- Да-а, воды хватало. Ведь наша улица когда-то была руслом реки, - Андрей снова встал. - Мой отец рассказывал, что в детстве в Сапёрке корешку ловил. А в пятидесятые годы Дальневосточное пароходство по левой стороне сопок начало возводить капитальные двухэтажные и четырёхэтажные дома для своих работников, а на сопках строили бараки, тоже двухэтажные. Весь лес свели, пробили дороги. Ручьи и ключи – основные водные притоки – засыпали. Строили производственные здания и склады и в верхней части обоих главных рукавов реки. А в конце шестидесятых по Генплану строительства города начали закладывать фундаменты домов по другую сторону русла вдоль глубокого 20-метрового тюремного рва. А дальше подсчитали, спроектировали, плюнули и закатали обмелевшую речку в бетон. Да, видимо, просчитались. Как говорится: гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Вот теперь, как «хороший» тайфун пройдёт, так потоп. На моём веке этот уже третий. Не вмещаются ручьи богородные в трубы непригодные. Ров и трубы засыпали землей, заровняли бульдозерами. Дома поставили, деревья посадили. Цветы на клумбах развели, дорожку заасфальтировали - вышла замечательная пешеходная аллея. Вот где надо поставить памятник Осипу Мандельштаму, - я удивлённо в упор посмотрел на него. Он подчёркнуто произнес имя поэта: Ёсифу, делая акцент на первую букву, - А что? Здесь он кайлил, из карьера с другими зеками таскал наверх камни, они укрепляли и выравнивали вершину скалы крепостного рва. Он сильно исхудал, скелет! Он почти ничего не ел, был чрезвычайно мнителен, боялся, что его отравят. Он вскоре умер, сердце не выдержало.
- Я читал, что он скончался от тифа. - Заметил я.
- Нет. Крайнее истощение и, как следствие, паралич сердца, - сказано было безапелляционно. - Мой папа мальчишкой проживал здесь с родителями и двумя старшими сёстрами. В районе моста (его тогда ещё не построили) находилось поселение, как раз против пересылки. Там они жили. Вот один охранник ходил к ним, ухаживал за тётей Валей, сестрой папы. Он всегда приносил что-нибудь поесть и, вообще, был хороший и весёлый парень. Весной сорок первого они поженились. С самого начала войны Вася, так его звали, добивался, чтобы его отправили на фронт. В составе 78 Дальневосточной стрелковой дивизии он защищал Москву на Смоленском направлении. А в сорок втором погиб. Через месяц после похоронки родился Васька, мой двоюродный брат. Дома отец часто вспоминал о том времени, о дяде Васе, которого мальчишкой очень любил. Однажды папа обмолвился, что перед его глазами так и стоит один зимний день 1938 года, когда Вася ещё в самом начале знакомства пришёл к ним поздно вечером. (Потом я просил папу говорить об этом снова и снова. Рассказ охранника, пересказанный папой, меня поразил, и я буквально точно слово в слово запомнил его навсегда, как отче наш). Так вот, Вася принес булку хлеба, кусок сала, банку консервов и ещё что-то. Все уже покушали, но бабушка опять сварила картошку, приготовила еду и всех усадила за стол. Ели молча. А потом Вася вот что сказал (обработка моя. А.Н.):
-«Еда не идёт в горло. Сегодня зеки расчищали завалы снега. Наша сторона насквозь продувается северняком, горы намело. Пришлось делать проходы по пояс, где и по грудь высотой. Личный состав тоже участвовал. За день почти всё сделали и в четыре часа зеков погнали в баню на санобработку. Белая вошь объявилась. Раздели догола, бирки подписали, одежду увязали и сдали на прожарку. Воды не было. Речка Сапёрка промёрзла до дна, а из снега воды не натопили. Аврал! Ведь, утром всех до одного, здоровых и больных, поставили пробивать проходы. Мы с Мишей, корешем, как раз закончили делать дорожку до вещсклада, когда приказали идти в баню. А там, мол, скажут, что делать. Прибыли. В предбанники и в бане у окон голые мужики впритырку, молча, стоят. Угрюмые такие и не двигаются. Глядь, а слева два трупа на полу. Прямо здесь отдали концы. Ну, Мишка поднял одного, я другого. А он легкий, как фанерка, ножки тонкие и прямые, и не сгибаются, остыть успел скоро, больно худой. Я переложил его под мышку ногами вперёд, толкнул дверь коленом и вышел на солнце. После пурги погода всегда хорошая, солнечная. Смотрю, а на ноге бирку успели примастырить: «Маль-дель», замысловатая такая фамилия,- «Ман-дель-штам», и отдельно «О». Мальчишка-то, видно, еврейчик. Вниз снесли, на штабель таких же бедолаг бросили, я ему ещё бирку поправил, чтоб виднее было. В казарме узнал, он два дня на работы не выходил, лежал, не двигался. Болел. Санчасть не посещал, но санитар к нему приходил, всё грудь щупал и прослушивал. Таблеток ему надовал, а он их не пил, боялся, так и остались лежать под матрасом. Ребята сказали: он был поэт, друг Сталина».
