Стихи Татьяны Постниковы — самые популярные.

Татьяна Постникова • 511 стихотворений
Читайте все стихи Татьяны Постниковы онлайн.
Полное собрание стихотворений с комментариями и оценками.
ДАТА Все время
ЯНВ
ВЕФ
МАР
АПР
МАЙ
ИЮН
ИЮЛ
АВГ
СЕН
ОКТ
НОЯ
ДЕК
ПН
ВТ
СР
ЧТ
ПТ
СБ
ВС
ЖАНР Все
Шоссе, непривычно свободное, –
«Верхний Ларс»
на древней дороге, той самой,
Военно-Грузинской…
Медведь ли тут всех распугал на сей раз
или барс?
О диво, но мы – на границе
и первые в списке.
 
Молчит пог(р)анец,
но его металлический взгляд
сканирует паспорт
с прохладною неприязнью –
возможно, соседей впускать
не особенно рад,
а, может быть, просто замучен
болезнью язвенной.
 
Суровые горы
не терпят ни грамма лжи.
Времён камнепада нам стоит ли ждать
безразлично?
Достойно ль,
в обидах закладывая виражи,
враждой души грабить,
припомнив «сарынь на кичку»?
 
Не лучше ли тихо напеть
про печаль Сулико?
и пусть «гамарджоба»
улыбкой сверкнёт грузину…
Единая вера у нас испокон веков.
Так нам ли сердца закрывать,
опасаясь удара в спину?
 
Наполни бокал Мукузани,
плесни Хванчкары,
отведай на вкус рубиновый Саперави.
Те вина от первой, древнейшей лозы –
дары
единого солнца:
ему на земле и править.
 
Вбери в себя силу
священной тбилисской горы,
взойди на Мтацминду
и преклони колени.
Смиренно молись…
Танцуй, разжигай костры!
Ведь твой Тбилисоба –
особенный день откровений.
I.
Увиновать меня, увиновать,
чтоб не краснели за меня
отец и мать…
Прошу, скажи,
что жизнь дана – не зря,
не пляшут бесы возле алтаря,
что белое могу назвать я белым,
не путать с чёрным словом или делом.
 
Случается, что в храме я – одна:
поклонов не кладу, шепчу молитву…
Удавки туже и острее бритвы
сознание, что в том моя вина,
что алым полыхают небеса,
что одиноки белы паруса,
и что небесно-сине-голубой
не означает больше мир-покой.
 
Ты думаешь, мне страшно засыпать
и что могилой кажется кровать?
Напрасно… Я не этого боюсь.
 
II.
Быть может, ветер навевает грусть
да мальчик тот, c понурою спиной,
чей образ навсегда теперь со мной…
В раздумье молча ворошит ногой
сухие листья во дворе детсада.
Казалось бы, чего мальчонке надо?
Всё верно – малость:
маму и домой.
Ну подожди, ну чуточку...Постой!
Мне не даёт покоя взгляд пустой
и прядка в чёлке,
русая когда-то...
 
Стыжусь признать – есть и моя вина,
что на глазах у многих пелена.
А я молчу,
предательски молчу,
казня себя подобно палачу.
 
Нечаянно, а может быть, назло,
но суть тугим затянута узлом.
И кто за это будет отвечать?
Увиновать меня, увиновать…
I
Открываю окно. Вечереющий город
расстилает поляны зажжённых огней.
Пробежавшую мысль я хватаю за ворот
и сажаю на цепи своих якорей.
 
Окунается солнце лососевым боком
в мягкий войлок подёрнутых сном облаков.
Заполняет пространство волна биотоков,
где колдуют с закатом Моне и Серов.
 
Ускользающий свет красоты Бертолуччи,
иллюзорность пейзажей Камиля Коро.
Но моё подсознание намертво глючит
серебристой обёрткой фольги эскимо.
 
II
А во рту – привкус детства – сочнее, чем личи,
ароматнее дымки весны Боттичелли.
Разве может для уха звучать что-то чище
аритмичного скрипа дворовых качелей.
 
Нет прозрачней росы, чем на Звёздном бульваре,
где в войну баба Дуня корову пасла.
Под окном, на Сиреневом – звуки гитары,
«Русских горок» в Измайловском парке азарт.
 
Нет спасенья от пикселей воспоминаний,
и всплывает картинка сама по себе:
как заря над Зарядьем расправила знамя,
как на склоне у Яузы – ноги в траве.
 
III
Все мои якоря – у московских причалов.
На трамвайчик речной с лёгкой грустью взгляну.
В ускользающей мысли немного печали –
мы теперь друг у друга навечно в плену.
 
Нет, не так. Это я под мостом проплываю.
Он стеклянным зигзагом парит над рекой.
Мне с моста машет девочка. Я её знаю.
Это девочка-детство мне машет рукой.
 
А потом приходит весна и говорит:
– Как-то странно… Нигде ничего не болит.
 
Всё осеннее высохло, вымерло, отцвело
и нечаянной тихой радостью замело.
Разбрелись, разлетелись, развеялись
кто куда –
птицы, звери, пчёлы, цветы, вода.
 
Не найти былого, да и так ли нужно его искать.
По весне, как водится, оживает земная рать.
 
Пробивается травка, зеленеют деревья, кусты.
Мы становимся ближе, на улыбки не так скупы.
Для себя незаметно легко переходим на ты
и не делаем драмы из какой-нибудь ерунды.
 
Невзначай прикасаемся локтем, ладонью, плечом,
и бежит-журчит разговор весенним ручьём.
Ни к чему выяснять причины, делить права.
Не бывает на свете правых.
Нигде.
Никогда.
 
Присмотрись, у природы есть очень простой закон:
выбирает весна лишь тех, кто в жизнь смертельно влюблён.
Кого ни потери, ни горе не могут сломать.
 
И однажды ты станешь себе – и отец, и мать…
 
Но пусть это время наступит как можно позже.
Темнеет быстро. Пять всего.
И день – к концу, и солнце село.
И нет ему, мерзавцу, дела,
что сути в сущности темно.
Что машешь крыльями-руками —
опору не найдёшь никак…
Какой же, в сущности, пустяк —
три тома «Хроник» Мураками:
сидеть в колодце день за днём,
мучительно ища ответа,
и руки вверх взамен привета,
и мысли, в общем, ни о чём…
 
Но думы, как всегда, о вечном,
что на Пути скитаний Млечном
свою дорогу не найдём.
 
На дне колодца — серебро —
остатки ключевой воды.
Оброненное слово «бро»
спасает нас от суеты
и тащит за волосы вверх.
Хватаешь призрачный успех,
по сути — свой же номинал.
Открытий век ничтожно мал,
но шанс, конечно, есть у всех.
А стоит ли оно того,
чтобы потом опять на дно?
 
Мерцает плюмбум цеппелин —
карабкайся наверх один.
Там цель у большинства одна.
В ней всё — и ценность, и цена.
 
Кружится ветер в русле рек,
родится новый имярек.
Что пользы от трудов его
в стремлении достичь всего?
Не исчерпает он морей,
не станет океан добрей.
Всё так же реки вдаль бегут,
не изменяя свой маршрут.
 
И нет обманчивей мечты,
что перед Богом все равны.
I
Воздух осенью свеж, прозрачен,
безлик.
Стих набрал высоту, взорвался, стих. 
Рифмопары кружатся, опадают слова… 
С губ слетает, 
едва (их) коснувшись,
молва.
 
Наступает пора, 
когда хрипло кричит петух,
когда счёт идёт не до трёх, а всего до двух.
Когда сузился взгляд до пришлых ночных завирух.
Видно, солнечный свет поигрался, 
да и потух.
 
И к тебе подступает полярная стылая
тьма.
Ты идёшь вдоль каната, и тьма для тебя – тюрьма.
Не отпустишь его. Сразу ночь уведёт за собой .
Ты прикован к канату, который ползёт домой.
 
Из мильона профессий ты выбрал одну – связист. 
Ерунда, что ты с виду приземист и неказист.
Пусть морзянкой задолбит вусмерть радистка-жена. 
Там, в эфире, звучит не её позывной «Вес-на»…
 
II
Пережить, 
переждать, 
переспать до полярного лета!
Искупаться в столпе с неба льющего света.
Раствориться в толпе таких же как ты бедолаг,
И забыть-разлюбить это слово святое – очаг.
 
Надоело раскрашивать байками серую жизнь,
каждый раз привирая и слыша советы: «Держись!».
 
Пусть молва за тобой неотступно крадётся, как тень.
Не догонит она! Ибо ты – молодой олень, 
у которого вишня на лбу вот-вот расцветёт.
Впереди – небывалый, ни с чем несравнимый  полёт.
Лепестки превратятся в слова, а слова – в огни..
 
Ну не мешкай, прошу.
Ну, пожалуйста…
 
Пли!
Я жду тебя, чернеющий асфальт
/зеркальный блеск офонаревших улиц/ –
подмостки музыкальных фраз-распутниц,
избравших инструментом скромный альт.
 
Ещё звучать им несколько недель
и всхлипывать под нашими ногами,
пока пресыщенной осенней гамме
не надоест вся эта канитель.
 
И не заменит альт виолончель,
затмив его и декой, и басами.
 
В концертный облачившись чёрный фрак,
/как в мантию судьи/ нагрянет осень.
Воткнёт в нас, походя, иголки сосен
и извлечёт внутри застрявший мрак.
 
Застывшее беззвучно на губах,
последний слой, ороговевший, сбросит.
 
И обнажатся наши тет-а-тет.
И выстрелит несказанное слово.
И всё, что было мерзкого, дурного
придёт незамедлительно в ответ.
 
Звучит, звучит стремительно токатта,
расталкивая музыкальный строй.
Оставив альт, ты пригубил гобой.
предав навек осеннюю сонату.