Стихи Яны КЛЫК — самые популярные.

ЯНА КЛЫК • 128 стихотворений
Читайте все стихи Яны КЛЫК онлайн.
Полное собрание стихотворений с комментариями и оценками.
ДАТА Все время
ЯНВ
ВЕФ
МАР
АПР
МАЙ
ИЮН
ИЮЛ
АВГ
СЕН
ОКТ
НОЯ
ДЕК
ПН
ВТ
СР
ЧТ
ПТ
СБ
ВС
ЖАНР Все
Как на горке-на горе,
На лесной опушке
Жили были дед, да баба,
И еще зверушки.
Жили-были, не тужили,
Пекли хлеб да щи варили,
Обожали мармелад
И порою шоколад.
Вышел как-то дед на двор,
На свою опушку.
Вышел, потянулся,
Почесал макушку.
Говорит тотчас же дед:
"Бабка, а вот снега нет,
Вот уже зима-зима,
Только снега-то нема!
Нет его нигде, поверь,
Не играет и метель,
Что же делать нам тогда?
Вот уж-то беда-беда!"
Отвечает бабка деду:
"Будет, может быть, к обеду.
Ты давай-ка, слышишь, дед,
Напиши зиме ответ.
Ты садись скорей за стол
И пиши ей разговор."
Сел тотчас же дед за стол,
Пишет зимушке укор:
"Здравствуй, зимушка-зима!
Есть у нас к тебе дела,
Скоро будет новый год,
Будет праздновать народ.
Только как же нам без снега?
Эт не праздник- ерунда!
Ты давай-ка выручай нас,
Будет радость нам тогда!"
Пишет зимушка-зима:
"Ждёт ли детвора меня
Мороза крепкого подругу,
Ёлку ,хоровод по кругу,
Разукрасили дома?
Снег прислать-то не беда."
Отвечает скоро дед:
"Снова, зимушка, привет.
Ребятня у нас готова,
Ну поверь мне, честно слово.
Всё украшено давно,
Хоть без снега, всё равно,
И костюмы-то готовы,
Краше их ну просто нет!"
Пишет зимушка ответ:
"Высылаю вам я вьюгу-
Свою верную подругу,
Снег пушистый вместе с ней
Да на ёлку сто огней,
И под эту канитель
Присылаю вам метель!"
Как на горке-на горе,
На лесной опушке
Жили-были дед, да баба,
И ещё зверушки.
Отмечали новый год
И водили хоровод,
Пели песни да плясали,
В игры снежные играли.
Веселись, честной народ!
Здравствуй, праздник
Новый год!
0

Братья.

26.04.2025
О, братья милые, славянские сыны,
Зачем мечи вонзили друг во друга?
Россия, Украина – с давней старины
Одна семья, одна судьба и вьюга.
 
В полях гремит не пахоты раскат,
А гром войны, несущий смерть и слёзы.
Опомнитесь, взгляните же назад,
Где общих предков вы цвели, как розы.
 
Не слушайте чужих, лукавых слов,
Что сеют рознь меж кровною роднёю.
Довольно слёз, довольно страшных слов,
Сложите меч над общею землёю.
 
Пусть русский дух, что в каждом сердце жив,
Напомнит вам о братстве незабвенном.
Молю, прервите гибельный порыв,
Мир возвратите сёлам разоренным.
 
Я, Беларусь, молю вас, братья, снова
Остановите свой безумный бой.
Ведь наша кровь единая искони,
Верните мир и лад земле родной!
 
Пусть мир и солнце, что с веков нас греет,
Разгонит тьму вражды и горьких бед.
Пусть братских душ любовь опять созреет,
Оставив в прошлом разрушений след.
 
Сложите же мечи, молю вас, братья,
Откройте вновь для дружбы вы объятья.
Я, Беларусь, молюсь за вас двоих,
За мир в домах и семьях дорогих!
0
Меня спасала молодая медсестра.
Тащила на себе и выла в голос.
Я видел её синие глаза,
И помню её русый светлый волос.
 
Мам, ты не плачь, я жив, но я в плену.
И это может быть не так уж плохо.
Но я повсюду чувствую свою вину.
За смерть людей и за кровавый росчерк.
 
Мне снятся их испуганные лица,
Дома, что я разрушил по приказу.
Не верь тому, что в сводках говорится —
Я видел правду, не поверил сразу.
 
Здесь, в тишине холодных серых стен,
Я понял то, что раньше отрицал.
Нас обманули, завели в капкан,
А я слепцом безропотно шагал.
 
Теперь мой путь — раскаянье и боль,
И память, что вовеки не стереть.
А медсестра... Представь, какой укор —
Врага спасла, сумела пожалеть.
 
Прости меня, коль можешь, мама, ты,
За то, что я не разглядел обман.
И помолись... За тех, кто без вины
Ушёл туда, откуда нет возврата нам.
 
Донбасс, прости меня, солдата Украины,
За то, что я тебя не уберёг.
За то, что в ярости слепой и гневе диком,
Нёс разрушение и преступал порог.
 
За то, что верил в лживые призывы,
За то, что слушал громкие слова.
За то, что стал рукой несправедливой,
За то, что предал я Донбасс тебя.
0
 
В июне, когда календарь истончился до лета,
он бросил контору, она — годовой свой отчёт.
И вот они в южной дыре, где вокруг полно света,
где время течёт, как дешёвое пиво течёт.
 
Она на лежак опускается с томностью дивы,
журнал теребя, где сплошные диеты и лоск.
Он смотрит на волны, чьи белые гривы
шлифуют прибрежный, измученный галькою, мозг.
 
Он думает: «Боже, какая тоска и безделье.
Вчера был футбол. А сегодня — лишь этот прибой».
Она размышляет: «Четвёртую порцию эля
он выпьет и снова пойдёт на попятный, домой».
 
К обеду он сжёг себе плечи до цвета заката,
она же — свой нос, что теперь полыхает, как мак.
И в номере, пахнущем кремом, тоской и мускатом,
царит отчужденья незыблемый, тягостный мрак.
 
«Пойдём погуляем?» — предложит он голосом сиплым.
«Куда? Ты же видел тут всё — два ларька, кипарис».
Их отпуск похож на дешёвый, заезженный сиквел,
где главный герой получает совсем не тот приз.
 
Но утром, глотнув капучино с коричной присыпкой,
она вдруг заметит, как луч ему лёг на висок.
А он — как она с чуть смущённой, дурацкой улыбкой
сметает с коленки налипший случайно песок.
 
И в этом молчанье, в полуденном сонном дурмане,
где чайки кричат, разрывая небесную гладь,
есть что-то такое, что держит их в этом капкане,
что с берега этого им не даёт убежать.
 
 
23.07. 24.
0
В конце Москвы, где ветви бьют в стекло,
и МКАД гудит, как вечность, монотонно,
живёт мужчина. В общем, повезло:
имеет угол, пусть и без балкона.
 
Его однушка — Ноев ли ковчег,
где каждой твари ровно по одной:
вот человек и здесь его ночлег,
шершавый дом, исхлёстанный судьбой.
 
Мужчина входит, сеткою звеня,
в которой пиво, сервилата палка.
«Ну, здравствуй, зверь. дождался ты меня?»
А кот молчит. И ждёт колбаску жалко.
 
Он режет круг, кладёт на блюдце. Кот,
забыв про честь и прочую гордыню,
вгрызается. Мужчина пиво пьёт,
глядя в окно на серую пустыню.
 
Потом бельё закинет в барабан,
добавит порошка простою горстью.
Он сам себе и муж, и капитан,
и гость, увы, непрошеный вот только.
 
И думает, глотая едкий дым,
что где-то там, в рязанской глухомани,
пасёт козу, справляясь с непростым
крестьянским бытом, баба в сарафане.
 
Простая, без затей и маникюра,
с мозолями от тяпки на руках.
И эта вот простая, право, дура
его б спасла, развеяв всякий страх.
 
Она б вошла, сказала: «Что ж ты, милый?»
И борщ сварила, и помыла пол.
И он бы ощутил приливы силы,
и жизненный свой смысл вновь обрёл.
 
Но нет её. Есть кот, однушка, вечер.
И пиво греет на его столе.
И эта мысль, что душу не излечит,
висит, как пыль, в московской полумгле.
0
Трамвай под номером, допустим, семь,
что помнит крах империй и систем,
скрипел, вползая в двадцать первый век,
где каждый третий — получеловек
.Он вёз свою толпу
сквозь снегопад, метель, жару, крупу
дождя. Кондукторша, чей грозный лик
был строже, чем газет передовик,
кричала: «Задняя площадка, ей не спать!».
А он катил. Ему ли привыкать.
 
Он помнил нэпманов в пальто из драм,
студентов, спорящих про Амстердам,
и как влюблённый, пряча взгляд в букет,
шептал своей Джульетте «да» и «нет».
Он видел слёзы, пьяный разговор,
и чей-то кляузный, доносчивый укор.
Он вёз рабочих на завод, «ура!»,
потом с завода. Кончилась игра.
Теперь он возит клерков в ипотечный храм,
где есть — должник, заложник, просто хам.
А в окнах — та же муть,сменившая на дюймы свою суть.
 
Однажды утром, в час, когда туман
скрывал проспект, как форменный обман,
в салоне, позабытый кем-то кот,
затеял с веником смешной фокстрот.
И весь вагон, на миг отбросив спесь,
заулыбался. Вот он, случай весь.
Трамвай качнулся, будто бы вздохнул,
и дальше в лязге рельсовом тонул,
везя свой груз из мяса и костей
в музей бессмысленных, но прожитых страстей.
И в этом лязге, право, больше смысла,
чем в новостях, что на экранах виснут.