I В гряде утесов серых — котловинаПрибоем вырыта, а в ней — несокИ вечно-бурных волн седая пена,Как желтый, шитый серебром ковер,Далеко стелются. Повыше приютиласьРыбацкая слободка между скал.Вокруг убогой, ветхой колокольни,За верфью, кровли красные домовСтолпились тесно в кучу, словно стадоВокруг седого пастуха; от церквиПрямая улица ползет наверхК высокой башне мельницы крылатой;За мельницей орешник молодойРазросся шапкой круглой и кудрявой,А выше — в небе бледно-голубом,Под дымкою тумана синеватой —Равнины и холмы…Лет сто назадНа побережьи том играли дети,Подросточки, с соседних трех дворов:Филипп — сын мельника, Андрей Бобыль —Сын бедного погибшего матроса,Да чудная малютка Анна —Любимица и гордость всей слободки.Как весело им было! Как привольно!Игрушек сколько было там у них!Все море синее им надарило:И камушки-ракушки всех цветов,И старый якорь с ржавыми концами,И свернутый канат, и сеть, и лодкаС пробитым дном, — чудесные игрушки,Каких не сыщешь в лавках городских!Там всякий день из влажного пескуРебята пироги пекли на-славу —И строили себе дворцы и замки;Прилив, отлив — все было им забавой;То вслед они бежали за волной,То резвая волна их догоняла;И под скалою, в маленькой пещерке,Они играли: «будто это дом»,Где Анна уж всегда была «хозяйкой»,А мальчики, поочередно, роль«Хозяина» и «мужа» исполняли,И ссорились из-за «жены» порой;Частенько доходило и до драки.«Моя жена! Мой дом! — кричал Андрей.Сжимая кулачонки. — Убирайся!» —«Ан врешь! Сегодня очередь моя!Сам убирайся! Мие быть нынче мужем!» —В слезах. весь красный, буйствовал Филипп.Но был Андрей сильней — и спор решалсяВсегда не в пользу мельникова сына;В бессильном гневе горько плакал онИ уходил, ворча: — «Ты злой, ты гадкий…»Тогда малютка Анна их мирила:«Филипп, не плачь!.. Андрей, чего дерешься?Разделим дом вот этак, пополам…Пусть будто я и там и тут — хозяйка,Жена обоих будто… Хорошо?..»На этом и мирились мальчуганы,И дружно продолжалась их игра. Когда же миновали годы детства,Как вешняя румяная заря,И солнце жизни жаркими лучамиПо-новому согрело их сердца, —Их дружба детская переродиласьВ любовь. И оба парня замуж взятьХотели Анну; для обоих сталаБез милой девушки и жизнь не в жизнь.Филипп был робок; тайно, втихомолкуЕе любил он; а Андрей Бобыль,Напротив, радостно открши ей душу,Признался, — и пошел на заработки,И трудовые весело копилНа собственаую лодку, на хозяйство,На будущее гнездышко для Анны.Она его ждала, его любила, —Хоть и казалось, что она дружней,Приветней, ласковей с Филиппом бедным,Чем с ним.Андрею счастье повезлоВо всем; и скоро не было на побережьиУдачливей, смелее рыбакаИ лучшого товарища в беде,В бою неравном с грозными волнами.Он поступил матросом на корабльКупеческий, год целый был в отлучке,Стал моряком вполне; бросался в водуТри раза, жизни не щадя своей.И три души, в пучине погибавших,От лютой смерти спас.И был почетЕму за это. Добрым, честным парнемЕго считали все и уважали.Пошел Андрею двадцать первый год.Когда вернулся он с хорошим заработкомИ собственную лодку снарядил,И хату выстроил для милой АнныНа полгоре, в том переулке узком,Что к мельнице от берега взбирался.Раз осенью, в день праздничный, пошлаВся молодежь слободки по орехиВ зеленый лес шумливою гурьбой,С корзинками, мешками, коробьями,Со смехом, песнями. Один ФилиппОт сверстников своих в тот день отстал;Он при больном отце остался дома,А под вечер собрался было в лес,Да увидал, взбираясь на пригорок,Что на опушке самой, там, в тениОрешника, на мураве душистой,Сидит Андрей счастливец рядом с Анной,Так близко-близко… Руки их сплелись,И серые глаза его сияют,Что звезды, и лицо горит зарей;Она к нему склонилась, побледнела…Целуются… — «Ну, значит, порешили,Поладили!..»И застонал Филипп,Как стонет раненый ножом смертельно,И скрылся, не замеченный никем,В лесном овраге, в самой темной чаще.Там долго он лежал; потом домойПришел — навек один с своей тоскою:И было на душе его в тот часЧерней и холодней осенней ночи…А те сыграли свадьбу. ЗазвонилиВ честь молодых на старой колокольнеТак радостно во все колокола,Что и седая грозная волна,Казалось всем, под этот звон плясала. И радостно мелькнули для АндреяИ для его хозяйки молодойСемь лучших лет, — семь лет любви, согласьяИ честного, свободного труда.Двух деток дал им Бог: родилась дочка,А после и сынишка — весь в отца,Утеха Анны в дни отлучек мужа,Когда ловил он рыбу в бурном мореИ ездил продавать живой товар.Отлично шла его торговля; всемНа много миль кругом по побережью,И даже там, за синими холмами,В домах господских и на дальних рынках,Знаком был этот богатырь рыбакС лицом открытым, смелым, загорелым,Его лошадка, белая как лунь,И самодельная плетеная повозка;Знаком был свежий запах океана,Широкого простора, вольной воли,Который он с собою привозил.II Но на восьмом году — все изменилось(Непрочно человеческое счастье!..), —Не гаданно, не жданно вдруг бедаНагрянула на бедного Андрея:В соседнем порте, далеко от дома,Свалившись с мачты, ногу он сломал,Был поднят замертво, разбитый, чуть живой;И вот, пока с трудом он поправлялся,Хозяйство врозь пошло, работа стала;У Анны в то же время родилсяЕще ребенок — мальчик, но больной,Худой и бледный, — не жилец на свете,А горькая забота и обузаДля матери, да лишний рот в семье.Лежал Андрей, безпомощный и слабый,В лубках, прикованный к постелиБолезнью тяжкой, у чужих людей,В чужом углу; и, словно страшный сон,Нужда и нищета, семье любимойГрозившая, все грезились ему,Покоя не давали по ночам:Не справиться ему теперь с бедой!«Пропало все… Пойдет хозяйство прахом…И Анне милой, дорогой голубке,Придется побираться Христа ради,А деткам горемычным — голодать…»Терзалось и рвалось на части сердце.Упал он духом, возроптал на Бога,На горькую судьбу.Но про его несчастьеУзнал купец — хозяин корабля,Тот самый, у кого служил он прежде,И, навестив его, утешил сразу: —«Ты, друг Андрей, не вешай головы,А поправляйся, набирайся силы.Поправишься, — поедем-ка со мноюОпять в Китай; на нашем кораблеЕсть место для тебя; мне нужен кормчий,Хороший, опытный; тебя я знаю, —Ты верный человек; поедешь, что ль?Мы подождем тебя».И согласилсяАндрей сейчас на это предложенье;Блеснул ему надежды новый луч:«Вот, — думал он, — негаданное счастье!Устрою все делишки, развяжусь, —На скопленное жалованье тамКитайского товару накуплю,Вернусь домой, продам здесь с барышом…Но, уезжая, с чем оставить АннуИ ребятишек? Вот еще загвоздка!»Заныло снова у Андрея сердце,«Неужто ж отказаться от поездки,Счастливый случай пропустить, и биться,Как рыба Рб лед, вечно, из-за хлеба?..»Он думал, долго думал и решил:Взять у хозяина задатку малость,Да лодку и рыбацкие все снастиПродать… «Что будешь делать! Хоть и жальКормилицу-то лодочку мою, —Продам ее; куплю на эти деньгиТовару кой-какого мелочного,Да и открою лавочку в слободке,Пусть Анна там торгует без меняИ кормится, пока я не вернусь».Так ладно все решил он в голове.Пока лежал больной, так все обдумалУмно и ловко… Но когда домой,Поправившись, вернулся, и емуНа встречу бросилась бедняжка АннаС больным малюткой сыном на руках,Когда она, вся бледная, припалаС безумным криком радости, в слезах,К нему на грудь и замерла от счастья,Когда ее и худенького крошкуОн обнял разом и к себе прижал, —Страшна ему разлука показалась.И он не в силах был жене сказать,Что место получил на кораблеИ порешил ее с детьми покинуть,Отправиться надолго в дальний путь.Он разговор об этом отложилНа завтра, чтоб не огорчилась Анна.И вот настало «завтра».С первых словАндрея о поездке, в сердце АнныКольнуло что-то. Чуяло оноНедоброе. И в жизни первый разОна не покорилась воле мужа,А спорила, просила, умоляла.Ломая руки, чтоб не уезжал,Не покидал ее и деток малых:И слезы горькие ее душили,Стояли в умоляющих глазах,Когда она с тоской ему твердила:— «Не уезжай, Андрей, не уезжай!На что нам деньги, барыши, богатство?Мы были счастливы с тобой и так…Андрей! Ведь от добра добра не ищут.А разве плохо нам с тобой живется?Теперь опять здоров ты, слава Богу, —Потерянное время наверстаемИ не придется нам сидеть без хлеба…Да если б и пришлось?.. С тобой вдвоемМне и нужда нисколько не страшна…Я все снесу! Поверь ты мне, родной,Не в деньгах счастье!.. Чует ретивое,Что едешь ты себе и мне на горе!..»Не знал тогда Андрей, насколько АннаБыла права; никак не мог понятьТо, что она так чутко понималаДушою бескорыстною и чистой, —Святую правду слов ее простых:«Поверь ты мне, родной, — не в деньгах счастье!..»Он твердо был уверен, что устроитПоездкой этою прочней судьбу семьи;И стал он на своем и порешил:— «Уеду!» —Анна замолчала и пониклаУныло головой, глотая слезы.И началися сборы. Продал лодку —Кормилицу Андрей, купил товару,И в первой, чистой горнице устроилПрилавок, шкаф и гладенькие полки, —Все сам, заботливой и ловкою рукой.Стук молотка и визг пилы по домуПошел и в сердце Анны отдавалсяТоскливо и уныло, больно так,Как будто для нее сосновый гробСколачивал Андрей…Настало утроПоследнее; настал жестокий деньРазлуки. Бодрый, смелый и спокойный,Андрей прощался с плачущей женой,Лаская, утешая как ребенка:— «Вернусь я скоро!.. Мы и не заметим,Как год пройдет… И много красных днейМы проживем еще с тобою, Анна…Потерпим малость, а за то потомТебе и деткам будет хорошо…Для вас же еду я, пойми: для вас!..А ты люби меня и жди, родная,Не забывай… Да береги ребят…»Он наклонился к люльке, где лежалБольной сынишка, и, ее тихонькоПокачивая, молвил: — «БерегиВот малыша-то, Анна, пуще глазу,Жалчей он всех, храни его Господь!..Вишь, плохонький какой… Живи, малыш!Я, брат, тебе гостинца привезуЗаморского… Смотри, дождись отца, —Расти большой… Ну, полно плакать, Анна,Ведь не покойника ты провожаешь…Поговори со мною напоследок…»Она была не в силах говорить;В отчаяньи немом и словно как во сне,Она и слушала его и не слыхала,А сердце ей твердило: «Не вернется».— «Пора! — сказал Андрей. — Пора! Прощайте!»Поцеловал, благословил детей,Испуганно смотревших на негоБольшими удивленными глазами,И крепко обнял плачущую АннуВ последний раз могучею рукоюИ долго прижимал к груди широкой.Она хотела было разбудитьМалютку спящего; Андрей сказал: — «Не надо!»И сонного его поцеловал;А Анна с бледненькой головки сынаОтрезала волос кудрявых прядкуИ отдала Андрею.Он схватилСвою котомку и, махнув рукой,Пошел из дома к морю без оглядки.От счастья прошлого ему на памятьОсталась только прядка золотая… III Давно, давно корабль исчез из глаз,А Анна все на берегу стояла,Все провожала взглядом парус белый;Он ей вдали мерещился, сквозь слезы,Над темными волнами…А потомОна пришла домой, себя не помня,Заплаканная вся, как будто с похоронАндрея…Потянулись дни за днямиБезрадостно, уныло; и хотяХозяйничала Анна, и с детьмиВозилась, и товары отпускала, —Все делала, как приказал Андрей, —Но дело у нее не шло на лад;Она была совсем не мастерицаЗапрашивать, захваливать товарИ покупателей заманивать к себеПриветным взглядом, бойким разговором;Когда с ней торговались — уступала,Просили в долг — стыдилась отказать;И собирать долги с соседок бедныхСтыдилась тоже, — жаль ей было их;Обмерить и обвесить — не хотела;А это уж какая же торговля!Известно, не обманешь — не продашь!С трудом она едва-едва сводилаКонцы с концами, чтобы кое-какОбуть, одеть и прокормить ребят;И все ждала известий от Андрея,И все их не было.Так целый год прошел.Меньшой ребенок все не поправлялся,Хирел день ото-дня, и, наконец,Нежданно, незаметно отлетелаЕго невинная душа, — так тихо,Как пташка, заморенная в неволе,Когда ей дверцы клетки отворились… Все это время, с Анной заодно,Страдало сердце верное Филиппа.Хоть у нее он не бывал ни разуСо дня отъезда мужа, — да и прежде,В счастливые года, бывал не часто, —Он все-таки любил ее, следилЗа нею издали и знал,Как плохо бедной ей теперь живется;Знал, что известий от Андрея нет,Что мальчик болен.И в тот тяжкий день,Когда она ребенка схоронилаИ отдала на гроб последний грош,Филипп решил:«Мне надо к ней итти;Она совсем одна — в нужде и в горе;Помочь ей надо, ласковое словоСказать, утешить…»И Филипп пошел.Открыта лавочка была; унылоСмотрели с полок жалкие остаткиТовара; за прилавком — ни души.И в самом доме как в могиле:Ребята, видно, на дворе играли.Он постучал дрожащею рукойВ дверь спальной. — но никто не отозвалсяНа стук его; тогда он заглянулВ незапертую дверь, и сердце сжалосьВ груди его: он увидал. что АннаСидит у маленькой пустой кроваткиС изломанной игрушкою в рукахИ на нее потухшими глазамиГлядит, — застыла вся, окаменелаВ своей тоске, и ничего не слышит,Не видит. Подошел он, сел с ней рядом,Взял за руку, холодную как лед,И как умел, как подсказало сердце,Стал робко утешать. Он говорил: —«Не убивайся так, побереги себяДля деток бедных, Анна, для Андрея…Уж год прошел, — теперь не долго ждать…Приедет он».Лишь только про АндреяУпомянул Филипп — очнулась Анна;Посыпались из глаз потухших слезы,А горе словно отлегло от сердца.«Приедет?.. — встрепенулася она. —Спасибо, друг, тебе на добром слове,А то не знаю, право, как и быть…» —«А вот, — сказал Филипп и покраснел: —Ты не обидься, Анна, я принесТебе пока деньжонок на хозяйство.Я знаю, выручка твоя плоха».Он положил ей деньги на колени.— «Возьми их, не побрезгай, сделай милость»,Она, глотая слезы, отвернуласьК стене и вспомнила, что нечем накормитьДетей, когда придут они домойИ есть попросят. А Филипп твердил:— «Возьми… Ведь мы с Андреем не чужие,Да и с тобой росли, что брат с сестрой».Она взяла бумажки и хотелаСказать: «Спасибо, брат, Андрей отдаст», —Да голос порвался на полуслове,И разрыдалась бедная опятьПри мысли, что Андрей уж не вернется.Филиип заговорил с ней про детей,Чтобы отвлечь ее от мыслей черных:— «Растут ребята… Надо бы учить.Послушай, Анна: присылай почащеТы их на мельницу ко мне;Сад у меня хороший, дом большой,Лес близко, — деткам будет там приволье;Я их и за указку присажу,И научу читать-писать — всему,Что знаю сам. И мне забава будет;А то я там сижу один, как волкВ своей берлоге. Скучно мне и пусто.Скажи, родная, будешь присылать?» —«Да, буду!» — тихо отвечала АннаИ крепко руку честную ФилиппаПожала на прощанье. Он ушелДовольный и счастливый в первый разС тех пор, как Анна вышла за другого. IV За годом год, прошло еще пять летСо дня отъезда бедного Андрея;Он без вести пропал; о нем забыли.Пронесся было по слободке слухО том, что, возвращаясь из Китая,Большой купеческий корабль «Удача»(Тот, на котором кормчим был Андрей)Погиб со всем товаром и с людьмиВ далеком море, и никто не спасся.Поверила той вести вся слободка,Поахали соседки и соседиНад участью вдовы Андрея и сирот,Потолковали малость и замолкли.Но Анна не поверила, — ждала.Безумное отчаянье сменялосьВ ее душе несбыточной надеждой;Она вся истомилась, извелась,И коротала молодость своюВ унынии, в напрасных ожиданьях,В тоске о прошлых, невозвратных днях.Нужды она не знала: верный другФилипп заботился о ней и детях,Как о родной семье. Он не ходилК ним в дом, встречался с Анной очень редко,Но Аннино хозяйство шло исправно,Благодаря ему; он всем, чем мог,Ей помогал; а детки живмя-жилиНа мельнице; он их ласкал, учил,И баловал, и сказывал им сказки,И помаленьку наставлял на ум,И приучал к работе, — словом, былДля них вторым отцом. Да и не зналиОни другого. Смутно, как во сне,Припоминался им порою «тот отец»,По ком их мать так плачет день и ночь,И жаль его им было; а любилиОни всем сердцем «своего» Филиппа;Они его прозвали: «батя-Филь»,Хозяйничали в доме у него,Делили с ним все радости своиИ маленькие беды-неудачи;И праздник без него им был не в праздник.Давно уж все соседи наблюдалиЗа Анной и Филиппом, — ждали свадьбы,Про дружбу их чесали языкиИ удивлялись: «Что ж это за притча?Детей жалеет, любит как своих,И в ней души не чает, — это видно:Ведь шила-то в мешке не утаишь, —Что ж он не женится?»— «Дурак он, что ли?На что ему жениться? Велика корысть —Вдова с двумя детьми!..»— «Найдет почище, —Такой-то молодец и богатей…А утешать вдову без свадьбы можно!»Такие речи услыхал Филипп.Он побелел с досады и обидыЗа Анну; стал печальней и мрачнейС тех пор; и даже дети замечали,Какой он хмурый, бледный и худой,И думали: «Чем нам утешить батю?» Вот как-то осенью они вбежали,Веселые, и обняли его,Повиснули на шее с двух сторон,Заговорили разом: «Батя-Филь!Мы за тобой… Пойдем, пойдем сейчас!Мы тут орехи рвем, и мама с нами!Орехов — страсть! Корзинку захвати…А маму притащили мы силком.Она все плачет, — скучная такая…Ты, батя-Филь, развеселишь ее?»Обрадовался Филь; пошел с детьми.— «Поговорю я с ней, покончим дело, —Чего нам ждать… Чего мы врозь живем?Один конец!.. Посватаюсь сейчас…» Сидела Анна на опушке леса,Вся бледная как смерть, — глядела вдаль.Все старое припомнилось Филиппу;И подошел он к ней, и ласково спросил:— «Устала, Анна?..» —«Нет… А так… взгрустнулось…Я это место помню…» — и вздохнула.— » И я…а — сказал Филипп; присел с ней рядомИ призадумался. Ребята убежали;Их голоса из чащи доносились,Как щебетанье стаи птиц веселых.Заговорила Анна:«Филь, скажи,Когда и где «Удача» затонула?Ты это верно знаешь? Ты справлялся?..»Филипп махнул рукой:— «Пропал корабль!..Эх, Анна, что об этом толковать!Пронал совсем, с людьми… А где? — Бог весть!Никто домой с «Удачи» не вернулся, —Шесть лет — седьмой пошел. Чего же ждать,Напрасно убиваться?.. Слушай, Анна,Что я надумал… Много я терпел,Молчал я долго, а теперь скажуВсю правду, все, что в сердце наболело…Он умер, а мы — живы. Мы должныИ думать о живом. Ведь жизнь — одна.Грешно губить ее в тоске, без пользыСебе и людям… Анна, надо жить!И я хочу, чтоб ты жила, родная,Чтоб заживо себя не хоронила,Чтоб деткам нашим было хорошо…И я прошу тебя… Скажи мне, Анна:Пойдешь ты замуж за меня? Скажи,Реши мою судьбу… Хоть не теперь,Когда-нибудь, — пойдешь?.. Я ждать привык…Сама назначишь день…» —«Господь с тобою, Филь! —Сказала Анна, словно испугавшись,И слезы покатились в три ручьяПо бледному прекрасному лицу: —Какая я теперь тебе невеста?Какая буду я тебе жена,Когда я не могу забыть Андрея,Когда душа с ним вместе умерла?..Жизнь потонула вместе с ним, пойми…»Филипп отер ей слезы, как ребенку,Прижал ее к себе и молвил тихо:— «Ты, Анна, только пожалей меня,Своих детей, и всех, кому нужнаТвоя любовь, и ласка, и забота…Мы станем помогать друг другу жить,А бедная душа твоя воскреснет…Что ж?.. Пожалеешь?.. Ну, я буду ждать…»Он сам заплакал.Воротились детиИ очень рассердились на Филиппа:«Хорош ты, батя! Нечего сказать!..Ведь мы тебя как доброго просилиУтешить мамку и развеселить, —А ты сам плачешь!.. А еще большой!»Филипп пришел домой совсем счастливый:Он знал, что Анна за него пойдет.Но Анна долго не решалась,И целый длинный год еще прошелВ напрасных ожиданьях — для нее,В тоске по ней — для бедного Филиппа.Не жаловался он, — умел молчатьИ ждать; но все печальнее, мрачнееГлядели робкие его глазаПри встрече с Анной, и немой вопрос,Застывший в них: «Когда же, наконец,Меня ты пожалеешь?..» — без ответаНе мог остаться.Сжалилась она.Зимой сыграли свадьбу. ЗазвонилиОпять колокола в честь молодыхНа серой обветшалой колокольне;Филипп в свой одинокий, скучный домПереселил любимую семью;И замолчали злые языкиСоседок-сплетниц. Счастлив был Филипп;А Анна понемногу оживала,Согретая его любовью верной,Как смятые грозою, непогодойЦветы степные под лучами солнца.Но иногда, вдруг, вовсе без причин,Ей становилось жутко, больно, страшно;Вся вздрогнет, побелеет…— «Что с тобою?Ты нездорова?» — спрашивал Филипп.Она очнется, скажет: «Нет… Я так…Я ничего, Филипп… Не беспокойся». —И скрыть старается невольный страх:Она боялась, что Андрей вернется. V А в это время далеко —На Тихом океане буря выла,И по волнам громадным шел корабль(Вез в Англию товары из Китая,Как бедная погибшая «Удача»),И волны, как скорлупкой, им играли;Противный ветер сбил его с пути,Трепал и рвал жестоко паруса,И мачты гнул, и гнал, все гнал куда-тоВ неведомое море. Люди в страхеМетались, как безумные, рыдали,Молились, думая, что смерть пришла,Что завтрашней зари им не увидеть.Но вот затихла буря, стал корабль,Вздохнули люди, занялась заря,И кормчий увидал, что близко берег.Неведомый, пустынный, но прекрасный,Над гладью моря солнцем озаренный,Вдруг выплыл из тумана, засверкал,Что изумруд в окладе золотом,Зеленый и цветущий островок. Пристал к нему корабль, чтоб отдохнутьОт бури и водою запастисьДа починить попорченные снасти.Ожившие матросы загалдели,Засуетились; берег огласилсяВеселым шумом голосов людских,И зазвенел топор в глуши цветущей;Кто рвал орехи, дикие плоды,Кто разводил огонь, а кто пошелК ручьям студеным, в чащу — наудачу.И набрели матросы на пещеру,Похожую как будто на жилье.И вдруг из темноты навстречу к нимВыходит человек в лохмотьях грязных,Полуистлевших на иссохшем теле,С измученным, болезненным лицом,С седою длинной-длинной бородоюИ гривою всклокоченных волос.Матросы закричали: «Привиденье!» —И в суеверном ужасе назадПустились все бегом. Он их догнал,Глядел на них безумными глазами,И плакал, и смеялся детским смехом,И что-то непонятное мычал,Хватая их дрожащими руками.Тогда — кто похрабрей остановился;Увидели, что это человекЖивой, не призрак; стали пониматьЕго слова… — «Ребята, он земляк!Он только, видно, не в своем умеОт радости, что увидал людей!А говорит по-нашему!» — кричалиМатросы. Рады были все. И вотПришел в себя несчастный понемногу,И рассказал бессвязно, кто он был,И как на острове тут очутилсяИ прожил много лет. Он был — Андрей Бобыль…В ту ночь, когда «Удача» погибала,И все спастись старались, кто как мог,И всех глотала жадная пучина,Андрей с двумя товарищами плыл,Цепляясь за обломки корабля,Не видя в темноте, куда плывет.И выбросило их, полуживых,На этот берег. И они тут жили,Втроем сначала, а потом те двоеХворали лихорадкой долго-долгоИ умерли, один вслед за другим.— «Я их похоронил, там, под горою…И вот один остался. Счет годамЯ потерял давно, — сказал унылоАндрей. — Не знаю… Десять лет, должно быть,А то и больше, как уехал я.Мне было… Сколько?.. Двадцать-девять? Нет,Нет, меньше! Я теперь уж не припомню.Вот борода как отросла с тех пор,И черная была, теперь — седая.Здесь нет зимы совсем, и не поймешь,Как год проходит. Не узнают дома!И Анна не узнает! Анна, там, —Жена, — осталась дома. Не пускалаОна меня, просила: «Не гонисьЗа барышом, Андрей, не в деньгах счастье!»А я уехал… Да!.. Была семьяТам у меня… Была, была, была…»Он закачал седою головой,Закрыл лицо руками, замолчал.Рыданья надрывали грудь больную.Всем стало жаль Андрея-горемыку,И многие заплакали кругом,Своих детей и жен приноминая.Старик-матрос сказал:— «Уж, видно, БогуТы нужен, брат, еще на этом свете.Он, наш Отец, тебя здесь уберегИ нас сюда привел тебе на помощь.Его святая воля!»И вздохнулСтарик глубоко, поглядел на небоИ рукавом своей фуфайки грубойСмахнул слезу с сурового лица.Андрей приподнял голову, светлоИ радостно взглянул на старикаИ повторил: — «Его святая воля!Да, видно, нужен… Был со мной Отец,Во мне самом, в душе моей Он был,Когда я тут один и день и ночьЖдал паруса и вдаль глядел напрасно.Он мне помог дождаться дня спасенья!»И приняли Андрея на корабль,Одели кое-как и повезлиС собой на родину. Не меньше годаПришлось им плыть; корабль был плох,Пережидать погоду надо былоИ снасти починять не раз, не два.Андрей, когда к нему вернулись силы,Стал помогать товарищам, чем мог,Свою тоску в работе коротал;Но трудно, все же трудно было ждать, —Душа вся истомилась:«Все ли живы?Увижу ли?»В октябрьский ясный деньКорабль причалил к берегам родным.Сложились все товарищи-матросы,Собрали для Андрея денег на дорогу,Простились, проводили. Он пошел.От порта было далеко до дома…«До дома!.. Есть ли дом-то у меня?Увижу ль их? Быть может, никогоДавно в живых уж нет?»И шел АндрейЗнакомым берегом, себя не помня,Ни с кем не говоря, три дня, три ночи,Без устали, почти не отдыхая;Чем ближе к дому — больше замиралоИзмученное сердце, больно билось,Как молотом стучало.«Вот она,Вот, наконец, слободка! Вот скала,Пещерка наша, где бывало АннаИграла с нами… Уцелело все!И якорь, и канат, и лодка тут, —Все, все — как было!»Он пошел быстрейНаверх по улице. Встречались люди, —Он их не видел, и не узнавалиОни его. «Вот дом! Вон он стоит!Увижу всех сейчас…» —И побежал…Остановилось сердце и упало,Дух замер…Наглухо забитыВсе ставни были, на дверях замРк,К окну билет приклеен: «Продается».Ему хотелось крикнуть: где ж они?Бежать, искать, расспрашивать соседей,Но он стоял на месте и молчал.Он знал заранее ответ, боялсяЕго услышать: «С голоду пропали,Давно их нет на свете!» Или… или…Еще страшней: «Жена тебя забыла, —Она живет с другим».И он, шатаясьИ спотыкаясь, как мертвецки-пьяный,Весь бледный. — краше в гроб кладут, —Побрел неверными шагами вниз.Там, смутно помнил он, заезжий двор,Пристанище матросов бесприютных…А люди говорили вслед ему: —«Ишь, старый пес, как в будни нализался!» VI С трудом Андрей добрался до ночлега;Ему на встречу вышла Марья Лэн,Болтливая и добрая старуха,Хозяйка постоялого двора.Андрей спросил себе постель и лег,И не признала Марья Лэн его,Хоть часто с ним на пристани встречалась,И любовалась на него бывало,Когда он мимо дома проходил.Теперь она пришельца пожалела,Подумала: «Не здешний, — издалекаИдет, бедняга, — вишь, как загорел,Что твой товар сапожный… И чудно!Не то чтоб стар — а весь седой…Должно быть, с горя поседел, сердечный!»Андрей впотьмах, с открытыми глазами,Всю ночь лежал в тяжелом забытье,Без мысли, без движенья, весь разбитый,Пришибленный. И утром — встать не мог.Увидела хозяйка, что он болен,И принялась ходить за ним усердно,Развлечь его стараясь болтовнейИ про свои дела и про чужие.Хоть он и не расспрашивал ее,Она ему дня за два рассказалаВсе сплетни и все новости слободки, —Кто умер, кто женился, кто уехал,Кто беден, кто богат, кто с кем живет,И, между прочим, — про корабль «Удачу»,Про смерть ужасную Андрея-рыбака,Про мельника и про его жену.И слово-за-слово узнал АндрейВсе, что случилось дома без него.Он слушал. Помертвевшее лицоЕго не выдало. Не догадаласьСтаруха добрая, как страшно больноОна своим рассказом бередилаИстерзанную, любящую душу.— «Да!.. Вот судьба! Послал Господь ей счастьеЗа простоту ее, за все терпенье!.. —Закончила она рассказ про Анну. —Дом — чаша полная, живут — что голубки,В любви, в совете… Детки — загляденье,И не надышится на них Филипп,И незаметно вовсе, что чужие…А дочку, сироту Андрея, что пропал,Уж скоро замуж отдавать пора…Красавица — вся в мать, и тоже АннойЕе зовут… Сынок — тот весь в отцаВ покойного, — такой же молодец.Да, жаль его! Пропал Андрей, пропал…Я помню как сейчас — бывало, он идетВысокий, статный, белый да румяный…Не даром Анна плакала семь лет, —Все думали: помрет… А вот жива,Четвертого ребенка Бог послал,Грудной еще… Уж как Филипп был рад!Да! Так-то, так-то, милый человек, —Не знаешь, где найдешь, где потеряешь!..Ты что же так дрожишь? Озноб напал?Чайку не хочешь ли?.. Вот я сейчас!»Ушла старуха. А Андрей в подушкуЗарыл седую голову свою,Чтоб заглушить рыданья. Уж давноРвались они из наболевшей груди.— «Пропал Андрей, пропал!» — стонал он глухо.Когда опять вошла к нему хозяйка, —Его палач невольный, — он уж всталИ на море сквозь тусклое окноГлядел задумчиво. А на лицеСпокойном и холодном, словно камень,Уж не было следа горячих слез.Он думал: «Нет!.. Не стану им мешать,Не стану разорять гнездо чужое…И не пойду я к ней… И не увижу…Нет, не признаюсь никому на свете,Кто я… Андрей пропал! Он умер. Нет его!А ты живи, живи, моя. голубка;Не бойся, — не придет к тебе мертвец,Утопленник тебя не напугает…Я вытерплю всю пытку до конца.Господь поможет мне и силу даст!»— «Тебе получше? Ну, и слава Богу! —Сказала весело ему старуха. —Вот выпей чаю, милый, на здоровьеДа поболтаем… Как тебя зовут?Откуда ты? Я все спросить боялась…Такой ты страшный был, когда пришел».Немного дрогнул голос у Андрея,Когда он отвечал: «На что тебе?Пришел я издалёка, тетка Марья…И здесь — я всем чужой. Нет у меняНи имени ни роду… НазывайМеня как хочешь… Все равно… хоть Марком»(Он вспомнил имя одного матроса,Который утонул).Поверила старухаИ более расспрашивать не стала.Где ж было ей узнать Андрея-рыбакаВ несчастном этом, — сгорбленном, седом,Измученном, оборванном бродяге?Никто на слободе и не заметил,Что возвратился и живет АндрейВ углу у Марьи Лэн.О том, чем жить,Он и не думал вовсе. Руки у негоОстались прежние — к работе всякойПривычные; он сети ловко плел,Он был столяр и плотник, и бочар,И мог всегда найти себе работуНа пристани, где руки были нужны;Да много ли и надо одному?Но как он ни крепился, все тоскаГнетущая его одолевала:Свилась в его груди змеей холоднойИ грызла и сосала день-деньскойБольное сердце. «Хоть бы раз взглянутьМне на нее… ПолюбоватьсяНа деток и увериться, увидеть,Что счастливы они… Неужто ж мнеИ этого нельзя?»Настал ноябрь;Длиннее и тоскливей дни тянулись;Под окнами ревело и стоналоБушующее море, ветер выл;Андрей плел сети; и все те же думыВсе неотвязчивей кружились в голове,На миг ему покоя не давая:«Взглянуть, хоть раз взглянуть!»Осилила тоска Андрея. Он пошел туда,Где вся его душа, все мысли жилиС тех пор, как он вернулся.Вечер был,Огни приветно в окнах загорались,И, как сквозь дымку, видно было все,Что делалось в домах. Почти вездеСбирали ужинать хозяйки; хлопоталиУ котелков, похлебку разливалиГолодным ребятишкам и мужьям.Потерянное счастье вспоминая,Глядел Андрей и тяжело вздыхал,И шел с трудом, карабкаясь наверх,По улице пустой. «Где ж дом Филиппа?Как будто в старину он ближе был…Он крайний, палисадник на пустырьВыходит сзади дома. Вот, он самый!..»Но с улицы все окна были темны,Завешены. Андрей пошел кругом;С той стороны одно окно светилосьБольшое, ясное…Он, задыхаясьИ ничего не помня, перелезЧерез забор и замер за кустами…Окно казалось яркою картинойВ громадной черной раме.Все там были.В уютной комнате, блестящей чистотой,У камелька, товарищ детских лет,Веселый, пополневший и румяный,Филипп сидел с ребенком на коленях;А рядом дочь-красавица стояла,Большая, стройная, — «вторая Анна».Она на ленточку колечко привязалаИ забавляла им меньшого брата;Ребенок пробовал схватить крльцо,Ручонкой пухлою за ним тянулся,И не умел; и все они смеялись.А Анна убирала со столаИ весело болтала с старшим сыном.Немного изменились и поблеклиПрекрасные черты любимого лица,Но взгляд все тот же был, улыбка — та же.В холодной темноте осенней мглыКартина, полная тепла и света,Любви и счастья, — молнии быстрейБлеснула перед жадными глазамиАндрея, мертвеца живого, мужаЧужой жены, отца чужих детей, —И молнии быстрей его прожгла,Сразила…Он сдержал безумный крикНевыносимой, острой боли в сердце,И, крадучись как вор, опять пробралсяИз сада на пустырь и там упал,Изнемогая в скорби непосильной,В отчаянной борьбе с самим собой.«Они мои, мои!.. За что?.. ЗачемОт их любви я должен отказаться?»И он припал лицом к сырой землеИ стал молиться: «Помоги, Отец!Нет сил перенести!.. Страшнее смертиРазлука с ними… Не оставь меня!Не дай мне сделать зло, Отец благий,И не введи меня во искушенье!..Ты, кто мне был опорой и защитой,Кто мне тогда, на острове, сказал:«Терпи и жди!» — Господь мой и Спаситель,Дай силы до конца терпеть, молчать,Отречься от себя для счастья их…Навек, навек отречься…»Он очнулсяОдин, впотьмах, в своем сыром углу.Тогда в душе его знакомый голосОпять сказал: «Терпи и жди, Андрей,И Я тебя спасу!» VII Андрей решилсяДожить у Марьи Лэн в каморке темнойСвой век безрадостный и одинокийИ больше не видать своей семьи.«Не нужен я, не нужен никому!..Там — жил один, а здесь — умру один!» Поутру он спросил у Марьи Лэн:— «Скажи мне, тетка Марья, — эта Анна,Жена Филиппа… Помнишь, ты о нейРассказывала мне?.. Она спокойна?..И счастлива совсем?.. И не боится,Что к ней вернуться может первый муж?»Сказала Марья: «Как ей быть спокойной!Как не бояться, милый человек!Никто Андрея мертвым не видал;Известно — и не верится, что помер,И боязно бедняжке Анне… ВотКогда бы к ней пришел бывалый человек;Ну, вот хоть ты бы, дядя Марк, к примеру,И рассказал, что видел труп Андрея, —Тогда бы успокоилась она…»Поникнув головой, с улыбкой горькой,Замолк Андрей и думал:«Потерпи, Родная! Скоро «дядя Марк» умрет;В последний час тебя он успокоит,Узнаешь все!..»И стал он смерти ждать,С сознанием исполненного долга,С надеждой терпеливой и покорной,Как паруса ждал у моря когда-тоНа острове далеком.Но теперьОн не был одинок. Он жил с людьмиВнизу, на пристани, где он поденноРаботал, снаряжал чужие лодкиИ барки разгружал или чинил;Кругом него толпились бедняки,Босые, нищие — такие же, как он;К старухе Марье Лэн по вечерамМатросы приходили на ночлег,Внучата малые погреться забегали,Ходила дочь — убогая вдова,Ходили жалкие какие-то соседки, —Кто хлеба, кто муки взаймы просил,А кто рассказывал, как впрах разбиласьВчерашней ночью лодка рыбакаСоседа: «Сам чуть-чуть не утонул,Едва спасли… А пятеро ребят…»И увидал Андрей чужое горе,Нужду чужую, увидал людей,Страдающих, беспомощных, забитых,Всех тех, кого не замечал он прежде,Когда, спеша в свой дом, в свою семью,Шел равнодушно мимо них, чужих;Когда заботы о жене и детях,Торговля, хлопоты о барышахВсю жизнь его собою наполнялиИ заслоняли все.Он увидал —И в душу, ждавшую уныло смерти,Как в мрачную темницу светлый луч,Прокралась жалость, и любовь, и жизньВ ней разбудила.Спас его Господь.Глаза его открылись. И он понял,Что он не лишний, не живой мертвец,Что не одним своим он нужен здесь,В страдающем и темном этом мире, —И новую семью себе нашел,Нашел кого любить, кого жалеть,Кому отдать свою живую душу:И братьев, и сестер, и деток малых.И вся большая новая семьяСедого дядю Марка полюбила.И был он счастлив. Отлегла от сердцаЗмея-тоска. Светло и ясно сталоЕго лицо. Когда по вечерамОн сети плел, а добрая хозяйкаБессвязные рассказы заводилаО новостях слободки и поройУпоминала о житье-бытьеНа мельнице, «о сиротах Андрея», —Рассказы эти уж не растравлялиТяжелых ран: они совсем закрылись.Без зависти он издали гляделНа счастие своей жены с ФилиппомИ любовался им, как делом рук своих.Он счастлив был, когда внучата МарьиЕго облепят, называя «дедом»,Теребят бороду его седую,И просят научить их сети плестьИ сказки сказывать. Он счастлив был,Когда мирил подравшихся матросов;Побитых, слабых — грудью заслонял;На пристани работал за больныхИ отдавал свой скудный заработокИли совал последний медный грошВ холодную протянутую руку.Он счастлив был, когда, во время бури,Заслышав крик зловещий: «Помогите!» —Скликал народ, садился в лодку первыйИ первый шел на рукопашный бойС клокочущей, чудовищной волною,Спеша на помощь к брату-человеку.Он счастлив был — счастливей, чем ФилиппВ своем уютном, светлом, теплом доме,У камелька, с любимого женой,Играющим ребенком на коленяхИ старшими красавцами-детьми…И смертный час застал его такимСчастливым.Простудился он, спасаяС другими смельчаками, ночью зимней,Людей с разбитой, затонувшей барки,И слег, и был без памяти три дня,Три ночи. На четвертый день, очнувшись,Он громко крикнул Марью Лэн. СтарухаВошла и села у его постели.Андрей казался бодрым и спокойным,Хотя осунулось его худоеИ бледное, как воск, лицо; глаза горелиЗловещим блеском; губы запеклись.«Что, дядя Марк, получше ли тебе?» —Спросила Марья.Он ответил тихо:— «Старуха, слушай… Смерть моя пришла…Послушай, Марья… Тайну перед смертьюХочу тебе поверить… Только ты…Прошу тебя, родная… Дай мне слово,Что ты меня не выдашь никому,Пока меня в могилу не зароют…Не выдашь?.. Говори?..» —«Не выдам, милый,Скажи, что надо…»— «Помнишь, тетка Марья,Ты рассказала мне, что эта… Анна…Жена Филиппа рада бы былаУзнать наверно от кого-нибудь,Кто видел труп… что умер первый муж,Андрей Бобыль… Ты помнишь, говорила:«Тогда бы успокоилась она». —«Да, да… А что? Ты, верно, знал его?Ты видел?»I — «Нет… Я сам — Андрей Бобыль,А завтра, может-быть, я буду трупом:Тогда пойди и успокой жену!» —«Господь с тобой! ты бредишь, дядя Марк!Ты? Ты — Андрей Бобыль?.. Не может быть!Андрей был выше на две головы…Я помню… Как же…»— «Я — Андрей Бобыль;Меня согнуло горе, тетка Марья!» —Спокойно перебил ее Андрей,И рассказал все то, что с ним случилось.Старуха Марья плакала навзрыд,Бежать хотела за детьми, за Анной,К соседям. Но Андрей остановилЕе: — «Не надо. Ты мне обещала…Дай мне договорить… Скажи ты Анне,Что я ее любил, любил всю жизнь…Скажи, что я их всех благословляю:Филиппа, и ее, и деток… всех…А где внучата наши? Кликни их!Взглянуть на них хочу… Нет, лучше не зови;Не надо… Испугаются, пожалуй…Всех, всех благословляю и люблю!..»Он ослабел; потом метатьсяИ бредить стал опять, — потом затихИ спал, казалось всем, спокойно.Заглядывали в двери беднякиСоседи, — новая семья Андрея,Молились, плакали.Так ночь нрошла.А на заре, когда румяный лучВ окошко тусклое каморки заглянулИ заиграл на бледном лбу больногоИ жесткую постель позолотил, —Андрей вскочил. Пригрезился емуВдали корабль в безбрежном море света,Он протянул к нему худые руки,С восторженным, сияющим лицом,И крикнул: — «Парус, парус!.. Я спасен!..»Корабль все приближался… Ближе, ближе…«Андрей!» — позвал с кормы знакомый голос.— «Здесь!» — умирая отвечал Андрей.
