том балете?

И, с холодами погрустнев,

Они из горсти в горсть, как дети,

Пересыпали белый снег.

 

И вот опять в своих аллеях,

В бензинной гари и пыли

Стоят и смотрят, чародеи,

Стоят – и руки до земли.

 

                                                              1971

- Чем не жизнь у тебя? –

И деньжонки, и честь,

И браслеты звенят,

И подарков не счесть.

 

А уж песню начнёшь,

Да плечом поведёшь,

Пусть хоть в рай позовут,                    

От тебя не уйдёшь.

 

Что горюешь, мой свет,

Бахрому теребя,

Неприветно глядишь.

Чем не жизнь у тебя?..

 

- Ты спросил, чем не жизнь:

Выставляют меня,

Как медведя, а то

Продают, как коня.

 

Тащат каждый мой грош,                                         

Точно кость в конуру                            

Да при этом бранят,

Что не шибко беру,                               

 

Ой, мол, девка, смотри:       

Красота коротка,

Как бы нам опосля

Не кусать локотка.

 

А появится гость,

Да велят танцевать –

Тут уж лучше цветы

На углу продавать.

 

Посмотрю на тебя,

Прошепчу, как родне:

- «Как-то странно, мой свет,

Стала сниться ты мне:

На белёсом лугу,

У прозрачных шатров,

Где не видно теней

От прозрачных костров...

 

Ты по краю ходи,

Искушай и мани,

Лишь беду отведи                       

И судьбу обмани..."

 

                                           1970

Высок мой кедр, ветвей его не счесть,

Но ухо слышит грозный посвист ветра,

И про себя я знаю всё как есть:

Я отжил, я сухая ветка кедра.

 

Прошёл век ликованья и огня,

И с каждым днём тропа моя короче.

Померкла радость в доме у меня,

Глядит луна – больное солнце ночи, -

Сверлит зрачки, в последний путь гоня.

 

1983

 

Для конкурса "Мистика" были добавлены ещё два катрена, взятых из стихотворения "Не кедр, а лось…". Уж очень гармоничны по теме и стилю.

 

Я странник, я в метели, я в пути,

Меж белых звёзд скольжу и оступаюсь.

Ты здесь, мой кедр, я смог тебя найти,

Теперь седею, снегом осыпаюсь.

 

Тоскует мысль, не мысль – протяжный крик,

А для людей я тот же и такой же,

И только снег, не тающий на коже,

Шуршит и шепчет: «Мы с тобой похожи,

Мы стáры, но и белый свет – старик».

 

Оба стихотворения переведены с использованием подстрочника с мансийского. Автору Ювану Шесталову такой перевод не понравился, подытожил: "Не мои стихи".

Село не очень затопило:

Всего, положим, две избы

В воде стояли по стропила

Да баня – чуть не до трубы.

 

И лишь внизу, на изволоке, -

Разлив версты на полторы,

Но ни плота вокруг, ни лодки,

Ни деревенской детворы.

 

Да и у церкви, где высоко,

Ни тропочки, ни колеи -

Сухих дворов пустые соты,

Гнилого тёса лишаи.

 

Кресты в изъеденной полуде,

Земли нетоптаной ржавьё…

Как будто враз решились люди,

И скопом бросили жильё,

 

И где-то табором плутают,

И разбредутся кто куда,

И после долго их катают

Участливые поезда.

 

                                                               1968