Стихи Эдуарда — читать онлайн все 611 стихотворений Струкова Эдуарда

Голос Аэлиты (полная версия)

12.08.2022

Очерствевшее сердце с дрожью валится в пропасть

от голоса неслыханной, неземной красоты и нежности,

пальцы Степанова едва не роняют на пол "айфон".

Никогда ещё не приходилось ему слышать вживую

такого хрустального, такого чистого тембра —

на секунду Степанов полностью теряет дар речи.

На дворе конец десятых, шумит Садовое кольцо,

всё происходит в небольшом уютном офисе,

где постоянно проводятся какие-то мастер-классы,

тусуются ухоженные дамы, обсуждающие косметику.

Степанов изволит приезжать сюда весьма редко,

он тоскует по большим заводам, по масштабам.

Утром они в пух и прах разругались с партнёром,

который остаётся ярым поборником CRM-систем,

верит в торжество программного обеспечения,

считая увеличение продаж просто делом техники —

сажаешь девочку за телефон обзванивать клиентов,

даёшь ей в помощь шаблонный текст, и дело в шляпе.

Степанов, напротив, ненавидит "холодные звонки",

он прекрасно знает, как раздражают клиентуру

все эти акции, бонусы и прочая маркетинговая хрень,

частная жизнь должна быть неприкосновенна —

когда клиенту приспичит наконец купить товар,

то он сам выберет, что и где ему приобрести.

Торговать продукцией "лакшери" в России стрёмно,

здесь покупают дорогие вещи всегда по случаю —

бывает, забежит какой-нибудь полковник за подарком,

но не жене своей, а супруге вышестоящего генерала,

и всегда нежданчиком, безо всякого CRM-обзвона,

по известной московской системе "казала-мазала".

Использует дорогую косметику в Москве средний класс,

который куда-то исчез, не успев толком появиться —

где они, все эти гламурные красавцы/вицы нулевых?

Зато звонит леди из Тюмени, владелица сети заправок,

подаренной ей папиком — мадам желают непременно

торговать на своих заправках косметикой «лакшери».

Не так давно приходят две подруги откуда-то из Украины,

покоряющие Москву — те предлагают ходить по офисам,

таская за собой сумки с товаром, торговать вразнос —

да кто ж купит в Москве с рук косметику "лакшери"

у двух весёлых девах с характерным южнорусским "гэ"?

"А шо? Ой, а у нас так принято, може, к нам поехать?"

Когда Степанов в очередной раз выказывает своё "фи",

партнёр начинает пенять Степанову на его барство,

дескать, хорошо сидеть и критиковать — помог бы,

вот новых операторов набирают сейчас в колл-центр,

взял бы да устроил девицам хороший мастер-класс,

или хотя бы — прослушивание с разбором полётов.

Степанов сгоряча соглашается, потом сидит и скучает —

попадаются ему одни тараторки с заученным блеянием,

их легко сбить с толку или поставить в тупик вопросом,

нет у девушек полёта, хищного азарта к продажам,

желания обольстить клиента, убедить и очаровать —

что такое маркетинг, как не соблазнение простака?!

Степанов вспоминает, как во вторую чеченскую войну

он умудрился продать в Дагестан пару комбайнов

благодаря обычной "серой мышке", бывшей уборщице,

матери-одиночке — они тогда набирали кого попало,

завод стоял уже пятый год, кто бы толковый туда рвался —

сидели и обзванивали старых советских клиентов.

Как же её звали? «Мышка» с кем-то недолго поговорила,

потом со страхом протянула Степанову трубку: "Вас".

На том конце провода оказался помощник министра,

они встретились в Москве, и Хаджи — так его звали —

спросил у Степанова про "мышку": "Кто такая, э?

Такой красивый голос, наверное, красавица, э?"

Эта "красавица" перепугалась тогда до полусмерти —

она набрала номер приёмной дагестанского министра,

ей ответил он сам, потом передал трубку помощнику —

вышла необъяснимая, просто фантастическая ситуация,

республике дали денег на покупку рисовых комбайнов,

но зачем тратить шальные деньги без всякого интереса, э?

Тут-то степановская "мышка" и попала в самый цвет,

Степанов понял Хаджи с полуслова, выслал контракт —

ох, как забегали в городе чекисты, банкиры и бандиты,

когда на счёт мёртвого завода упали живые миллионы,

на которые Степанов тут же закупил нужное сырьё.

"Кому повезёт, у того и петух снесёт!" — говаривал Жеглов.

Степанов не поскупился, выдал "мышке" огромную премию,

но работать она не стала — уволилась, опять вышла замуж.

Но легенда осталась, более того, пошла гулять по стране,

смежники начали позванивать ему, предложили дружбу,

через год Степанов рассчитался с долгами и забурел,

обрёл голос на совещаниях в администрации — везунчик!

А сейчас он слушает голос новоявленной Аэлиты и страдает,

не зная, как поступить — чистота и безнадёжность пугают,

таким ангелам не место в колл-центрах, они сгорают там,

навсегда теряют веру в людей, начиная всех ненавидеть.

Что он может сделать? Что ему предложить этой девушке?

Вся страна помешалась на чёртовом сетевом маркетинге...

Девушка читает текст, написанный наспех Степановым,

он слушает её, что-то отвечая — впопад или невпопад? —

сдавленным от подкатившей к горлу нежности голосом,

и это невыносимо — сердце его разрывается на части.

Откуда эта сентиментальность, что за крокодиловы слёзы?

Нет, напиться сегодня вечером, набубениться до чёртиков!

Степанов проклинает себя, Москву за окном, жизнь —

проще всего было бы умыть руки: "Да пусть работает!"

Но не может он так поступить, это будет против его совести,

поэтому Степанов звонит партнёру и выдавливает из себя

железобетонное резюме законченного прослушивания:

— Третью, пятую... и особенно последнюю — не берём.

то-то девушка расстроилась-поди ) хороший текс...

Спецгруз для Степанова

23.11.2022

Оружие имеет скверный и сложный характер.

Оно, как склочная женщина — будь с ним настороже,

а то сделаешь что-нибудь не так и огребёшь проблем.

Степанов знает про повадки оружия не понаслышке,

он работает на патронном заводе пятый год,

повидал и выслушал всякое, но чтоб такое, да с ним?!

Итак, в каком году — рассчитывай, читающий друг,

а в какой стране, угадать будет довольно просто,

летит Степанов как-то раз получать специальный груз.

Хоть и доперестроечные времена стоят на дворе,

но сопровождать спецгруз положено с оружием,

которое мало того что утяжеляет поклажу ровно на кило,

так ещё и серьёзно отравляет жизнь путешественнику —

в самолёте оружие положено сдавать экипажу,

в месте командирования приносить в оружейку,

а за отсутствием возможности — переться в РОВД.

Вот прилетает командированный со стволом

в какое-нибудь, прости-осспади, Улан-Удэ,

да ещё среди ночи, и начинается сеанс геморроя —

найди, расскажи, покажи предписание, ожидай —

в общем, тёртые ребята обычно возят оружие

на самом дне дорожной сумки да помалкивают.

Степанов летает с килограммовой железякой редко,

обычно за спецгрузом мотаются стрелки-испытатели,

те обожают такие поездки и даже иногда дерутся,

так и мечтая скататься в Ижевск за зелёными ящиками,

в которых умельцы Калашникова прячут свои изделия.

Спецгруз из Москвы может означать всё что угодно.

Может, дадут для доставки опытный образец

какого-нибудь сверхсекретного изобретения.

А может статься, заказчикам срочно приспичило

доставить протоколы испытаний или ещё какую бумажку.

Степанову остаётся только гадать — его не спрашивают.

Июль, жара, столичный асфальт плавится под ногами,

Степанов приезжает на Селезнёвку и там выдыхает —

в спецобщежитии есть кровать в шестиместном номере,

а главное — оружейка для приезжих сотрудников.

Проходит неделя, Степанов терпеливо ждёт команды,

но всё впустую — накладка, спецгруз увезла фельдсвязь,

Степанов может возвращаться не солоно хлебавши.

Теперь новая беда — отпуска, авиабилетов нет,

а тащиться восемь суток поездом в плацкарте нет сил.

Через знакомых каких-то знакомых куплен билет,

и Степанов наконец-то взлетает над родной страной,

впопыхах совершенно забыв про чёртов пистолет.

Как он прошёл досмотр с оружием в сумке — загадка.

Степанов истерически хихикает, ощупывая ПМ, а зря —

командир объявляет о посадке в аэропорту Норильска.

Если в Москве сорок градусов, то в Норильске пурга.

Степанов мечется, он не знает, что делать со стволом,

то ли выносить с собой, то ли оставить на дне сумки.

Предъявишь — скандал. Оставишь — а если сопрут?

И тогда, дрожа от отчаяния и стуча от холода зубами,

Степанов наотрез отказывается покидать самолёт.

А пришедшему на крики командиру экипажа шепчет:

— Не могу, везу спецгруз! Вот оно, предписание!

А в бумажке с гербом чётко написано — командирован.

Летун не пальцем делан и начинает что-то подозревать,

но взор Степанова ясен — такие глаза не могут лгать!

А бумага реально грозная, так и тянет откозырять...

В общем, уроки Остапа Бендера не прошли даром:

"Я писал брату Васе! У меня почтовые квитанции есть!"

Капитан чешет лоб, потом машет рукой — ладно, сиди.

Наутро Степанов сдаёт коварную железяку в охрану,

радуясь тому, что сумел выкрутиться из ситуации.

А вот предписание сдавать не спешит — пригодится.

"Всем руководителям предприятий и служб СССР

надлежит оказывать подателю сего полное содействие..."

Бумага крайне полезная, но есть одна проблема —

чем ближе к столице,

тем меньше к ней почему-то уважения.

Видать, много таких Степановых

колесит по Руси-матушке...

Всё же надо мне читать тебя в определённом состоян...

Генерал

10.08.2022

Иногда возмездие приходит к подлецу так быстро,

что хочется громко аплодировать и смеяться.

Вот и сейчас всё происходит словно на экране кино.

Новенькая иномарка пролетает на красный свет,

подрезает автобус — испуганный народ врассыпную,

"хозяин жизни" вылезает с барсеткой — и тут ОН.

Некто останавливает свою чёрную "тойоту" рядом,

выскакивает и кладёт нарушителя лицом в лужу —

батюшки-светы, да это же милицейский генерал,

самый молодой начальник управления в России,

он подтянут и в меру корректен, ему всего сорок —

эх, какая жалость, что не снимали ролики в 95-м...

Степанов видит всё это собственными глазами,

сидя в идущем позади "тойоты" микроавтобусе.

Какое зрелище! На асфальте разложен Лихман,

местный коммерсантишка сомнительного толка.

Степанов слышит в окно, как генерал внушает:

— Чтоб я тебя, говнюк, в моём городе не видел!

Месяц Петя Лихман прячется в соседней области,

историю рассказывают в лицах на каждой попойке,

народ гордится: "Вот какой у нас генерал крутой!"

Степанов тоже смотрит на генерала с уважением,

однако постепенно открывает в нём новые черты,

которые начинают Степанову активно не нравиться.

Сначала генерал затевает ссору с мэром города,

тот хороший организатор, но человек горячий,

Степанов не раз попадал ему под руку — хватило!

Мэр рвётся в губернаторы, это не всем по вкусу,

начинается травля, где в ход идут любые мелочи,

а милиция выступает в роли своры охотничьих собак.

И тут генерал показывает всем своё истинное лицо.

Мэру подсовывают фальшивую взятку, да ещё какую —

знакомый предлагает жене мэра мебельный гарнитур,

тут же привозит сам, деньги не берёт — потом, потом! —

а наутро выясняется, что гарнитур и есть взятка,

которую мэр якобы вымогал за некие послабления.

Город в шоке, мэра возят по судам, держат в СИЗО —

умные люди делают выводы: "А генерал-то с душком!"

Дальше всё интереснее — у правителей вечно паранойя,

губернатор начинает подозревать генерала в том,

что тот мечтает сжить его с должности — а почему нет,

с таким-то послужным списком, с такой-то репутацией?

Может, к счастью, а может статься, на беду свою,

Степанов попадает в когти МВД именно в этот момент.

Губернатор выбрал для себя очередную жертву —

несговорчивого местного олигарха Дубоделова,

у которого Степанов работает директором завода —

за него, Степанова, «опера» берутся в первую очередь.

Всё идёт по-взрослому — арест, наручники, пресс-хата.

Но теперь генерал находится в большом затруднении,

поскольку мятежный олигарх сумел убедить всех на свете,

что имеет компромат и на губернатора, и на генерала.

Губернатор отбоярится, а вот генералу могут не простить —

поэтому генерал тянет резину, колеблется — бздит.

Степанов лихорадочно просчитывает свои шансы,

ковыряя пальцем "шубу" на стенках душной камеры —

захочет ли генерал разговаривать с ним вообще?

Сдавать ему нечего — криминала за Дубоделовым нет,

обвинять его не в чем — ну, купил человек пару заводов,

так ведь с полного согласия властей и при их содействии?!

Адвокаты шепчут: "На вас ничего нет, надо молчать!"

У них почасовые заработки, им выгодно тянуть время,

они приходят с воли чистенькими, а сидеть-то Степанову...

Ворочается на железной "шконке" вчерашний директор,

ломает голову — как же выбраться из этого дерьма?

Одна надежда у Степанова — на удачу, на случайный фарт.

Хороший знакомый посоветовал Степанову не париться,

всё равно — что вырастет, то вырастет, надо жить дальше,

заниматься устройством быта, изучать местные обычаи,

поскольку дело серьёзное, волшебства не дождёшься —

сиди теперь и слушай, как волосы на голове растут,

ибо сказано умными: «Кто понял жизнь, тот не спешит».

В понедельник приезжают "два красивых охранника",

молча и быстро везут Степанова на встречу с генералом.

На улице май, Степанов жадно дышит, глазеет, радуется —

когда ещё представится ему теперь этакое удовольствие?

Генерал ждёт в кабинете, важный, наодеколоненный —

и Степанов вдруг понимает, что его «визави» растерян.

За плечами Степанова столько встреч и переговоров,

что он давно научился различать детали, нюансы, полутона.

Он сразу догадывается, в чём дело — генерал влип,

поскольку вчера неуёмный Дубоделов сбежал в Москву,

повёз компромат — а верные "псы" прозевали, промухали,

но самое страшное в том, что губернатор рвёт и мечет.

Степанову про отъезд олигарха шепнул спьяну адвокат,

теперь всё меняется, теперь карты раздали снова,

вместо грустных шестёрок на руках Степанова короли,

пусть их всего-то парочка, но плотно зайти разок хватит.

Степанов не знает, чего хотят от него люди в погонах,

просто давно привык блефовать — такова у него се ля ви!

Но для того, кто все девяностые отработал в коммерции,

любой собеседник — книга читаемая, открывается сама.

Генерал зовёт из приёмной знакомого Степанову «опера» —

это можно расценивать как признак неуверенности в себе,

при случае он свалит всё на недопонимание подчинённого.

Теперь Степанову ясно — генерал ничего тут не решает.

Наступает важный момент — Степанов готов дружить,

только он может разобраться в дубоделовской паутине,

во всех этих акциях, договорах, финансовых схемах.

Степанову скрывать нечего, он поможет разобраться,

но только на воле, только под чьи-то весомые гарантии.

«Оперок» мертвеет от ужаса — генерал отказывает с ходу.

С постным лицом — "желательно, конечно, помучиться!" —

Степанов встаёт, покорно протягивает руки наручникам,

смотрит в окно — и тут генерал окончательно теряет лицо.

Он визжит, сулит кары — ага, это верный признак слабости.

Хорошо выкручивать руки мэрам в клетке, безопасно, да?

А сейчас генералу надо решать, Дубоделов уже в Москве.

Сдувшийся генерал снимает трубку, звонит кому-то наверх —

"шеф, усё пропало, пироги пригорают!" — жалкое зрелище.

Именно этот звонок и окажется первым камнем лавины,

через пару месяцев Степанов выйдет из СИЗО на волю,

четыре года просидит до суда под домашним арестом —

вторым в России и безо всяких дурацких браслетов...

Никакого весомого компромата Дубоделов не найдёт,

но «шизу привьёт» власть имущим классически и надолго —

ещё долго Степанова будут просить найти эти документы,

но хитрый Степанов смекнёт и начнёт сам пугать оперов

несуществующими доказательствами тайных делишек —

если люди сами жаждут обмануться, зачем их расстраивать?

Вскоре после той памятной встречи генерала снимут,

чему сильно посодействует озлобленный губернатор.

Генерал поедет работать проректором в какой-то ВУЗ,

и вскоре жлоб Петя Лихман будет рассказывать всем,

как он гнался за генералом, вынул того из-за руля,

бил по сусалам за хамство — Sic transit gloria mundi!

Да, земная слава штука ненадёжная, и Степанов знает,

что в городе о нём приятного за глаза тоже не скажут,

поэтому он и не старается быть хорошим для всех.

Но Степанов вторит Лихману — да, мол, так оно и было,

Степанов сам видел всё это, поскольку ехал сзади —

тут Петя вздрагивает и быстро меняет тему разговора.

Все улыбаются — настоящая правда известна каждому,

но Петя свой, хоть он и хам, и трепло, а генерал...

Генерал теперь бывший — и этим всё сказано.

Может, был он когда-то правильным и неподкупным,

да только звёзды на погонах оказались ему дороже —

потому и не спешит никто защищать его от вранья.

Тяжело быть генералом. Хотя и приятно, наверное.

Спустя много лет Степанову будет очень отрадно

вспоминать тот спектакль в генеральском кабинете —

а ну как не повёлся бы собеседник на блеф Степанова?

Ощерил бы клыки в ухмылке, вернул обратно в камеру?..

Думать об этом страшно. Но — до чёртиков приятно.

Сальдо или бульдо

28.06.2023

С виду Клеточкин выглядит довольно затрапезно,

на нём вечно помятый демисезонный плащ,

сомнительного происхождения и цвета кепочка,

засаленные очочки на покрытом прыщами носу —

этакий почтальон Печкин на городской манер.

Мало кто знает, что скрывается под этой маской.

Клеточкин — это вам не просто фамилия.

Он известен в определённых кругах как суперспец,

непостижимый гений финансовых махинаций,

беспощадная акула тайных вод бухгалтерского учёта.

Инвесторы молятся на Клеточкина, как на икону.

Его призывают, чтобы установить "статус кво" —

жив пациент или только прикидывается здоровым.

Клеточкин изучает документы, бродит по объекту,

чтобы вынести в срок свой точный вердикт.

Степанов знает Клеточкина довольно давно.

Дружбы особой между ними нет и не бывало,

скорее взаимное уважение двух профессионалов,

исповедующих "метод экспертных оценок".

В разгар нулевых Степанову показывали чудо —

для получения резюме по вопросу модных старт-апов

московские инвесторы привозили какого-то старика,

тот выслушивал очередную ересь, листал бумаги,

потом чмокал губами и мотал бородой: "Бред!"

В редких случаях замирал, подымая в небо палец.

Как правило, претендент реально "выстреливал".

Младые авантюристы ненавидели такой подход,

"метод экспертных оценок" вызывал у них изжогу.

Нынешнее поколение умеет красиво чесать языком,

хитрые программки нарисуют любые графики,

но на все ухищрения вечно находится свой эксперт.

Клеточкин — эксперт высочайшего класса.

Он в ладах с гаджетами, таскает в сумке ноутбук.

Однако по-прежнему предпочитает фаст-фуду

тихие пельменные или обычные кафе-столовые.

Однажды на исходе долгого дождливого дня

Степанов заходит в "Пышки" на Желябова, 25.

Конечно, улицу давно переименовали по-старому,

но Степанов никак не может запомнить её название.

Для него Ленинград так и остаётся Ленинградом.

За столиком у окна сидит печальный Клеточкин,

он вяло жуёт пышку, запивая её остывшим кофе.

На лице Клеточкина — вся печаль питерской осени.

На вопросы Степанова он с горечью отвечает:

— Всё, Алик, отныне я потерян, как специалист!

Степанов понимает, что дело серьёзное,

но какие откровения могут быть под пышки?

Они скорбно бредут в ближайшее заведение,

где под виски Клеточкин излагает ужасную историю.

Знаете ли вы, что такое "сальдо" и что такое "бульдо"?

Степанов хорошо знал, что такое "сальдо".

В бухгалтерском учёте так называют остаток по счёту.

Когда он слышал где-то "сальдо-бульдо",

то всегда понимающе усмехался чужой шутке,

будучи уверен, что понятия "бульдо" не существует.

Хитрые бухгалтера придумали дурацкое слово,

этакую прикольную лакмусовую бумажку,

дабы отличать сведущего человека от полного профана.

Профан обязательно спешил вляпаться с вопросом:

— Сальдо вижу, ага. А бульдо, оно где?

И сразу становилось понятно, кто есть "ху".

Бухгалтерский труд Степанов всегда уважал,

впрочем, как и любой другой — так приучили родители.

Детство его пришлось на то благословенное время,

когда почётным считалось трудиться и вкалывать,

когда друзей выбирали не по наличию "айфона",

а за то, что умели дружить и сочувствовать друг другу.

Мир их юности не имел эфемерных очертаний.

Отсутствие интернета заставляло жить в реальности,

знать на ощупь, что такое грязь, пот, кровь.

В то время ценилось не разглагольствование,

а умение жить, иметь профессию и содержать семью.

Клеточкин тоже вырос не на грядке в оранжерее,

всю жизнь он учился, стараясь расти профессионально.

Но однажды неуклюже пошутил и нарвался —

чистенький мальчик с ухмылкой пояснил Клеточкину,

что "бульдо" называют предполагаемое сальдо.

Клеточкин разинул было рот, но резвый юноша

потыкал пальчиком в экран, отыскав нужную ссылку,

и пришлось Клеточкину утереться не солоно хлебавши.

Степанов утешает старого знакомого, как может —

какая ерунда, сам ежедневно открывает много нового,

а на душе скребут кошки: "Акелла промахнулся!"

Неужели мы понемногу становимся мастодонтами?

Он грузит раскисшего Клеточкина в такси, машет вслед,

потом зачем-то пускается на новые приключения.

Утром долго смотрит в окно на питерские крыши,

вспоминая вчерашние пьяные разговоры.

Звонит Клеточкину — "абонент не отвечает".

"О, сколько нам открытий чудных

готовит просвещенья дух..."

Интересное дело!

Если "сальдо" — это наша жизнь по факту,

то "бульдо", получается, её авторская версия?

"Бульдо Степанова"!

Чёрт побери!

Какое название для новой книги...

Автономная сага

13.05.2023

К двадцати пяти годам Степанов объездил СССР,

умудрившись ни разу не побывать в Биробиджане,

который стоял в трёх часах езды от Хабаровска.

Слухи про Еврейскую автономию ходили разные.

Одни звали столицу ЕАО не иначе, как Хитроград,

завистливо добавляя при этом: "Живут же люди!"

Степанов евреев никогда не видал — маца? пейсы?

Степанов приехал работать в Биробиджан в 93-м.

Приехав в первый раз, он сильно разочаровался.

Деревянные бараки, лютый мороз, речка у сопки —

так себе городишко, "на рупь на двадцать"...

Народ — да, народ здесь жил весьма специфический.

На рынке все общались как в Одессе на Привозе:

— А шо ваша курочка такая синяя? И давно умерла?

— Ой, я вас умоляю, у нас товар первый сорт!

В перестройку Биробиджан возжаждал суверенитета.

Местной "мишпухе" до дрожи хотелось самостийности,

"княжить и володеть", не чувствуя себя униженными

необходимостью то и дело мотаться в краевой центр.

В тридцатые все ехали в Еврейскую Автономную Область,

чтобы строить полноценное национальное государство.

Но даже в самые лучшие годы доля титульной нации

никак не хотела превышать пяти процентов —

через год-два переселенцы дружно убегали кто куда.

Под болотами ЕАО лежала вся таблица Менделеева,

но в России всё всегда и везде только с виду так просто.

Чиновничья Москва ржала над усилиями провинциалов,

пытающихся отделиться, чтоб непременно разбогатеть.

А дальше всё случилось по старой формуле Карлейля.

"Всякую революцию задумывают романтики,

делают фанатики, а пользуются её плодами негодяи."

Эта странная драма разыгралась на глазах Степанова .

Отец его работал в областной администрации,

а мать трудилась бухгалтером у того самого человека,

который придумал, как отделить область от края.

Бывший первый секретарь обкома КПСС некто К.

зрил наперёд как истинно государственный деятель —

жёсткий, но справедливый, требовательный к себе.

Люди благоговели — настоящий коммунист!

Сам К. родился в Приморье, работал на заводах,

местных "реверансов" не любил и блата не поощрял.

К местным родственным играм относился брезгливо,

кумовства не поощрял — хотя наверняка пользовался.

Идея отделить ЕАО от края ему страшно понравилась.

К. задумал устроить свободную экономическую зону.

Это сейчас мы понимаем, что дело предстояло гиблое,

а тогда процесс пошёл на "ура" — пипл хавал всё.

Став председателем Совета народных депутатов ЕАО,

К. включил на полную все свои московские связи,

обаял весельчака Ельцина, и указ по ЕАО был подписан.

"Посмотрим, надолго ли вас хватит," — сказал гарант.

У "бывшего первого" имелись фантастические планы,

согласно которым К. расставил свои фигуры по местам,

назначил преемника, нашёл "ручного" губернатора,

сам вознамерился попасть в народные депутаты СССР,

но проиграл выборы перестроечному горлодёру —

и с этого момента что-то в его плане пошло не так.

Сейчас, когда прошло время, многое стало понятно.

"Бывший первый" прекрасно видел, что регион умирает,

все расчёты на инвестиции оказались напрасными,

без господдержки автономная область была обречена,

а у власти оказались не профессионалы, а жулики.

Степанов попал в Биробиджан именно в тот момент,

когда команда "бывшего первого" пошла враздрай,

апостолы вкусили лёгкой наживы и быстро скурвились,

попутно начав совать палки в колёса своему учителю.

К. учредил фирму и занялся природными ресурсами,

пробивал лицензии, квоты, возил иностранцев.

Он сидел в шикарном кабинете и спаивал всех гостей,

попутно выуживая из них всю полезную информацию.

Старые друзья, они же новоявленные иуды, пили,

то и дело засыпая с лицами, разложенными в салатах.

К. грустно взирал на них и горько вздыхал: "Идиоты!"

Водители растаскивали своих подопечных по домам.

Степанов с грехом пополам перевёз семью из Амурска.

Жилфонд в городе был ветхий, строили мало и плохо,

Степанову обещали со временем квартиру получше,

а пока жили так — полы со скрипом, газовая колонка.

В один прекрасный вечер Степанов дремал на диване,

вдруг по квартире пронёсся ветерок, скрипнула дверь,

пробежал кто-то богатый и вкусно пахнущий коньяком

и вышел, крикнув: "Бегом в машину! Слышишь, бегом!"

Внизу ждала "Волга", К. отвёз Степановых в свой дом,

розовую "сталинку" в самом центре Биробиджана,

туда, где жили семьи первых лиц города, ткнул в дверь:

"Жить будете здесь! Пятнадцать тысяч долларов!

Что? Только десять? Ладно, потом рассчитаемся!

Люди уезжают, а мне нужны нормальные соседи..."

Так Степанов стал в 97-м соседом "бывшего первого".

К. решал вопросы легко и смотрел на перспективу.

Своих детей у К. не было, взрослый сын Лёва от жены,

К. посматривал на Степановых-младших строго,

по-отечески грозил пальцем, если сильно шумели.

На три этажа было пять квартир — старой парт-дамы,

нынешнего вице-губернатора с женой, К. и Степановых.

Пятую занимал майор КГБ, лупивший приёмного сына,

оравшего с визгом: "Папочка, миленький, не убивай!"

Степанов часто пересекался с К. в Хабаровске,

тот не гнушался посещать нужных людей самолично,

поддерживал связи, в крае К. уважали, шутили:

"Зачем область отделил?" К. благодушно хихикал.

Как-то случилось Степанову передавать К. бумаги,

тот снял с полки брошюрку, попросил почитать.

"Депрессивный регион в переходный период" —

Степанов прочёл название, пару страниц, зевнул.

К. писал о создании свободной экономической зоны,

которую хотел назвать "ЕВА", вспомнилась его жена,

бледная, худая, вечно болезненная женщина,

страдавшая каким-то неврологическим расстройством.

"Бывший первый" умер осенью 2008 года, всего в 62.

Степанов не пошёл на похороны, сидел под арестом,

а потом оказалось, что хоронили К. в Приморье —

он так никогда и не признал Биробиджан своим.

Зона "ЕВА" так и осталась несбыточной мечтой К..

В итоге на эту приманку клюнули китайские инвесторы,

открыли в одном селе цех по пошиву собачьих шуб,

в Бабстово где-то в заброшенном сарае делали диваны.

Все это "инвестирование" было потом враз ликвидировано.

Как ни странно, но давать звание "Почётного гражданина"

К. не спешили — началась грязная подковёрная возня,

восемь лет "соратнички" норовили нагадить мёртвому,

мстили "бывшему первому" за моральное превосходство.

Памятная доска получилась на редкость хорошей.

К. смотрел на прохожих со своей печальной улыбкой,

Степанову сразу вспоминалась харизматичность соседа,

перед напором которого легко раскрывались все двери.

Его любили многие, хотя ненавидящих тоже хватало.

То был человек-корабль, человек-бульдозер,

видеть его среди пьяных мерзавцев было больно,

сколько хорошего К. мог бы сделать для страны.

Доску открывали на доме, откуда в тридцатые годы

увели трёх первых секретарей обкома

и двух председателей облисполкома.

Она висела, обжигая глаза прохожих немым укором:

"За что же ты так со своими сыновьями, Родина?"

Остаётся добавить только одно — это правда,

титульная нация составляет в ЕАО менее процента.

Но как же быть с теми, кто воспитан на идише,

которым до сих пор пропитан воздух Биробиджана?

Наверное, они теперь все чуточку тоже евреи?

Яростный стройотряд-3. Белый бетон

06.12.2021

Не так давно Степанов,

гордившийся своей отменной памятью,

обнаружил в ней первый серьёзный провал.

Речь шла о самосвале с бетоном.

Летом восемьдесят четвёртого года

Степанову довелось работать в стройотряде

на строительстве двухквартирных домов

в таёжном посёлке Святогорье.

Жидкий бетон туда привозили на самосвалах,

сливали в большую квадратную ёмкость,

называвшуюся в народе "короб на санях",

а уже оттуда Степанов сотоварищи носилками

растаскивали его по всей территории стройки.

В основном из бетона делали тротуары —

так называемые отмостки вдоль стен домов.

Вода, цемент и гравий

за час езды по таёжной грунтовке

иногда успевали затвердеть до такой степени,

что бетон приходилось откалывать в кузове ломами,

и тогда приёмка раствора превращалась в ад —

попробуй-ка помаши на июльской жаре

длинным десятикилограммовым копьём.

И вот однажды по странному стечению обстоятельств

в самом конце рабочего дня пришёл самосвал

с невиданным чудом — бетоном марки "снег",

для изготовления которого шёл мельчайший песок.

Что там случилось на растворо-бетонном узле,

так и осталось навеки загадкой,

суть драмы была в том, что этот шикарный бетон

оказался в Святогорье совсем лишним —

укладывать его было уже просто некуда.

Бедолага-водитель чуть не плакал —

бетон в кузове схватывался прямо на глазах,

всё решали минуты.

Выгружать бетон в кювет или на чей-то двор

было категорически запрещено,

тайное всегда становится явным,

а в те андроповские времена за такие шуточки

с государственным имуществом

запросто сажали в тюрьму.

И тогда Степанов велел подымать кузов,

чтоб хотя бы выгрузить бетон в короб на санях.

Он помнил, как обрушивались в короб тяжёлые пласты,

такого белого, чистого, яркого, что резало глаза,

помнил, как из последних сил бил ломом в раствор,

и стальное эхо кузова отдавалось в его ушах,

помнил, как стонал и рычал от боли в мышцах,

а вот дальше не помнил ничего...

Куда потом делся бетон, Степанов запамятовал.

Он уже начал даже сомневаться — "а был ли мальчик?"

В его мозгу, безнадёжно испорченном поэзией,

возникла вдруг странная ассоциация,

бетон очень напоминал человеческий опыт,

песок, вода и цемент были знаниями,

которые превращались в нечто такое,

что могло бы наполнить любую форму,

воплотиться в нечто важное и нужное людям —

в конструкции зданий и мостов,

в прекрасные памятники,

в трассы и магистрали.

Но если немного запоздать с формализацией опыта,

то он станет закостеневшим и никому не нужным,

осознание его невостребованности погубит человека,

жизнь которого отныне станет напрасной и постылой —

кому и зачем нужен самосвал

с застывшим бетоном в кузове?

Может быть, это видение о выгрузке

было послано Степанову откуда-то свыше,

как предостережение и напоминание —

спеши реализовать свой опыт, свои возможности,

не то твой высококачественный бетон застынет?..

Но Степанов всегда шёл до конца.

Он разыскал своего однокашника,

чтобы задать тому единственный вопрос,

который измучил его за эти месяцы —

куда делся проклятый бетон?

Всё оказалось очень просто.

На соседнем участке работал экскаватор,

за пять минут отрывший на обочине большую яму,

куда весёлые студенты быстро перекидали раствор.

А Степанов не мог этого вспомнить

по одной банальной причине —

его срочно вызвали тогда к прорабу за нарядами.

Степанов обрадовался — а он-то уже считал, что спятил.

у каждого свой опыт.

Дедулька

09.11.2022

Пашка Синий — потрясающий типаж для кино.

Ровно полголовы слева у него в наколках,

вторая половина черепа справа не тронута иглой,

поэтому один профиль у Пашки нормальный,

а второй татуированный — это ошарашивает.

Пашка родом с небольшой станции на Транссибе,

сидит за то, что избивал заказанных проституток —

у него существует целая философская подоплека,

Пашка якобы пытался таким образом наказать шалав,

вернуть их в общество под страхом расправы.

Послушать его байки собирается вся камера —

рассказывает Пашка мастерски и с увлечением.

Повидал он многое, прошёл много тюрем и этапов,

невероятным образом выживая в этом аду —

Пашка приговорён ворами за убийство "бродяги",

с которым спьяну повздорил как-то на воле.

"Бродяга" оказался дядькой жилистым и крепким,

с трупом началась натурально чёрная трагикомедия,

Пашка пытался сунуть мертвяка под поезд — не вышло,

потом решил утопить, но в спешке забыл про пальчики,

пришлось вылавливать труп и отрубать кисти рук.

Тут до Пашки дошло, что дядьку могут опознать по лицу,

он решил обязательно отрезать "бродяге" голову,

долго пилил позвонки тупым кухонным ножом.

Всё это он с увлечением рассказывает Степанову

в процессе совместного поедания копчёной курицы,

присланной Степанову с воли старыми друзьями.

Курица восхитительно нежна, Степанов увлекается,

учит Пашку, как нужно грамотно делать декапитацию,

рассказывает, как правильно жарить человечину —

судьба подарила ему и такие специфические знания.

Когда Степанов опомнится, то будет уже поздно,

сокамерники ещё долго будут шарахаться от него,

с ужасом посматривая в их с Пашей сторону.

Да и чёрт бы с ними — камера большая, транзитная,

сюда определяют на пару дней в ожидании этапа,

никому нет никакого дела до соседа, кем бы тот ни был.

Степанов, получив свои пять лет общего режима,

отдыхает в ожидании дальнейших поворотов судьбы

в полном неведении насчёт ближайшего будущего —

как только уладится вопрос по месту отбывания,

его могут выдернуть на спецэтап в любой момент.

В здешних краях его считают живой легендой —

Степанов отсидел за судом четыре с лишним года.

Редкий случай — в камере царят тишина и покой,

в одном углу обосновались люди тёртые, бывалые —

Мельник, Пашка Синий, Степанов и ещё двое,

постоянные клиенты Энского СИЗО, скажем так.

В другом углу кучкуется разносортная молодёжь —

мрачный отцеубийца Игорёк, наркоделец Васюня,

поджигатель бомжей, надменный чистоплюй Армен,

долговязый маньяк Федя, он же беглый солдатик —

публика нервная и напуганная долгими ожиданиями.

Паша Синий рад вниманию подрастающего поколения,

он треплется, рассказывая всякие тюремные истории,

например, про то, что есть такой неуловимый киллер,

которому родственники жертв заказывают виноватых,

надёжно спрятавшихся за решёткой от возмездия.

История эта — Пашкина idee fixe, навязчивая идея,

он побаивается расплаты за содеянное с бродягой.

Говорят, что киллером подрабатывает некий старичок,

на которого сроду не подумаешь — тихий, набожный.

И никто не понимает истинной причины смертей,

всё делается так, что остаётся верить в случайность.

Горластая молодёжь сомневается — сказки это всё!

И вот тут в камере появляется он, новый сиделец.

Громко клацает дверь, оставляя на пороге камеры

человека немалых лет и помятой внешности,

морщинистого дедульку с ёршиком седых волос,

судорожно прижимающего в себе серый матрас.

Потом Степанов начнёт понемногу припоминать,

что в момент появления этого странного человека

в камере посреди сумасшедшей июльской жары

повеяло вдруг мертвенным ледяным холодком —

но чего только не приходит в голову от страха!

Дедок обозревает курорт, кивает старшему по хате,

безропотно и шустро лезет на верхний ярус шконок,

пропадая там в темноте почти до самого вечера.

Статья у деда какая-то невразумительная, бытовая,

сам он как мешком пришибленный, улыбается иконке.

Выспрашивать желающих нет — это дело опасное,

но лениво наблюдать от скуки никем не возбраняется,

Степанов смотрит, как дедок спускается почаёвничать,

делит пропитание, двигается — виден немалый опыт.

— Это же он, тот самый дедулька! — в ужасе шепчет Пашка,

прошедший Соликамск и Ванино. — За кем он здесь?

Они недоверчиво переглядываются, но всем не по себе,

а дедок наверху что-то шепчет под нос да лыбится...

Степанов вдруг припоминает угрозы своего подельника,

который много чего обещал давеча на суде из клетки —

чем чёрт не шутит, были бы деньги, заказать несложно.

В тюрьме найти исполнителя куда легче, чем на воле.

Степанов лежит, боясь пошевелиться или выглянуть.

Такое ощущение, что в камеру запустили ядовитую змею.

Мельник знаком показывает всем — молчите от греха!

Пашка смотрит на Степанова безумным взглядом,

он убил "бродягу", заказан ворами — нет, точно к нему!

Пашка даже не сомневается, он давно ждёт смерти...

Душной ночью никто из бывалых арестантов не спит,

все ворочаются, с ужасом примеряя ситуацию на себя.

Степанов ждёт утра — надо срочно искать "кума",

пироги пригорают — а вдруг дедок и впрямь по его душу?

Кому нужны все эти мелкие воры, бывшие школьники?

Но утром выходной, суббота, надо ждать понедельника.

Сокамерники радостно готовятся к помывке — баня,

редкий случай в СИЗО постоять под нормальным душем.

Они идут в баню вчетвером, там облегчённо хохочут,

может пронесёт, может, всё-таки Пашка ошибся?

Воскресным утром молодняк выдёргивают на этап,

в самый последний момент приходят за дедком.

Тот не спеша собирает свой пакет, чинно прощается —

да полноте, где вы нашли неуловимого убийцу, идиоты?!

Но поджигатель бомжей Арменчик, чистенький мальчик,

живым до централа в этот день так и не доберётся...

Захлебнётся рвотой на заплёванном вагонном полу

во время приключившегося у него приступа эпилепсии.

Не было никогда, а тут смотри-ка — откуда-то появилась!

Седой сосед по купе разводит руками, ничего не понимая.

Всё-таки опасное это занятие — жечь заживо людей.

Про странное ЧП расскажет в понедельник баландёр,

но не успеет Пашка открыть рот, как загрохочет дверь,

и злой контролёр выкрикнет фамилию Степанова:

— С вещами, на выход! Живо, бегом, конвой ждёт!

И останутся в памяти Степанова жаркие июльские дни,

дрожь в коленях перед открывающейся неизвестностью

да радостная татуированная ухмылка Пашки Синего,

которому судьба дарит ещё месяц — а может, и год?

Как не будешь любить после этого жизнь — хотя бы такой?!

Бирочка

17.05.2023

Религиозные темы — вещь очень опасная.

Поэтому Степанову пришлось балансировать.

Он попал в жернова двух конфессий сразу,

сам при этом являясь полным безбожником.

Вот и весь синопсис — не любо, не читай.

Случилась эта драма жарким летом 2004 года,

когда Степанов работал директором машзавода.

На совещании у губернатора собравшимся довели,

что в городе достраивается православный храм.

Дело большой государственной важности

требует понимания и полного содействия церкви,

и если у святых отцов возникнет надобность,

то следует быстро помочь в решении вопроса.

Степанов до сих пор всего один раз был в церкви,

открытой в начале 90-х в здании бывшего детсада —

в тридцатых "религиозное мракобесие" зачистили так,

что оставалось верующим только собираться тайком.

А раньше в каждой станице вниз по Амуру

имелись просторные храмы и приходы,

причём церкви строили преимущественно каменные,

хорошо, хоть приспособили под сельские клубы,

а то могли под овощехранилища или скотобойню.

"Коллегам" повезло куда больше, хотя...

Синагогу евреям разрешили открыть после войны,

и то только после долгих настойчивых требований

американского благотворительного фонда «Ам-Биджан»,

пригрозившего прекратить социальную помощь области.

Социальная помощь закончилась жутким скандалом.

После войны американские евреи прислали в ЕАО

денег, различных вещей и продуктов питания

общим счётом на шесть миллионов — ого!

Но началась борьба с «безродным космополитизмом».

Первого секретаря и предоблисполкома сняли,

приговорили к расстрелу за шкурничество:

"Секретарь обкома т. Бахмутский получил 4 джемпера,

6 пар детских чулок и носок, двое трусов,

15 метров хлопчатобумажных тканей,

трое брюк, один халат и 17,5 метров ситца."

Для послевоенных карточных лет невелико богатство...

"Обиженные" писали доносы пачками,

такова была культура поведения в те странные годы,

жёны доносили на мужей, дети на родителей.

Реабилитация выявила невероятные вещи —

многие "стучали" совершенно искренне, по зову сердца!

Синагога, ютившаяся в маленьком домишке,

оставалась у властей как бельмо на глазу.

Старый дом ветшал, горел, начал разваливаться,

и его не стали восстанавливать.

Потом украли свитки Торы, и куда-то пропал раввин.

Однако после перестройки дела пошли на лад,

зарегистрировалась религиозная иудейская община,

началось строительство новой синагоги,

которое тянулось уже четыре года,

но тут возникла конкуренция — на той же улице

началось строительство православного храма.

Степанов религию уважал и отнёсся с пониманием,

получив вскоре почтой сразу два письма.

Епархия просила выковать главную дверь собора,

а раввин решил срочно заказать кованую ограду.

Проблема заключалась только в одном —

бригада кузнецов на заводе была только одна.

Тут-то и случилось нечто, ужаснувшее Степанова.

Странный огонь вспыхнул внутри его сердца.

Степанов не понимал, зачем он это делает,

но твёрдо знал, что после содеянного сейчас

ни в какой рай больше ему никогда не попасть.

Обречён будет Степанов тупо сгореть со стыда.

Мало кто поверит, но это был "профессион де фуа".

Или даже "ноблес оближе" — положение обязывало.

Как было не сыграть на совпадающих интересах

двух несметно богатых клиентов? Раз в жизни?

Конечно, можно было махнуть на всё рукой,

выставить работу к оплате по себестоимости,

но как потом уважать себя, сознавая, что мог —

мог, но так и не воспользовался. Слабо?

Служители культов Степанову не поверили,

побежали искать на него управу к губернатору.

Как это так — "выполним заказ только в ноябре"?

У нас сроки, нам всем бюджет осваивать надо,

одним открывать синагогу, другим совершать чин,

а какой же чин, если собор будет без дверей?

Губернатор сам был когда-то строителем,

понял родственную душу с полувзгляда.

— Вот что, ребята! Пулемёт я вам не дам!

Договаривайтесь миром, заинтересовывайте...

Для вас это дело копеечное, а завод-то нищ.

Первым за Степанова взялся вежливый раввин.

Напомнил про сыночку, который "милый мальчик",

поинтересовался корнями, приятно удивился тому,

что по роду Степановых проехались Файнштейны,

потом начал давить слезу — Степанов не сдавался.

Сели за стол, начали обсчитывать ограду,

раввин оказался «таки неплохо подготовлен»,

но Степанов тоже оказался далеко не подарок —

на косвенных затратах раввин вздохнул и сдался.

Степанов плотоядно ухмыльнулся прибыли.

Заключили договор, сводили клиента в цех,

познакомили с кузнецами трудного вероисповедания,

раввин обрадовался, защебетал, откланялся,

пообещав приходить ежедневно на планёрку.

Наутро к Степанову степенно вошли три попа.

Как в сказке — один в белом, другой в чёрном,

третий в чём-то разноцветном и с бижутерией.

Полы в кабинете прогнулись под их массой.

Выяснив, что Степанов нехристь, попы приуныли.

Впрочем, раввин тоже начинал с контрамарок.

Священнослужители пошли осматривать завод,

цветастый остался — как настоятель храма.

Он вынул чертежи своего проектного института,

храм в городе строили наподобие серпуховского,

бюрократия в церкви оказалась круче светской.

Хотя цену Степанов загнул повыше московской,

торговаться клиенты не стали — завод им понравился.

Весь август "культ-работники" следили за кузницей.

Кузнецы изнывали — ни выпить, ни закусить.

Раввин сначала горячился, размахивал руками,

умолял собирать поштучно, всё искал обман,

а когда увидал разом весь забор возле синагоги,

то натурально прослезился и обнимал Степанова.

Обещал куда-то записать и кому-то благодарить.

Попы приезжали по двое, плотно пообедав,

от их красных лиц припахивало вкусными харчами,

они азартно раскладывали на капоте "Волги" чертежи,

бегали в цех, смешно задрав рясы — дело двигалось.

На совершение "чина на поставление крестов

на верх крова новосозданныя церкве"

Степанов не пошёл — не смог, ездил по Китаю.

Попы пообещали внести его имя в молебен.

И на бирочку — "сделано при содействии", мол.

Как ни странно, ни один из попов за всё это время

так и не стал убеждать Степанова креститься.

Когда тот спросил, почему, цветастый ответил:

— А оно тебе надо? Ты и сам себе велосипед.

Таких, как ты, только старость в дугу сгибает.

Они курили, спрятавшись за сверкающей "Волгой".

Рабочие раскладывали на земле дверные запчасти.

Наблюдая за их работой, поп задумчиво сказал:

— Хорошо у вас! Я вот тоже, дострою — и дальше.

Ты давай, заходи, если что... Мало ли нужда какая...

Степанов отмахнулся — уж лучше вы к нам.

А потом прошли годы, раскидала жизнь, как хотела,

сдуло всё железным ветром российской истории.

Кроме бирочки в храме — "сделано при содействии".

поди ж ты! так они и вспоминаются –– переданные со...

Баллада о коне

20.01.2022

Детство Степанова прошло на тряской телеге,

которую тянул по лесным дорогам гнедой конь,

выданный государством деду Степанову, фельдшеру,

для поездок к больным по окрестным деревням.

Машин в те годы на селе было мало, одни грузовые,

народ добирался в райцентр и обратно на попутках,

а иногда и пешком, отмахивая по грунтовке

километров двадцать-тридцать кряду.

Конь в селе считался невиданной роскошью,

спаситель и кормилец, он никогда не филонил,

безропотно тянул то плуг, то гружёную телегу —

хотя деду полагалось использовать коня

только для медицинской надобности,

но конь об этом явно не догадывался,

а вот дедов заклятый друг,

злопыхатель сельсоветчик Сыродеев,

прекрасно знал и часто сигнализировал куда надо.

Конь у Степановых был гнедой масти,

рабоче-крестьянской породы,

спал в хлеву с коровой и курино-петушиной командой,

в еде был неприхотлив и довольствовался малым.

Степанов хорошо помнил его бархатистую кожу,

блестевшую на закатном солнце —

дед сажал голозадого внука на конский круп,

малыш заливисто верещал что-то своё, радостное,

а конь терпеливо ходил по кругу и шумно фыркал.

Лошади вообще-то существа пугливые,

с тонкой душевной организацией,

хотя испуг их зачастую предсказуем —

сильно нервируют их те же собаки или волки,

от которых однажды зимой на санях по снегу

пришлось удирать деду и внуку Степановым,

приехавшим в сосновый бор то ли за ёлкой,

то ли по какой-то другой надобности.

Дед отчаянно матерился,

конь храпел и нёсся по рыхлой колее,

выкатив огромные от страха глаза,

волки висели на хвосте у саней,

а подслеповатый внучок знай себе веселился,

приняв стаю хищников за игривых собачек.

С собаками у юного Степанова были сложные отношения,

поскольку своей псины дед с бабкой отродясь не держали.

Деревенские псы дружелюбием как-то не отличались.

а вот цыганские волкодавы всех чужих недолюбливали.

Сам Степанов цыган не боялся,

он привык к ним с детства —

в соседней деревне стоял настоящий цыганский табор,

который бабка-акушерка часто патронировала.

Заносчивые мужчины работали пастухами в колхозе,

горластые женщины вели домашнее хозяйство,

цыганята промышляли мелким воровством,

но к маленькому докторёнку не задирались,

защищая от злых цыганских собак.

Любой конь вызывал у них искреннее уважение,

цыганята липли к фельдшерскому, как мухи на мёд,

гладили, что-то ласково бормоча на конском языке —

коню было очень приятно,

он влажно косил большим глазом,

его возбуждение было ощутимо физически,

он долго потом не мог успокоиться.

Эта конская склонность нервничать,

входить в раж с полооборота

сослужила однажды злую службу его хозяевам.

Как-то на самом исходе лета

дед с бабушкой поехали на вызов в дальнее село,

оставив внука и внучку бабушкиной матери.

Аксинья Дмитриевна зятя своего не любила,

ожидая от него неприятностей для дочери,

в тот августовский дождливый вечер

она вдруг разложила пасьянс один раз, другой,

а потом заголосила, как по мёртвому:

— Убил он, убил доченьку мою!

Внуки уставились на старуху, раскрыв рты,

и тут на улице раскатисто ударил гром,

за окнами вспыхнула бледным светом молния,

все услышали знакомое ржание,

гурьбой кинулись во двор —

конь стоял у дверей хлева нерассупоненый,

с обрывками упряжи на спине и на боках,

судорожно храпел и бил копытом.

— Господи! Убил наконец-то, дьявол поганый! —

голосила сухонькая Аксинья Дмитриевна,

стоя на крыльце и потрясая своей клюкой. —

Будь ты проклят, убивец ты чёртов, тьфу, тьфу!

И тут широкими шагами из дождя вышел дед.

Он был страшен.

Степанов навсегда запомнил его мучнисто-белое лицо,

отчаянный взгляд, сорванный голос,

которым дед негромко распоряжался.

В доме появились соседские мужики,

кто-то подъехал на грузовой машине

и снова умчался куда-то в дождливую темень.

Всё как-то сразу выяснилось.

Степановы возвращались короткой дорогой,

бабушка дремала, дед правил,

и тут на косогоре конь поскользнулся на глине,

телегу юзом повело вбок,

оглобли встали наперекос, пугая коня,

дед решил рвануть вперёд,

конь прыгнул что было сил,

порвал постромки и ускакал домой,

а дед с бабушкой остались барахтаться

под перевёрнутой телегой.

Дед командовал спасательной операцией сам,

только в городе выяснилось,

что всё это время он оставался на ногах

с открытым переломом руки.

Бабушке досталось куда больше —

рёбра, голова, что-то ещё внутри,

чего Степанов по малолетству не упомнил.

Но ничего, со временем всё заросло,

конь так вообще сильно не переживал —

а не хрен ездить в дождь по мокрым косогорам.

Лошади в деревне живут недолго.

Лет через пять конь постарел, осунулся, засопел,

ветеринар посоветовал деду

сдать его поскорее на мясо.

Ранним осенним утром дед надел уздечку,

погладил шелковистые когда-то бока,

и они пошли вдвоём по улице за деревню —

печальный дед и его покорный товарищ.

Вернулся дед к обеду один, пьяненький,

он долго плакал, сидя на крыльце,

такой несчастный и пришибленный

в своём немодном пиджаке

и старых разбитых сапогах.

Коня убивали прямо при нём —

завели в специальное стойло,

ударили молотком между глаз,

перерезали жилистое горло —

и понеслась коняшкина душа на небесный выпас.

Телега дедова со временем рассохлась и сгнила,

упряжь долго висела на сеновале, пока не истлела.

Нового коня деду больше не дали,

главврач выделил ему от щедрот

новенький блескучий велосипед,

пообещал со временем мотоцикл с коляской.

Но все эти чудеса цивилизации

деду толком так и не пригодились,

в восемьдесят четвёртом прибрался и он,

отмучившись полгода в психинтернате.

И осталась в памяти Степанова

живая картинка со звуком —

утро, дед идёт по двору, ведя коня в поводу,

и топот конских копыт,

вплетаясь в ритм и шарканье дедовых шагов,

звучит так мягко,

так приятно и знакомо,

что так и хочется выглянуть в окно,

чтобы увидеть,

как уходят оба они в туманную даль —

трудяга-конь и его старый хозяин.

отличный текст. название поменяй.

СТРАНА НЕСБЫВШИХСЯ СНОВ

18.05.2021

Жил да был на свете мальчик,

которому часто снились по ночам

чудесные разноцветные сны.

Просыпаясь утром раньше всех,

он выскакивал из тёплой постели,

чтобы скорее рассказать кому-нибудь

о тех удивительных и непонятных вещах,

которые приснились ему прошлой ночью.

Во снах мальчик видел словно воочию

неведомые моря, города и страны,

странных людей и необычных животных,

он летал высоко над спящей зёмлей,

нырял в холодные глубины океана,

знал языки всех зверей и птиц,

разговаривал силою мысли

с фантастическими существами,

прилетавшими из другого мира

на межпланетных кораблях.

Но взрослым и детям,

которые жили в обычном мире

и видели скучные серые сны,

почему-то не нравились

захватывающие дух рассказы мальчика,

и однажды кто-то из них,

желая побыстрее отделаться от него,

сказал, что так делать нельзя,

нельзя никому рассказывать

о том, что ты видишь во сне,

иначе твой сон никогда не сбудется.

Злые шутки всегда удаются,

и мальчик перестал рассказывать

друзьям и знакомым о своих снах,

хотя ему очень хотелось это сделать,

но желание сделать ночные сны явью

помогало ему терпеть, стиснув зубы.

Люди вокруг него успокоились

и даже слегка обрадовались тому,

что парнишка перестал раздражать их

своими глупыми историями.

Но вскоре мальчик понял,

как жестоко и подло его обманули.

Он молчал, но сны всё не сбывались,

и тогда он догадался, что им

никогда не суждено сбыться,

потому что это были вовсе не сны,

сном было само его существование

среди этих несчастных и злых людей.

Он влез на холодный подоконник

распахнутого настежь высокого окна,

услышал в городском морозном гуле

знакомые крики чаек и близкий шум моря,

громко и радостно закричал: "Я здесь!",

а потом широко раскинул руки

и улетел в страну своих несбывшихся снов.

Печальная история... Чем-то напоминает песню "Мале...

Жертва фантастики

23.12.2021

По иронии проказницы-судьбы

Степанов познакомился с человеком,

из-за которого попал в СИЗО в 2005-м году,

только через два месяца после своего ареста.

Солнечным июльским утром его вызвали на суд,

Степанов привычно нырнул в душный автозак,

битком набитый товарищами по несчастью,

устроился в углу и даже было задремал,

как некто заросший волосами на манер Робинзона

начал усиленно делать Степанову непонятные знаки,

радостно улыбаясь во весь свой рот.

"Псих. Или провокатор," — решил Степанов,

к тому времени насмотревшийся в СИЗО такого,

что давно жил по принципу "в очках не слышу".

Мир Зазеркалья был полон странных персонажей.

Попадались откровенные клиенты психиатров,

опасные провокаторы с изощрённой фантазией,

забитые жизнью бедолаги с потухшим взглядом,

молодые горячие бандиты с шальной отвагой,

пытавшиеся для куража "вскрыться на приговоре" —

в знак протеста принародно резануть себе вены

тайно пронесённой в зал половинкой лезвия,

биться потом в кровавой истерике и блажить.

В пути нелепый патлатый сиделец немного поутих,

а в суде попал со Степановым в одну "клетку",

снова обрадовался и что-то горячо залопотал.

Оказалось, что это тот самый пристав Афонин,

благодаря сбивчивым показаниям которого

Степанов и очутился неожиданно в Энском СИЗО.

Афонин оказался простым симпатичным парнем,

который случайно попал в жёсткий переплёт.

Будь бы он немного более крученым или твёрдым,

то давно и легко был бы на воле, но...

Власть имущие наконец-то приняли решение

банкротить Энский комбайновый завод,

по которому уже много лет работали приставы.

Совещание с участием самого полпреда округа

избрало не совсем законный, но правильный путь.

Инвесторов, как и ожидалось, не нашлось,

поэтому Степанову разрешили выкупить завод

по сути за бесценок, но — в полной тишине.

Приставам отводилась в схеме важная роль,

они должны были арестовать комбайны Степанова,

оценив их по самой минимальной стоимости.

Теперь Степанов мог выкупить арестованное назад,

чтобы перепродать в три раза дороже.

Таким образом он получал бы деньги для того,

чтобы аккуратно приобрести завод на торгах,

на которых не должно было оказаться соперников.

Если бы Степанов не видел сам лично людей,

принимавших это противоправное решение,

то вряд ли решился бы когда-нибудь

провернуть такую операцию самочинно.

Но в зале совещаний сидели губернатор, прокурор,

председатели обоих судов, приставы,

куча налоговиков во главе со своим генералом,

милицейский генерал, федеральные советники...

В общем, Степанов был уверен, что всё схвачено.

Задачу выполнили красиво и в срок.

Возникла лишь одна небольшая заминка —

начальство приставов потребовало "бакшиш",

пришлось отправить в столицу некоторую сумму,

на что Степанов получил добро на всех уровнях.

Никаких тайн не было — деньги отвезли Афонину,

тот передал их начальству, арестовал комбайны —

всё было сделано легко и технично.

Через год губернатор поссорился с Дегтярёвым,

владельцем завода и работодателем Степанова,

слово за слово — нашла коса на камень,

Дегтярёв отчаянно рванулся в политику,

решив избавиться от губернатора путём склок,

но ресурса у провинциального олигарха не хватило,

а вот губернатор вышел сухим из воды,

и посыпались на завод и Степанова проверки,

закрутились странные уголовные дела.

Иной бы давно внял доводам рассудка и покаялся,

но только не Дегтярёв, покинувший армию капитаном,

а военный — это не профессия, а состояние души.

Поэтому замес пошёл всерьёз.

Вот тут и появился на свет пристав Афонин,

которого прижали к стенке злобные опера —

на свою беду Афонин оказался в прошлом их коллегой,

душевная организация у пьющего человека никакая —

Афонин быстро потёк, дал странные показания,

мол, деньги он получил, а потом они куда-то разошлись,

всё было понятно — подставить начальство он не мог.

Опера расцвели и запахли от счастья —

теперь можно было арестовывать всех причастных.

Приносил юрист деньги — позвольте Ваши ручки.

Перечислили Вы юристу эти деньги за услуги —

пожалуйте в СИЗО под арест за компанию.

Когда дана команда "фас", особо не раздумывают,

пусть даже дело будет шито белыми нитками,

тут важно проявить рвение и лояльность.

Слава Богу, что Степанов быстро просчитал ситуацию,

договорился со Следственным комитетом,

расплевался с нанятыми Дегтярёвым адвокатами —

он единственный и вышел тогда из дела

с самыми минимальными потерями на домашний арест.

Дегтярёва поймали в Москве и водворили в СИЗО,

он читал там Гарри Поттера и готовился к большой войне,

что и случилось — суд шёл долгих два года.

Но всё это произошло потом, позже,

а пока Степанов разглядывал виновника своих бед,

небритого и нестриженного, как многие б/с,

"бывшие сотрудники", жившие в СИЗО обособленно.

Афонин сжимал в руках какую-то книжку-фэнтези

с драконами, волшебниками и прочей мурой —

интересно, какую пружинку нашли в его голове опера,

заставив написать собственноручно полную ерунду?

Степанов уже многое понимал, побывав в СИЗО,

он сам видел, что вытворяют здесь с теми,

у кого слабая психика, кто не может отбиться.

Его вывели на суд, где заменили меру пресечения,

отправив под "домашний арест" — опера уверяли,

что он второй такой арестант на всю Россию,

не было ещё тогда ни браслетов, ни практики,

первый месяц Степанова охранял дома СОБР.

А вот Афонину продлили содержание в СИЗО,

в автозаке он пригорюнился, глаза его заблестели,

но Степанову было уже не до страданий пристава,

он рвался на волю, позабыв про всё на свете.

Потом они целых два года просидели с Афониным

бок о бок на судебном процессе по уголовному делу,

Степанов таскал приставу детективные романы,

распечатанные на домашнем принтере,

Афонин будил Степанова, когда тот засыпал —

в итоге дали приставу всего-то четыре года,

освободив его практически в зале суда.

А Степанова по взятке, наоборот, оправдали.

Через пару лет Степанов встретил бывшего пристава

рядом с авиакассой — Афонин развозил рыбу

на своём потрёпанном замызганном "микрушнике",

а Степанов улетал в Москву на новую работу,

что-то связанное с какими-то нанотехнологиями,

он сам толком не понимал тогда, что это такое,

но зато хорошо знал, чем будет там заниматься —

себестоимость, затраты, риски, инвестиции.

— Уезжаешь? — горько спросил исхудавший Афонин,

обременённый семейством, рыбой и "микрушником".

— Уезжаю, — легко согласился весёлый Степанов,

в душе которого третий день кряду пел Витя Цой —

про пачку сигарет и билет на самолёт с серебристым крылом.

— Ерунда, мы тоже прорвёмся! — нахмурился Афонин.

И добавил:

— А знаешь, хорошо было тогда сидеть в СИЗО…

Кормят, гулять водят. Ни забот тебе, ни хлопот…

Степанов увидел у него под локтем потрёпанный том,

на обложке которого щерился очередной дракон,

почему-то вспомнил о том, как тогда, в июле 2005-го

афонинские начальники переделывали показания пристава,

чтобы вытащить свои шкуры из уголовного дела,

вспомнил, как горько рыдала жена Афонина в суде,

пытаясь убедить судей, что её Владик ни при чём,

и судьи это прекрасно понимали сами.

Он хотел сказать Афонину на прощанье что-то важное,

но понял, что это ничего не изменит, и передумал.

Морок

02.07.2022

Устроить пьянку в знойный летний понедельник,

да ещё на серьёзном оборонном предприятии,

да ещё всем коллективом отдела снабжения —

это уже само по себе нонсенс и полный «аллес».

Дисциплина на заводе рушится прямо на глазах.

Степанов видит происходящее словно из-за стекла.

Утром селекторное совещание, потом техническое,

на улице такая жара, что мысли расползаются,

он едва успевает что-то проглотить в столовой —

но что там можно отыскать в конце перерыва?

Никто не хочет работать — стоит август, пик лета,

городской пляж усыпан пережаренными телами,

да и какой смысл вкалывать, если заводу жопа,

заказа на патроны, как говорится, нет и неизвестно,

на дворе бушует девяносто третий — как жить дальше?

Можно лечь на дно в режиме подводной лодки,

не особенно переживая о происходящем наверху,

злая буря в стране когда-нибудь да устаканится,

есть квартира, гараж, дача, связи, репутация —

что ещё нужно человеку в двадцать семь лет?

Пыхтя, Степанов поднимается в свой кабинет —

отдел снабжения расположен на крыше корпуса,

в легкомысленной белой мансарде из бетона,

там, где раньше располагалось бюро эстетики —

«эстеты» шастали курить на крышу прямо из окон.

С крыши отдела виден почти весь родной завод,

но Степанов с любопытством смотрит в обратную сторону,

туда, где переливается тусклым маревом озеро Падали,

некогда созданное человеческими руками —

зачем оно? где ставить ударение? что лежит на его дне?

Секретарша Любочка зовёт Степанова на чай.

Всем хороша Любочка — и стряпуха, и аккуратистка,

но не везёт степановской секретарше в любви,

никак не найти ей приличного парня, одни алкаши,

а годы идут, часики тикают, зеркало не радует.

Тут-то и возникает на горизонте Витька Никитин,

дважды разведённый красавчик из бюро химии,

окончательно запутавшийся в женском вопросе,

он давно нравится Любочке шутками на грани фола:

— Ах, какие пирожки! А булочки-то какие, Любаня!

Никитин с утра вьётся неопохмелённым фертом,

алчно ожидая, не выдаст ли начальник спиртяшки,

чтобы немного унять жар в костях и ломоту в мозгу —

Степанов смотрит на часы и вяло машет рукой:

— Чёрт с вами, банкуйте! Вижу, что день пропал...

День пропал — зато вот оно, праздничное настроение.

Народу прибывает, несут всё, что завалялось,

кто-то слетал в буфет за виноградным соком,

а бывший инструктор горкома КПСС Петя Назаренко,

внедрённый к Степанову до прихода "красных",

знает удивительное количество ударных тостов.

— Всем тишина! — Степанов снимает прямой телефон,

надо удостовериться, что директор с обеда не вызовет,

не устроит какое-нибудь неожиданное совещание.

В приёмной по большому секрету Степанову сообщают,

что директора нет и сегодня не будет — да, это судьба!

Если пьянку никак нельзя предотвратить,

то её нужно возглавить — увы, таков закон жизни.

За дверями кабинетов управления звенят стаканчики.

Через час безотказный Валерка Нестеров на "жигулях"

двумя рейсами везёт коллег на берег мутного озера,

Степанов блаженствует, он ложится в тёплую воду,

стараясь не думать о том, что в ней может найтись.

— Сети! Караси! Щуки! — истово проповедует Никитин,

и тут начинается самая суета сует — сборы на рыбалку.

Рыбалка? В ночь на вторник? Жена Степанова в шоке,

он хватает плащ-палатку, сапоги, бадью со спиртом —

что за вопрос, какая рыбалка на трезвую голову?!

Потом они дружно толкают рыжую Валеркину "жигу"

через небольшой, но довольно весёлый ручей,

выезжают наконец на протоку — место сказочное.

Никитин с Валеркой и Назаренко лезут ставить сети,

Степанов отправляется рубить сухостой для костра.

Он топает в своих кирзачах по выжженой мари —

небо над головой сжимается в серую тряпку,

сквозь туман мелко крапает долгожданный дождик,

Степанов крутит головой, боясь заблудиться —

хоть и вырос здесь, но долго ли с пьяных глаз?

Какого чёрта он попёрся на эту рыбалку?

Хвороста мало, надо было идти вдоль реки,

там можно нарубить...

Скользя по стволу вросшего в мох дерева,

подошва кирзового сапога сдирает ветхую кору,

Степанов падает, бьётся затылком о что-то твёрдое,

проклятый топор вылетает из его нетрезвых рук,

взмывает в небо, совершает пару оборотов,

с хищным чмоканьем врезается в нечто мягкое...

... Через полчаса Валерка идёт искать начальство.

Начальство лежит на земле, раскидав руки и ноги,

громко храпя и как-то странно взбулькивая.

Но что это?! Рядом с головой спящего Степанова,

касаясь лезвием его грязной бородатой щеки,

в гнилом стволе старого дерева торчит топор,

промахнувшийся всего-то на сантиметр.

Валерка выдёргивает лезвие: "Ну ты везунчик!"

Степанов будет лежать этак ещё минут пять.

Потом он немного очухается и пойдёт варить уху.

Утро кошмарно — ручей превратился в большую реку,

Никитин чудом находит пьянющего тракториста,

улов невелик, его забирает многодетный Валерка.

Степанов едва успевает к утреннему селектору,

потом долго стоит один на крыше — вокруг туман,

не видно ни завода, ни озера, ни земли —

морок, одуряющий нескончаемый сон.

В голове стучит одна мысль: "Пора валить..."

Через месяц он напишет заявление об увольнении.

Валерка за гроши купит у Степановых квартиру,

Витя Никитин перепишет на себя их новую дачу,

а Назаренко станет новым начальником отдела.

"Даже если кто-то помер, всё равно сыграем в покер.

Здесь ребята не жалеют ни о ком..."

Поздней осенью в кабине рычащего КАМАЗа,

доверху нагруженного домашним скарбом,

Степанов отправится в полную неизвестность,

тихонько напевая себе под нос марш легионеров,

беззастенчиво переделанный удалыми афганцами:

— Мы выходим на рассвете,

над Сахарой дует ветер,

подымая нашу песню до небес.

Только пыль под сапогами,

с нами Бог, и с нами знамя,

и тяжёлый карабин наперевес...

На фото слева - озеро Падали (от нанайского "падала" - "пересыхающий").

Магический реализм. Очень хорошо сделано.

Возмездие

04.07.2022

Если вам хочется вкусить настоящий русский бизнес,

нервный, нутряной, с потом и кровью в зрачках,

с византийскими интригами, скифским коварством,

отложите учебник маркетинга и поезжайте на Кубань,

окунитесь в жаркое варево настоящих страстей.

Степанов уже второй год не вылезает из Краснодара,

зато он прекрасно знает, кто и чем здесь дышит,

устраивает рейды/акции, подкармливает инсайдеров,

не забывая при этом отомстить тем, кто заслуживает —

"Граф Монте-Кристо" любимая книга его детства.

А мстить весёлым кубанским хлопцам есть за что —

Степанов принял комбайновый завод в полном распаде,

за четыре бездарных года "красного директорства"

кубанские жулики вытащили за гроши всю продукцию,

забыв рассчитаться — война/банкротство всё спишет.

Унизительное занятие — сидеть вечерами на телефоне,

отлавливая снулых абонентов с неистребимым "шо",

просить, умолять, угрожать, требовать, ругаться —

увы, никто не собирается возвращать свои долги,

надо судиться, но толку-то — концов уже не сыщешь.

Пришлось Степанову ехать на клятую Кубань самому,

соглашаться на заведомо невыгодное сотрудничество —

а иначе как заинтересовать администрацию, губернатора?

Зато он поколесил по станицам, познакомился с людьми,

попил водки, раздал кучу обещаний — иного пути не было.

Каждый визави Степанова норовил получить эксклюзив,

стать единственным дилером на весь Дон, на всю Кубань,

держа при этом космические цены на заводские запчасти.

Такой тупой расклад Степанова никак не устраивал —

отдай жену дяде, а сам маршируй потом неизвестно куда?

Тогда и познакомился Степанов со знаменитым Заярским,

шустрым директором местного заводика "Кубаньрисмаш",

задолжавшего за пять лет Энску фантастическую сумму —

заводик Заярского собирал рисовые комбайны "Кубань",

ходовую часть для которых производили именно в Энске.

Хитроумный Заярский хапнул под шумок всё, что смог —

его можно было понять, Энский завод летел в пропасть —

Степанов приехал усовестить давнишнего партнёра,

так и познакомились, Заярский рассчитался с долгами,

понимая, что деваться некуда — лафа закончилась.

Теперь Степанов снова прилетел на Кубань к Заярскому,

он сидит в приёмной, с интересом наблюдая за тем,

как Заярский готовится умереть прямо на рабочем месте —

секретарша растрёпана, звенят шприцы и стекляшки,

пахнет лекарствами, слышны стоны — идёт спектакль.

Заярский возлежит в кресле, смотрит неприязненно,

у него глубоко посажены глаза, будто у сказочного Кащея —

Степанову шепнули, что у "Кубаньрисмаша" проблемы,

Заярского щемит налоговая, он тёртый, выкрутится —

но без некоторой доли театральности, видимо, никак.

Степанов понимающе улыбается — у всех свои методы,

его босс тоже сразу бежит к губернатору и рвёт одежды.

Но время дорого — Заярский получил большой кредит,

оплатил Энскому заводу два миллиона за ходовые части,

но Степанову этого мало — у него есть коварный план.

Заярскому любопытно — встреча весьма неожиданная,

а Степанов так долго ждал этого часа, что перегорел.

Он тщетно ищет в себе какие-то эмоции, сомнения,

но увы — как скучно, наверное, палачу рубить головы!

Степанов вздыхает — пора приступать к сатисфакции.

— Мы получили денежку вашу, Степан Емельянович,

но вот беда — приставы арестовали и счета, и продукцию,

поэтому поставить мы вам в этом году ничего не смо...

Заярский выпрыгивает из кресла, как амурский тигр.

Материт он Степанова долго и очень неординарно,

так, что того так и тянет записать кое-какие пассажи,

но гость лениво зевает, смотрит на часы и скучает —

этаких эксцессов Степанов давно уже насмотрелся:

— Фи… Ты, Степан Емельяныч, подай на меня в суд!

А лучше напиши в Международный трибунал в Гааге!

Заярский перестаёт пугать Степанова бандитами,

быстро выдыхается и переходит к конструктиву:

— Но ты ж не просто так сюда летел из Энска, да?

Слушай, Степанов, я ж тебя знаю, ты задумал что-то...

Ну что ты лыбишься? А может, коньячку хорошего, а?

Мне нельзя, но я с тобой бахну. Лида! Лида! Неси...

Степанов выкладывает план, который прост и ясен —

Заярский доплачивает ещё три миллиона к своим двум,

а Энск отгружает ему запасные части с хорошей скидкой.

Такой скидки больше никто на Кубани ещё не получал,

Заярский вложит три миллиона, а заработает все шесть.

— Ну ты и сволочь, Степанов, а? Ну ты и гад! Ха—ха!

А ну-ка, дай посчитаю... Слушай, и вправду выгодно.

Я хотел в Ростове прикупить кое-что, но успею, ладно,

никуда этот Ростсельмаш не денется, договоримся...

Лида! Зови сюда начальницу финотдела, немедленно!

Степанов прощается — вопрос решён, деньги уходят.

Он никого не обманывает, приставы алчут добычи, но...

Как там говорят? «Съесть-то он съест, да хто ж ему дасть?»

Степанов едет на рынок, покупает ящик крупной черешни,

большой полосатый арбуз и пару бутылок коньяку.

В гостинице его ждут два тучных кубанских бизнесмена,

которым Степанов под коньячок честно и откровенно

рассказывает о своих тайных переговорах с Заярским,

возжелавшим стать королём по части энских запчастей,

видите, ничего не скрываю — платите, и тапки ваши.

Мотивация супер — задыхаясь от алчности и ненависти,

станичники бегут срочно оплачивать три миллиона.

Эти двое тоже влезли когда-то на нищий Энский завод,

забыв рассчитаться — а зачем им платить по счетам,

если удалось за долю малую купить директора завода?

Правильно говорил великий вождь про холодную месть —

вспоминая годы унижений перед этими «партнёрами»,

Степанов включает телевизор и погружается в арбуз,

закусывать коньяк сочной мякотью просто упоительно —

а получить шесть миллионов на ровном месте тоже неплохо.

Заваленные энским железом кубанские перекупщики,

вскоре замашут кулачками, злобно ругаясь — не идёт товар!

Ну, ребята — сорри, бизнес, жадность всегда наказуема…

— Но не «очко» обычно губит, а к одиннадцати туз! —

Энск ещё весной отгрузил колхозам запчасти напрямую.

Наутро Степанов летит обратно, сначала в Екатеринбург,

потом в Иркутск — в салон заходит группа музыкантов,

среди них в панамке и чёрных очках та самая Земфира.

Степанов сидит как на пружинках — дети обзавидуются,

папа летает по всей стране, то с Меладзе, то ещё с кем...

Земфира просит завтрак, но стюардессы разводят руками,

от Иркутска до Хабаровска лететь недолго, не кормят,

шепчутся: «Кто это такая?» На дворе две тысячи первый,

про Земфиру и Лагутенко слышали далеко ещё не все.

Степанов предлагает певице свою отменную черешню,

но та улыбается и отрицательно машет в ответ рукой:

— Спасибо, не надо черешню! Боюсь обосраться!

Степанов смотрит в заплёванный дождём иллюминатор,

как Земфиру встречают на трапе хабаровские фанатки,

улыбается, досадуя на то, что не подошёл за автографом —

потом вспоминает о шести миллионах и мурлычет под нос:

— Привет, ромашки! Платите в кассы!

Совесть его чиста — Степанов никогда не грабит бедных.

Извечный вопрос

06.10.2021

Вот и первый день ноября.

Третьи сутки вода с небес.

Горизонт синяком набряк.

Горожанин в тепло залез.

Ждёт зима тебя впереди,

и навалит снегов за край.

Урезонивают дожди:

"Ты резину, дружок, меняй!"

А захочешь, не торопись.

Быть, как все — в том радости нет.

Ах, как тонко чувствуешь жизнь,

Ночью пух завалит поля,

нам оставив белую гладь.

Вот и первый день ноября...

... Нет, резину пора менять.

Имя для сына

20.10.2021

Во второй раз жена Степанова

рожала легко и радостно — вошла во вкус.

В августе они отметили годик дочери,

перебрались в заводской малосемейке

в комнату намного попросторней —

после первой, на десять квадратов,

им дали ордер на сущие хоромы,

на восемнадцати квадратах было где разгуляться,

разместились шкаф, диван, стол, кроватка

и даже кресло в углу для Степанова,

тщетно пытавшегося выспаться перед работой —

доча давала им ночами концерты от души.

Степановы по всем приметам ждали мальчика,

УЗИ тогда были ещё фантастической редкостью,

жену с вечера увезли в роддом,

дочку забрали к себе родители —

в ту осень 1988 года Степанов летал по стране,

приезжая домой в лучшем случае на неделю.

Великую страну корёжило и раскачивало,

словно огромный корабль, попавший в шторм,

хозяйственные связи рвались и путались,

народ ударился с головой в политику,

у газетных киосков выстраивались очереди,

самолёты летали с большими задержками,

продуктов и товаров в городах не хватало,

кушать командировочным было негде и нечего —

словом, времена были форс-мажорные и шалые.

Но Степанов знал, за что он страдает —

ему совершенно точно пообещали КВАРТИРУ,

целых две комнаты с кухней и санузлом

в новом заводском многоэтажном микрорайоне,

после малосемейки с общей кухней и шумными соседями

сама мысль об этом подымала Степанова в бой.

Ему повезло, командировок пока не намечалось,

Степанов отвёз жену в роддом и ждал известий,

бродя от кабинета к кабинету и сияя,

словно начищенный к празднику самовар —

и вот в обед он наконец-то узнал, что стал дважды отцом.

Но тут разверзлись двери в чертоги богов —

с очередного совещания примчался его начальник,

черноглазый красавец-атлет с горячей южной кровью.

Выяснилось, что надо срочно лететь в Сумы,

размещать там важнейший наряд на точное литьё,

который нежданно-негаданно выдало министерство.

Степанов работал заместителем начальника отдела,

поэтому хотя и отдувался за всех,

зато был специалистом по всем вопросам —

от ремней, подшипников и химикатов

до сортового проката, эмалей и спецсредств.

Словом, вылетать нужно было ещё вчера.

С билетом в кармане расстроенный отец

в половине пятого вечера явился в роддом,

счастливая мать развела руками — надо так надо —

оставался нерешённым один важнейший вопрос:

как зафиксировать имя сына-наследника?

Степанов подошёл к делу серьёзно —

когда-то он сам был назван по приколу.

по бумажке, вынутой из чьей-то вонючей кроличьей шапки

из кучки таких бумажек с разными странными именами,

маялся потом с редким именем всю свою жизнь —

могучий прадед его плюнул, услышав имя правнука:

— Собачья кличка! Назвали бы Трифон... Али Дормидонт...

Степанов давно знал, как назовёт сына.

Был у него в детстве хороший дружок Лёшка Матвеев,

фамилия его родителей очень нравилась Степанову —

звучная, распевная, русская —

в деревне произносили её «Матвейёв»,

старший Матвеев был директором сельской школы,

жена его преподавала немецкий язык,

дружила с матерью Степанова, потом рано умерла.

Сам Лёшка был тихий светлый парнишка,

пропавший куда-то однажды и навсегда —

был ли он, не был или придумался Степанову —

осталось для того навек полной загадкой.

Но на ласковое созвучие «Матвеев» отныне

откликалась душа Степанова как на некий пароль.

Тёща, мгновенно возникшая на горизонте,

начала пачками выдавать модные имена —

дескать, езжай, зятёк, и без тебя всё решим,

но коварный Степанов поступил по-своему —

получив квиток из роддома о рождении сына,

он немедленно помчался в местный ЗАГС,

по счастливой случайности стоявший за углом.

Однако рабочий день там уже заканчивался,

Степанов напрасно тряс перед тётеньками

командировочным удостоверением и авиабилетом,

показывал даже разрешение на оружие,

рассказывал всякую небывальщину — всё зря.

И тут одна дама доселе невиданных им размеров

неожиданно спросила у новоявленного отца,

собравшегося было уходить ни с чем:

— А имя? Какое имя у вашего мальчика?

Степанов ответил, дама всерьёз заволновалась:

— Девочки! У нас такого имени ещё не было!

Давайте оформлять, а то уедет наш папочка,

назовут опять Максим или Артём какой-нибудь,

восспади, что за люди, никакой фантазии...

Через пару часов счастливый пьяненький Степанов

выслушал с ухмылкой пожелания родственников

относительно имени своего новорождённого сына,

потом вынул из кармана свидетельство

и смачно припечатал его к столу — поздно,

его сына отныне и навсегда звали Матвей,

и был он единственным мальчиком в СССР,

которому выдали свидетельство о рождении

в день его рождения, 21 октября 1988 года —

через пять часов после появления на свет.

На следующий день Степанов улетел в Киев,

променяв тёплую цветастую приамурскую осень

на холодные украинские дожди,

жену с сыном из роддома забирали без него —

конечно, ей взгрустнулось по этому поводу.

Но времена требовали терпения и труда,

Степанов работал как папа Карло —

была тогда такая невесёлая присказка —

вскоре, в связи с рождением второго ребёнка,

его передвинули в очереди на жильё,

а через год Степановы получили наконец-то

большую трёхкомнатную квартиру,

показавшуюся им настоящим дворцом.

Тогда, в последние годы развитого социализма,

государство почему-то раздавало трудящимся

огромные светлые квартиры совершенно бесплатно…

восспади, что за люди, никакой фантазии... Ис...

Паркур

03.08.2022

Беду не зовут, она всегда приходит неожиданно.

Ни свет ни заря Степанова будит звонок в дверь.

Четвёртый год он сидит под домашним арестом,

суд по делу о банкротстве завода идёт второй год,

то и дело происходят разные казусы — но чтоб такое?

На пороге стоит мрачный полковник Муратов,

начальник областного УГРО, гроза местного криминала.

Он не спеша обходит квартиру, заглядывает в окна,

Степанов молча ждёт — их встречи тайны и нечасты,

наверняка произошло нечто из ряда вон выходящее.

Всё верно, неподалёку ограблен офисный центр,

вор забил насмерть немолодого охранника ломиком,

взломал сейф ломбарда, украл денежку и скрылся,

спрыгнув с крыши на глазах приехавшего наряда —

все подозрения падают на сына Степанова Матвея.

Особая примета вора — владение элементами паркура,

которым в городе занимаются не так уж много ребят,

Степанов-младший является у них заводилой,

о нём любят снимать сюжеты для местного ТВ —

парень расписывает граффити неприступные места.

Степанов совершенно ошарашен — какая ерунда!

Но Муратов убеждает, что всё наоборот очень серьёзно,

патрульные уверены, что это был именно Матвей —

высокий, пружинистый, прыжки с перекатом,

всё в точности совпадает с его манерой передвижения.

Вообразить стильного Матвея в роли грабителя трудно,

тут Муратов согласен со Степановым, но чем чёрт не шутит,

родители всегда узнают о проступках детей последними.

Конечно, опера во всём разберутся, дело времени —

но сейчас речь идёт о задержании Степанова-младшего,

который проживает с матерью, первой женой Степанова.

Представить сына закрытым в камере СИЗО невозможно.

Степанов сам отсидел два месяца в "пресс-хате",

он прекрасно понимает, что может случиться с парнем —

не всем так везёт, как ему — он видел в камере всякое,

Матвей обязательно отхохмит, ляпнет что-нибудь не то.

Между тем в камере не бывает безобидных разговоров —

есть специалисты высшего класса затевать беседы,

вполне взрослые люди легко идут в расставленные сети,

одного деятеля "прихватили" на интимных рассказах,

решил похвалиться, а в результате оказался под "шконкой".

Но Степанову почему-то кажется, что всё это неспроста,

на суде он занимает весьма неудобную позицию —

Степанов рассказывает только чистую правду,

которая следствию невыгодна, следы уходят наверх,

банкротство завода санкционировал сам полпред.

Но полномочного представителя президента в округе

допрашивать не с руки — полетят чиновничьи головы,

поэтому Степанова яростно ненавидят в Белом доме,

он выполнял приказы и ходил на доклады в ФСФО,

не скрывая ни копейки — но судьи тоже молчат.

С этой точки зрения ограбление пришлось весьма кстати,

теперь из Степанова-старшего можно вить любые верёвки,

у него одна задача отныне — не дать сломать сына,

весёлого, доброго, позитивного мальчишку-КВНщика —

какой лом, какой ломбард, что за ерунда?

Полковник Муратов уходит, ничего не пообещав Степанову,

проверяясь у подъезда — их не должны увидеть вместе,

о, как радостно взвоют адвокаты экс-босса Степанова,

который спит и видит дело повешенным на "подельника"!

Муратов — мужик неплохой, слово всегда держит,

но у него есть свой генерал, который может и приказать...

Степанов приходит на заседание суда на автомате,

в голове у него царит хаос — сын на звонки не отвечает,

воображение рисует всякие дурацкие страсти.

Его спрашивают о чём-то, он отвечает невпопад,

потом неожиданно раздражается и начинает орать.

На спокойного и рассудительного Степанова это не похоже.

Когда-то ему показали "уникальное изобретение",

которым страшно гордились заводские конструкторы —

бочка, шланг, включаешь моторчик, и вращающийся душ

начинает резво поливать жидкими фекалиями огород —

Степанов превращается в такой же говноразбрыгиватель.

Конечно, это истерика, судьи понимают, что дело дрянь,

объявляют перерыв, пока Степанов не похоронил процесс,

не успел наговорить лишних слов, на которых адвокаты —

а их у его "подельника"-босса на службе целых шестеро —

сумеют затянуть суд над их клиентом ещё на пару лет.

Приставы бережно выводят Степанова из здания суда,

знакомый защитник предлагает подкинуть его до подъезда,

но Степанов в таком бешенстве, что избегает всех —

надо бы срочно выпить, но следует иметь чистую голову,

если он прав, то сейчас начнётся торговля — где эти суки?

Морозный воздух приводит Степанова в чувство.

Так, ещё одна "вводная боевая задача"? Ну, ничего!

Был такой майор Моргун — затеет марш-бросок по дождю,

потом кричит: "Даю вводную! Противник применил газы!"

Что делать, одеваешь костюм, противогаз — и вперёд!

Дома Степанов бросается к телефону — сын дома,

он мирно пьянствовал всю ночь с какими-то шалавами,

телефон его, понятное дело, разрядился — всё просто.

К вечеру осторожно заглядывает майор, "опер" Витя,

испуганно косясь на Степанова, рассказывает новости.

Дело ясное, что дело по ломбарду будет долгое.

Майор уверяет Степанова, что никто не хотел плохого,

патрульные обалдели от виртуозных па беглеца,

сразу подумали про паркурщиков, а кто там главный?

Хорошо, что Муратов прищемил хвосты ретивым "операм".

Степанов отмякает — может, и вправду совпадение?

В суде его стараются не трогать, опасаются "выбросов".

Через пару дней, топая морозным утром на заседание,

он почувствует, что у него зудит нос — нос растёт,

горит изнутри, увеличивается прямо на глазах!

Степанов деликатно обращается к старику Рыжову,

тот прошёл и Крым, и Рым, повидал в жизни всякое,

пусть глянет, может, всё — приплыл Степанов, "белочка"?

Рыжов внимательно изучает нос — вроде всё нормально.

Потом ахает — а нос Степанова и вправду отрастает!

Врач скажет, что эта хрень случается на нервной почве,

пропишет пить что-то седативное — но проходит само.

Судьи отныне смотрят на Степанова с подозрением.

Прокурор приходит в ужас — если прознают адвокаты,

то показаниям Степанова грош цена, кто поверит психу?

Сын вскоре уедет в Хабаровск и станет звездой ТВ,

прыгая с небоскрёбов, объезжая лошадей и сбивая лёд,

выпрашивает мелочь на вокзалах — народ такое любит.

Степанов смотрит ролики с растущим уважением,

радуясь тому, что сын у него такой креативный.

Убийцу охранника найдут, им окажется наркоман,

двадцатилетний мальчишка получит двадцать три года —

он трижды ударил несчастного пенсионера ножом,

потом зачем-то колотил умирающего ломом по голове —

отец семейства дежурил всего третий раз в жизни.

Муратова вскоре переведут куда-то с повышением,

но он успеет ещё пару раз серьёзно помочь Степанову,

вокруг которого после суда разгорятся новые страсти.

Такая Степанову выпадет в жизни странная доля —

ожидать, когда кто-то крикнет: "Вводная боевая задача!.."

И снова поворачивать на очередную полосу препятствий.

Доносчик

07.10.2022

Ноябрь.

Ветер развлекается со ставней «фонаря»,

которую плотники забыли закрыть на крыше цеха —

отшвыривает и жахает по раме со всей дури так,

что «вохровка» на проходной хватается за наган.

Степанову двадцать пять, дяде Толе — полтинник.

Дядя Толя был прорабом на стройке,

повидал всякое,

не раз ходил под статьёй,

жизнь знает не понаслышке.

Дядя Толя Олейников старше Степанова на жизнь.

Они сидят в кабинете и курят — вопрос серьёзный,

спор идёт долгий, из аргументов только злые матюки.

Степанов хоть и молод,

но дяде Толе — начальник,

последнее слово за ним —

вот это и злит Олейникова:

— Ты, Степанов, мечтаешь со всеми жить в ладу,

не хочешь кляузы писать,

не желаешь скандалить,

только зря, пожалеешь —

всем хорошим не будешь!

Ты парень неплохой,

но протянешь на заводе недолго,

сожрут они тебя, схарчат в момент,

а знаешь почему?

Потому что не любишь ты, Степанов, писать докладные!

А в инструкциях каждое слово записано кровью!

Когда случится беда —

виноватым окажешься именно ты!

Потому что побоялся написать начальству правду,

оно правды не любит,

оно на тебя вину и повесит...

Дело плохо — строили завод наспех, к юбилею,

поэтому новые склады кислот и нефтепродуктов

сдали в эксплуатацию условно, с доработками,

про необходимость которых все сразу же позабыли.

Нет никому никакого дела,

что всё дышит на ладан,

что бетон положили не тот,

насосную не достроили —

но только напомнишь главному инженеру об этом,

тот кривит лицо, словно от зубной боли, прочь гонит.

Поэтому сидит Степанов в прокуренном кабинете,

думает, как поступить в такой непростой ситуации.

Тяжесть непомерного риска повисла на нём камнем,

он не спит которую ночь, пытаясь отыскать выход.

Надо бить в колокола, тормошить начальство —

Олейников, тот советует сразу писать в прокуратуру.

Степанов тихонько зондирует заводских особистов —

те в курсе, но сор выносить из избы тоже не хотят.

Пытается действовать через давнего знакомого,

капитана-пожарника Васю Фролова —

тот в панике,

встречаются тайно, в безлюдной складской зоне —

не хочет Васин начальник вмешиваться в ситуацию.

Степанов идёт за советом к высокому начальству,

которое елейным голосом напоминает ему о том,

что обещанная Степанову квартира может ускользнуть,

потому как надо уметь быть лояльным и благодарным.

О, как они убеждают его — втроём и даже впятером,

какие песни поют, какие сказки рассказывают!

Степанов ненавидит себя,

он злится и нервничает,

прекрасно понимая —

обманут, выкинут и забудут.

Грозный технический инспектор ЦК профсоюзов,

вечно толкающий пафосные речи на совещаниях,

нежно шепчет Степанову про спаянный коллектив,

про несвоевременность, про финансовые трудности.

А степановский кадр —

простой азербайджанец Федя, он же Фарид,

у которого в общаге шестеро детишек,

жалуется на боли в голове,

сплёвывает кровь на снег.

В насосной совсем нечем дышать от паров кислоты.

Ничего не спасает — ни пьянки, ни командировки.

Случайный попутчик в купе как-то говорит Степанову:

— Если речь идёт о жизни людей, какие сомнения?

Делай, что должен… А там уж как повезёт, зёма…

Как быть? Молчать? Кричать?

Да будь, что будет!

Степанов вынимает чистый лист бумаги, печатает,

потом сам лично регистрирует докладную записку,

сам относит в канцелярию и прячет копию в сейф.

Непосредственный начальник Степанова Колядин,

заместитель директора, черноусый красавец-атлет,

утром смотрит на Степанова с лёгким презрением —

что ж ты, парень, оказался таким перестраховщиком?

Колядину хорошо фрондировать и шутки свои шутить,

говорят, что скоро он уйдёт на новое место работы,

в какую-то большую международную торговую фирму —

Колядин с гордостью показывает всем её проспекты.

Они втроём — Степанов, капитан Вася и дядя Толя —

отныне на родном заводе изгои, стукачи и предатели,

чужие среди своих, над ними хихикают, издеваются.

А насосы в складе кислот между тем дышат на ладан…

Через месяц случается авария, за ней — вторая.

За ликвидацию утечки героям наград не вручают.

Тем, кто нахаркался кровью,

дают талоны на молоко.

Приезжает комиссия,

начинается разбирательство.

По всему выходит,

что виноваты Степанов и дядя Толя,

посылавшие людей работать в аварийных условиях,

не сигнализировавшие своевременно руководству —

всё разворачивается так, как предрекал Олейников.

О, чудо! Докладная Степанова куда-то пропадает.

Спасает его зарегистрированная копия из сейфа,

которая снимает все многочисленные вопросы —

зато начальство лишается партбилетов и должностей.

Дядя Толя хвалит Степанова, вышагивает фертом,

страшно улыбаясь оскаленным золотым ртом.

Рассказывают, что зубы свои он потерял в КПЗ —

с таким неуживчивым характером не мудрено.

Главный инженер зовёт Степанова "крючкотвором",

но при этом величает на "вы" и по имени-отчеству —

и отныне умудрённый суровой жизнью Степанов

пишет докладные и служебные по любому поводу.

Безотказного работягу Фарида вскоре увольняют—

в девяностом из Москвы придёт секретный приказ

избавиться от лиц кавказской национальности,

всех уволят в течение одного дня —

говорят, что так надо.

Степанов возмущается,

но его как будто не слышат.

А потом тихо, по-волчьи,

приходят лихие девяностые —

бурное, неповторимое, весёлое и страшное время.

Время, когда никто никого не станет учить и жалеть.

На фото - брошенные корпуса амурских оборонных заводов. 2017 г.

В 85-86 годах я учился на курсах в Хабаровске, в д...

Чужак

12.07.2023

Полночь. Бурятия. Знойное лето 1994-го.

Степанову недавно исполнилось двадцать восемь,

он елозит на жёсткой полке плацкартного вагона

пассажирского поезда Краснокаменск—Чита,

пытаясь рассмотреть в заоконной темени

хоть какие-то проблески цивилизации.

В вагоне нет больше ни единого пассажира.

Только что ошалелый от дурман-травы проводник

высаживал Степанова на каком-то полустанке,

уверяя, что это и есть станция Оловянная.

Ещё и в тамбур обратно не пускал, паразит.

В пустынные и неприветливые забайкальские края

занесла Степанова именно человеческая дурость.

Какой-то идиот решил отправить сюда в кредит

продукцию фирмы, в которой работает Степанов.

Теперь Степанов ездит по заброшенным рудникам,

пытаясь получить с должников хоть пару тысяч.

В Бурятии царят полная нищета и разорение.

Предприятия стоят, народ уезжает кто куда.

Вид купюр вызывает у населения удивление,

люди давно уже забыли, как выглядят деньги,

нужные товары им выдают в долг под зарплату.

Единственное, что Степанову удаётся сделать,

это подписать акты сверки у бурятских должников.

Дальше рвётся в бой коварный юрист Гвидоненко,

великий любитель судиться по малейшему поводу.

Смысла в исках к мёртвым предприятиям мало.

Сглупили изначально, теперь опять туда же?

Кому выгодно? Выгодно сверхделовитому юристу,

он вытянет с фирмы денежки на оплату "трудов",

хотя при любом раскладе фирма получит пшик.

Директор молчит — сам велел отгрузить товар,

на что понадеялся, непонятно... Ладно бы украл!

Все беды людские происходят от чьей-то глупости.

Глупость, словно болото, затягивает всё глубже,

как в поговорке про увязший коготок птички.

Дурацкий поступок влечёт за собой лавину проблем,

долго ждать не приходится — открывай ворота.

Степанов едет в Читу, оттуда в Краснокаменск,

чтоб поглазеть на тамошние урановые рудники,

потом прошагает по степи от Клички до Маргуцека,

нарвётся на демона—сабдака и едва унесёт ноги.

Какая психика выдержит такой нескончаемый треш?

Через неделю чувство реальности теряется напрочь.

Степанов начинает ощущать себя фольклорным героем.

То ли Алладин из Багдада, то ли товарищ Сухов,

обречённый мотаться по чужой жаркой пустыне...

Может статься, все эти приключения и весёлая штука,

но кому в итоге нужны его подвиги и скитания?

Степанов изначально понимает, что едет вхолостую,

но начальство сказало "надо" — куда тут денешься?

Ближе к утру подымается холодный густой туман.

Храпящего проводника можно выносить как мебель,

он спит мертвым сном, намаялся поди, бедолага.

Степанов открывает дверь тамбура и прыгает наземь.

Оловянное расположено типично для Бурятии,

железнодорожная станция стоит высоко на горе,

невзрачный барачный посёлок раскинулся внизу.

Туда ведёт через пути длинный шаткий виадук.

Степанов коротает время до утра в вокзальчике.

В девять он добирается до нищего местного райпо,

подписывает документы, обедает чем Бог послал,

инспектирует местные магазины в поисках раритетов.

В таких посёлках и находят истинные сокровища.

Кому тут нужны альбомы с живописью Эрмитажа?

Назад в гору подыматься приходится долго.

Поезд до Карымского проходит в восемь вечера

Степанов покупает билет и садится на лавку.

Ноги гудят, организм требует горизонтальности.

Вот тут-то и случается самое неожиданное.

Инферно накрывает посёлок ровно в пять вечера.

Что-то неуловимо меняется в окружающем мире.

Издалека слышны злобные невнятные крики.

С рёвом проносятся мотоциклы и битые авто,

выписывая на дорогах немыслимые пируэты.

Люди с повадками зомби вываливаются из ниоткуда.

Они бредут, спотыкаясь и падая, к центру посёлка.

Везде закрываются двери, звенят разбитые стёкла.

Степанов ощущает, как волосы его встают дыбом.

А ну как вся эта шобла решит подняться на станцию?

Всё просто, в пять начинают торговать вином и водкой,

рудник не работает, народ мается дурью и пьянством.

В тысячный раз Степанов выговаривает себе за то,

что решил выпендриться, прокатившись по Бурятии.

Иногда ему кажется, что он завис в сказочной стране,

где всё устроено через задницу, а время остановилось.

Он бродит тут тысячу лет, тщетно пытаясь найти выход.

Жалкая пародия на Румату из романа братьев Стругацких...

Нет, всё-таки глупость довольно заразная штука.

Степанов старается не смотреть в сторону посёлка,

дабы не вызвать интерес зомби и не накликать беду.

Но зло здесь повсюду, и существа с мёртвыми глазами

начинают спускаться по виадуку с горы в посёлок.

Степанов паникует, понимая, что надо срочно бежать.

На его счастье мимо пыхтит какой-то составчик,

где в разбитых вагонах едут со смены строители.

"Пятьсот весёлая" электричка собирает работяг.

Степанов на ходу договаривается с бригадиром,

запрыгивает в тамбур и с радостью переводит дух.

На лице его сияет блаженная улыбка —

но ровно до тех самых пор,

пока Степанов не открывает двери в вагон,

переполненный агрессивными пьяными рожами...

Сейчас в Бурятии что-то изменилось?

В думах о девушке из провинции Хэйлунцзян

13.07.2021

Господи, как же звали её,

ту стыдливую китайскую переводчицу,

упрямо бежавшую за мною следом

сквозь лютое июльское пекло

под крики и свист сограждан

по пыльной центральной улице

приграничного городка Тунцзян?

В том далёком девяносто пятом

мы вовсю разъезжали

по Тунцзяну на велорикшах,

хотя я поначалу долго упирался,

припомнив институтские мантры

про эксплуататорские штучки,

но таскаться пешком по жаре

было просто немыслимо,

и в итоге я сдался - "Вези!"

Это было незабываемое зрелище --

я, большой толстый русский,

восседал в шаткой коляске,

ощущая себя шейхом или раджой,

а полуголый маленький туземец,

улыбался мне во все зубы,

рискуя свернуть себе шею,

натужно крутил педали

и тоненько вопил от счастья.

Встречные прохожие-китайцы

что-то весело нам кричали,

то ли подбадривая рикшу,

то ли издеваясь надо мной,

махали вслед коляске руками,

я делал прохожим алаверды,

негромко матерясь при этом,

и весь невеликий Тунцзян

был в полном восторге

от такого важного события.

Это теперь Тунцзян

белоснежный шумный город,

а что было тогда того Тунцзяна?

Две длинные грязные улицы

покрытые выбитым асфальтом,

маленькое зданьице порта

на заросшем кустами берегу Сунгари,

куда пассажиры переходили

с борта судна по шаткой доске.

Времена были странные --

китайцы с большим интересом

рвались к нам в Россию,

совали нос во все щели,

но русским своих китайских тайн

открывать совсем не спешили.

В моде был обмен делегациями,

взаимный интерес возобладал,

мы с Ревякиным по приглашению

приграничной торговой компании

приехали в Тунцзян,

добрались до главного города

провинции Хэйлунцзян,

потратив почти две недели

на поиски хорошего товара.

То, что на китайских прилавках

выглядело довольно аппетитно,

после получения в России

оказывалось полной дрянью.

Тушёнка "Великая стена",

в Китае вкусная и благоухающая,

в России оказывалась почему-то

отвратительной смесью

жира, ливера и воды.

Почему так происходило?

Мы довольно быстро дознались,

что внутренний рынок -- это одно,

а внешний -- совсем другое,

поэтому торговать честно

никто с нами не собирается,

плюс ко всему у китайцев

обмануть, смухлевать, нагреть

бестолкового иностранца

считается делом чести,

доблести и геройства.

Пиво, лапша, конфеты --

этого добра было завались,

но в нашем случае речь шла

о крупных поставках

качественного товара,

а в таких делах без гарантий

обойтись никак невозможно.

На заводы нас не пускали,

в переговоры не вступали,

с новыми технологиями

упорно нас знакомить не хотели,

хоть я и пытался пару раз

прикинуться немцем,

легко выдавая на-гора

заученный в школьном КИДе --

Клубе интернациональной дружбы --

текст клятвы пионера ГДР.

В общем, от такого расстройства

мы с моим напарником

решили напиться в дым,

и вот тут-то как раз

всё это дело и завертелось.

От компании "Синотранс",

которая нас пригласила,

катались с нами по Китаю

щуплый переводчик Боря

и толстый как-его-там-звали,

с виду вылитый Мао Цзе-дун.

Ревякин был похож на Ленина,

Как-его-там в кепке -- на Мао,

поэтому их появление на улице

вызывало полный фурор,

поэтому моего напарника

китайцы так и прозвали --

Сашка-Ленин.

Однако хитрый Как-его-там,

усиленно "валявший ваньку",

был прост только с виду,

его осмысленные глазки

мне как-то сразу не понравились,

с его подачи вскоре нас стали

ни с того ни с сего навещать

"любители русского языка"

из местного университета,

нагло приходившие в наш номер,

бродившие за нами по пятам

чуть ли не даже в сортир --

и явно плотно гревшие уши

на наших беседах.

Решив устроить напоследок

показательный загул по-русски,

мы зверски напоили ханжой

в номере гостиницы города Цзямусы

некрепкого переводчика Борю,

выяснив интересную деталь --

милейший Боря был выпускником

Даляньского университета,

готовившего военных переводчиков,

то есть он допрашивал бы нас

в случае не-дай-Бог-чего

как "вероятный противник"!

Боря оказался (по китайским меркам)

вполне себе порядочным парнем,

он симпатизировал русским,

был женат, и всё такое, но...

Тут наш Боря разговорился

и стал спьяну плакаться --

дескать, в "Синотрансе" его не ценят,

а вот Как-его-там, между прочим,

вообще "казачок засланный",

а попросту говоря, чужак,

которого интересует не торговля,

а что-то совсем-совсем иное.

Захочет нам Боря совет дать,

а Как-его-там его одёргивает,

нельзя, мол, а сам нам лыбится.

В общем, надоели Боре эти шпыньки,

поскольку он, как человек

тонкой душевной организации,

от вранья всего этого

уже основательно устал.

Казалось, что песенка наша

была теперь уже точно спета,

собрали мы свои манатки,

поехали в Тунцзян обратно,

Борю нам заменили на Иру,

фарфоровое существо женского пола,

не подымавшее глаз от пола

и лепетавшее только: "Да... Нет..."

Оставалась всего-то пара дней,

мы вернулись в Тунцзян --

уже привычными и почти своими,

нас даже соизволил пригласить

в гости к себе на квартиру

местный партийный вождь,

что было делом неслыханным --

китайцы крайне редко

приглашают к себе домой --

из чего мы сделали вывод,

в "Синотрансе" понимают,

что мы уезжаем в Россию

не солоно хлебавши,

но не хотят портить отношения,

а потому отпускают нас

всё же не без уважения.

После неловкого постного ужина

и дежурной фотосессии с Лениным

мы решили предаться грехам --

Сашка, как бывший пограничник,

человек простой, но упорный,

вдруг захотел на "массаж" --

в такие моменты остановить его

можно было только танком --

а я решил слегка перекусить.

Вот тут наша "стюардесса"

пришла в полное замешательство --

"массаж" был в одной стороне города,

моё "перекусить" -- в противоположной,

а кабриолет ждал нас только один.

И тут из электрического свечения --

тунцзянские фонари горели так,

чтоб можно было только

едва-едва различать дорогу --

на рикше появился он.

Рубашка, брюки, кислая рожа --

спустя много лет я увидел

до боли похожего персонажа

среди героев порно-"аниме",

такой же был красавчик,

циничный, злой и наглый,

разбиватель сердец,

этакий китайский Цой...

Через пять минут рикша

увез Ленина с переводчицей

инспектировать местный бордель,

Ма -- так назвался красавчик --

взял меня на борт своей коляски,

и несчастный усталый рикша,

кряхтя и подвывая от натуги,

медленно покатил нас в ночь.

Ломаный английский,

несколько русских слов --

мы легко нашли общий язык,

а после бутылки ханжи,

распитой в ближайшей чифаньке,

так и вообще стали понимать

друг друга почти без слов,

нам хватало жестов и интонаций.

Ма оказался чиновником

довольно высокого ранга,

сам родом из Тунцзяна,

он недавно возглавлял

большую делегацию в Хабаровск,

и там с ним случилось страшное.

Явно через силу,

скрепя своё китайское сердце,

поведал он мне боль души --

на каком-то фуршете в России

он так ужасно напился,

что "потерял лицо".

Это было сказано Ма

с таким отчаянием и горечью,

что я понял сразу --

дело всерьёз пахнет харакири.

Выпытывать долго не пришлось.

Ма выпил ещё ханжи,

и его попёрло на исповедь.

Оказывается, в пьяном виде

он приставал к русским дамам,

говорил всякую ахинею,

подрался с каким-то уродом --

словом, жизнь Ма заканчивалась,

толком даже не начавшись,

поскольку без поездок в Россию

карьере Ма приходил конец.

Ничего в жизни своей

не умел я так,

как успокаивать

всех болящих и страждущих,

а если надо -- словом простым

повергать массы в уныние

или подымать их в атаку --

нужное выберите сами.

"В попы тебе надо было идти!" --

говорили мне с уважением

ещё в те далёкие времена,

когда работал я, семнадцатилетний,

вахтёром женского общежития,

стены которого были насквозь

пропитаны девичьими слезами.

Через полчаса несчастный Ма

сиял, словно именинник.

Я поведал своему новому другу,

что в России напиться

до состояния поросячьего визга

есть дело не просто нормальное,

но архиважное и даже нужное,

как элемент политической субкультуры,

ибо ещё император Пётр Великий

учредил Всепьянейший Собор

для того, чтобы понять,

что творится в умах его бояр,

которых для этой цели и спаивал.

Мы пили ханжу под пельмени

в опустевшей чифаньке,

где Ма, затаив дыхание,

слушал мою "лекцию" --

я показывал ему в лицах,

как наш император рубил головы

и заспиртовывал их в банки,

говорил о том, что он, Ма,

показал себя с честной стороны,

продемонстрировав российским партнёрам,

что вот он, Ма, вот он весь --

пусть китаец, вчерашний враг,

но человек широкой души,

прост, понятен, эмоционален,

пришёл на Русь Великую

без всякого камня за пазухой.

Утерев рукавом рубахи

слезу надежды и просветления,

воспрянувший духом Ма

в свою очередь, вопросил меня,

почему нет на моём лице счастья

после пребывания в его стране.

Вот тут-то я ему всё и выложил --

и про Синотранс с Как-его-тамом,

и про отсутствие хорошего товара,

в общем, излил свою душеньку.

Ма слушал меня и хмурился,

гневно глядя куда-то вдаль,

лицо его обрело чеканный профиль,

он что-то угрожающе прошептал,

потом вежливо простился и ушёл.

На следующее утро власть,

как говорится, переменилась.

Ни свет ни заря к нам примчались

похороннолицые синотрансовцы:

-- Надо ехать товар смотреть!

Через час мы обалдели --

нам показали отличную тушёнку,

великолепное казённое пиво --

не стану утомлять читателя

перечислением вкусных чудес,

которые через пару недель

мы выгружали на таможне

в Нижне-Ленинском порту.

Тот, кому мы были обязаны сделкой,

появился в моей жизни

ещё целых два раза --

первый раз на людском заторе

в тесной таможне Тунцзяна,

где все тамошние сержанты,

которых по простоте своей

я ошибочно считал

из-за огромных звёзд на погонах

как минимум майорами,

вытянулись по стойке "смирно"

перед Ма -- явно большим начальником

местного масштаба.

Ма царственно махнул рукой

в неопределённом направлении --

ровно через минуту мы

оказались на борту судна,

но как -- сам до сих пор не понимаю.

А второй раз я увидел Ма

в сюжете новостей Первого канала,

в составе китайской делегации,

которую принимал наш премьер,

он выглядел далеко не последним лицом.

Больше я ничего о нём не знаю.

Да собственно, рассказ вовсе не о Ма,

а о той китайской переводчице,

которая ринулась за мной следом

в самый последний момент

на поиски термоса для тёщи --

сувенира, без которого

поездка в Китай в те времена

была просто немыслима.

Был вечер, садилось солнце,

купив термос, мы шли назад,

мне захотелось узнать,

что кричат нам вслед

нетактичные жители Тунцзяна,

я спросил Иру об этом,

она вдруг смутилась:

-- Это неприлично! Они говорят…

-- Что они говорят?

-- Они говорят, мне повезло.

Большой русский, много спермы...

Кровь ударила в моё лицо.

Не за себя мне стало

так обидно и больно,

а за эту тихую женщину,

которая таскается за нами

по борделям и чифанькам,

пытаясь услужить и помочь,

слушает наши матюки

да всякую грязь

от тупых соотечественников --

зачем, ради чего?

Ответить ей было мне нечего,

нужно было брать в ладони

это нежное печальное личико,

целовать безвольные губы,

пытаться согреть своим телом...

Так и уехал я в Россию,

пронзённый нежной стрелой

её печального взгляда.

Но память о ней осталась,

я изредка пытаюсь вспомнить

её настоящее, китайское имя.

Вот только зачем мне это --

сам того никак не пойму...

Замануха

14.08.2022

Прожив на свете свои шестьдесят пять лет,

пенсионер Кислухин решил написать мемуары.

Память у него оставалась хорошая,

свободного времени море —

сиди себе да вспоминай неспешно про былое.

Однако доброе дело далеко не продвинулось.

Перебрав свои грамоты,

сочтя достижения и невзгоды,

Кислухин понял, что жизнь его не удалась —

то ли женился рановато, то ли зря вложился в МММ.

От огорчения Кислухин натурально заболел душой.

Он впал в то странное состояние,

когда всё кругом становится не мило,

разочарование сменяется глубоким чувством вины,

горьким ощущением собственной бесполезности.

Жизнь Кислухина прошла тихо и мирно,

без особенных приключений,

дети выросли и поскорей разъехались кто куда,

с женой они давно жили как чужие люди в коммуналке —

немощь и одиночество ожидали Кислухина впереди.

Искуситель появился нежданно и негаданно.

В осеннем парке подсел к Кислухину некий гражданин,

завёл неспешный и странный разговор

про чудесную возможность изменить прошлое,

совершить попытку что-то в жизни исправить.

Внешность загадочного гражданина внушала доверие.

Чем-то напомнил он Кислухину парторга цеха Иванова,

под чутким руководством которого

Кислухин перевыполнял план, точа втулки —

такой же основательный, убедительный, правильный.

Взамен искуситель просил пустяк —

старую кислухинскую душу,

поношенную, бестолковую и такую же нелепую,

как старомодный китайский пуховик Кислухина.

Сговорившись, ударили по рукам,

и дело встало за малым —

указать то время и то место,

в которые надобно будет клиента перенести.

Вот тут-то и накрыли пенсионера тяжкие раздумья.

То ли вернуться в СССР и повременить со свадьбой,

то ли накупить побольше долларов

перед злополучным "чёрным августом" —

Кислухин не мог найти нужную развилку в судьбе.

Может, нужно поступить в институт, получить диплом?

Может, податься в демократы или записаться в бандиты?

Без души оно теперь самое то —

дорога ему оставалась одна, в "продуманы".

Станет токарь шестого разряда прожжённым банкиром.

Вечером Кислухин стоял у окна и бездумно смотрел вниз,

туда, где свет фонарей отражался в холодных лужах.

Обиженная на хозяина душа

забилась в самый дальний уголок тела,

неслышно вздыхая в ожидании страшащих её перемен.

Жена Кислухина, женщина мудрая,

на вопрос его ответила прямо,

что сожалеет только о том,

что занял Кислухин свату денег,

а сват так и не вернул —

а ведь как отговаривала она мужа.

Если уж кого и переделывать,

так это только его, Кислухина.

Жуткая мысль пришла под утро в голову пенсионеру.

Может, он вообще родился не в то время и не в той стране?

Может быть, лучше стать ему французом или американцем?

Остановить войну в Ираке или спасти президента Кеннеди?

Кислухину вспомнился рассказ про «эффект бабочки»,

прочитанный им по случаю в пору далёкой молодости.

А что, если его появление в прошлом

сдвинет что-нибудь, и мир покатится не туда,

что-то нарушится в ходе вещей?

Какой же невероятной ценности

должна быть его старая больная душа,

если ради неё некто готов менять историю страны и мира?..

… Искуситель отказу не удивился, ухмыльнулся и пропал.

— Это провокация! — упрекнул ангел вернувшегося напарника.

— Зато каков результат, коллега! — ответил тот, снимая пальто. —

Мы с вами победили грех уныния пустяшной заманухой!

Кто у нас там на сегодня следующий? Гляньте-ка в наряде…

Гордый собою пенсионер Кислухин спешил домой,

и всё внутри него кипело от радости и счастья.

Здоровское!

Смерть поэта

12.04.2022

Ещё пять минут назад мир был светел и ярок,

на улице царило предновогоднее волшебство,

в вечернем парке играла чудесная музыка,

люди спешили за новогодними подарками —

Опасайся белого тумана

10.07.2022

Проникнуть на целлюлозно-картонный комбинат

для снабженца Степанова дело несложное —

местная охрана давно знает его в лицо и по имени,

поскольку Степанов вечно мотается туда-сюда

Сочинение про Ниловну

11.12.2021

Тема сочинения на экзаменах в институт

в том далёком восемьдесят втором году

оказалась простой, знакомой и благодатной:

"Образ Ниловны в романе Горького "Мать"".

Здорово. Зудевшему.

Искушение Рыжикова

10.12.2021

Который месяц Рыжиков жил один.

На улицу он давно не выходил,

в квартире толком не убирался,

продукты ему приносила мать —

по-моему, это прекрасно!

Страдания молодого Степанова

14.11.2021

С малых лет Степанов был знаком с медициной,

благо дед и бабка его работали на селе медиками,

сам он не раз воочию видел людскую боль,

в пять лет впервые разглядел рубленую рану,

конец достоин середины. но история леденящая душу...

12 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 Далее →

Струков Эдуард

Эдуард Струков

611 стихотворений

Профиль автора

Стихи Струкова Эдуарда — самые популярные.