Стихи Насиба Кипке

Это утро, эта снежность,

Чувств нахлынувших безбрежность,

Сонный трепет век,

Эта мира монохромность,

Жил на свете славный доктор - добрый доктор Айболит.

Он излечивал мгновенно то, что ноет и болит:

Руки, голову и ноги, сердце, печень и кишки,

Запрещая слишком толстым кушать на ночь пирожки.

Вороновы крылья небосвода

Бережно касаются земли.

Всадники-деревья из похода

Столько звёзд на пиках привезли,

Стаю нежных белых мотыльков

Разметала озорная вьюга,

Сбросив гнёт невидимых оков,

Замела следы врага и друга,

Что сказал в полиции шофёр

Да. Это я нашёл ребёнка. Сегодня ночью я, как обычно, возвращался с рейса. Что? Нет, не дальнобойщик. Занимаюсь частным извозом, вожу на газели сыр в Москву. Разбрасываю по торговым точкам. Шёл налегке, был уставший. Нет, вообще-то мы ездим с напарником, чтобы подменять друг друга. Ну, в этот раз он приболел, и мне пришлось самому. Ну да, устал. Нет, когда невмоготу, я торможу, чтобы перекемарить часок, потом дальше еду. Так вот, я хотел было тормознуть неподалёку от поста ДПС, перекусить и поспать чуток, как случилось это... И сейчас вспоминаю - мороз по коже, мужики. Вокруг темнотища - глаз выколи, и вдруг фары выхватывают что-то белое, маленькое на обочине шоссе. Нет, оно не лежало, а ползло поперёк дороги. Да, не сразу остановился. Пролетел по инерции метра три, потом дал по тормозам. Ну, что подумал... Если по честнаку, струхнул я... Бабка мне рассказывала, как дед, который шоферил всю жизнь, встречал ночами в дороге всякую нежить - мертвяков, значит... Мне и полезло в голову, что это душа мёртвенького ребёнка мечется, мамку свою ищет и что тормозить не надо. Потом как в душу ударило: а вдруг живой, может, какая-то сволочь дитё на морозе бросила? Тормознул, выскочил, глянул - ползёт, да быстро так, рывками! Подбежал к нему, схватил за ножонку - живое, настоящее, только холодное такое! Скинул с себя куртку тёплую, закутал его - и в машину. Включил в кабине свет, сел, дитё рядом на сиденье положил. Хлопаю глазами, как дурак. Что делать, не знаю, только зубами стучу: не от холода - от нервов. Хотел ножки и ручки ребёнку растереть водкой (была с собой в загашнике бутылка), да побоялся: а вдруг обморожен, и я только хуже сделаю? А ребёночек лежит, ворочается в куртке, кряхтит. Нет, не заплакал. Не знаю, может, и от стресса молчал. Я ещё тогда подумал: «Лучше бы орал. Раз молчит - значит, сил уже нет». Отошёл я чуть - стал звонить в «Скорую» и в полицию. Не, быстро приехали. Забрали моего найдёныша (медсестра сказала: пацан), а меня сюда послали. Где расписаться?

 

Клинический протокол скорой медицинской помощи

3.Листья

В маленьком горном селении жил одинокий старик, давно похоронивший жену и оставленный детьми, которые в поисках счастья уехали в город. Они, правда, звали отца к себе, когда изредка навещали его, но он, любивший неспешную жизнь, наотрез отказывался от переезда. Здесь каждый день слетался к нему золотой рой воспоминаний, и старик чувствовал горьковатую сладость, которую они приносили ему: то лёгкая поступь жены, то звонкая детская песенка слышались ему во дворе, то незабвенные голоса ушедших в иной мир друзей оглашали дом... Он боялся, что городская суета заглушит своим шумом всё, что ему было так памятно и дорого.

Старик знал, что человеку, которого призраки навещают чаще живых, нечего делать на этом свете, но что-то мешало ему умереть, не отпускало, заставляло утром открывать глаза и медленно вставать с постели. Может, поэтическая струна, неугомонно звенящая в его восприимчивой душе? Нет, старик не писал стихов, не сочинял сказок и песен, но никогда не уставал он радоваться и удивляться тому, что видели его старые глаза. Вот и этой зимой, на редкость тёплой и бесснежной, старик каждый день ходил гулять; и его драгоценный опытный взгляд подмечал неуловимые перемены, происходившие в мире, пока он спал. Вот тонкое деревце бережно держит сиротливое гнёздышко с застрявшим в нём пёстрым пёрышком... Где ты сейчас, крылатый жилец? Вот крохотное солнце первого одуванчика светится в жухлой траве... Здравствуй, малыш!

Когда он медленно шёл мимо соседского двора, взгляд его упал на большую кучу палых листьев: видимо, хозяин сгрёб их осенью, чтоб сжечь, да и забыл. «Или огонь превратит их в пепел, или весенние дожди размоют в тлен», - подумал старик. Он вдруг вспомнил, как летом любовался пышной кроной орехового дерева, а значит, и этой листвой, такой жалкой и чёрной сейчас. И ещё одно воспоминание мягко коснулось души: он, восьмилетний мальчишка, сорвал лист грецкого ореха, проткнул в нём дырочку и смотрел сквозь неё на солнце, а потом долго разглядывал лист, заворожённый красотой его дуговидных жилок...

(Посвящается дирижёру Каплану Сташу и оркестру Адыгеи)

 

Нежно ныла флейта, скрипки пели,

Слышалось дыхание жары,

1. Берёза

 

По неширокой укатанной гравийке неторопливо шагал приезжий, весело поглядывая по сторонам, с удовольствием замечая всё знакомое и незнакомое, что открывалось его любопытному взгляду. Когда-то в юности он уехал отсюда и вот теперь вернулся в родные места. Надолго ли, он не знал, а просто радовался, как ребёнок, который издали узнал свою мать. С наслаждением вдыхая стылый декабрьский воздух с запахом близкого снега, приезжий думал о том, как утешит своим неожиданным появлением стареньких родителей.

Мысли о них странно связались у него с образом большой берёзы, что стояла у самой дороги и была приметна издалека. Мощный ствол её круглился, как белая башня, уходящая ввысь, широко и вольно раскинулись вислые ветви, на концах которых рыжели не сорванные осенними ветрами листья. Приезжий поймал себя на желании подойти и обнять дерево, доверчиво приникнуть, припасть к шершавой коре... и усмехнулся своему порыву. Он всё же остановился, чтобы полюбоваться, закинув голову, гармоничностью древесного чуда, как вдруг заметил три-четыре ветки, звучавшие диссонансом в мягко взятом аккорде. Они были мучительно заломлены вверх и, как руки в горестном жесте, простирались в мольбе к небу. Как это случилось? Неудержимая в ярости, молодая буря заломила ветки, или человек, боясь замыкания в проводах, пресёк буйный, хмельной их рост? Но они не отмерли, не отпали к ногам дерева, а, неимоверно изогнувшись, всё-таки жили: качались на ветру осенью, дремали под снежным одеялом, держали на себе птиц, трепетали листвой...

2.Молитва

 

Однажды Всевышний, умилившись строкой из книги древнего мудреца, решил воскресить его, подарив ещё один день жизни на земле. И вот мудрец выпал из цепких орлиных когтей вездесущей смерти и снова ожил. Широко открыв глаза, которые видели блистающие надзвёздные миры, он, как дитя, удивлялся переменам, что произошли на земле за много веков. В небе гудели невиданные крылатые машины, по прямым дорогам,широкими серыми лентами уходившими вдаль,мчались бесчисленные железные повозки. В полях не было усердных работников, там тоже блестели стеклом и металлом создания рук человеческих, удобряя землю, ухаживая за посевами. И всё это гудело, стонало, визжало, фыркало моторами, окатывало клубами дыма. Не было вокруг благостной тишины - не было тишины и в душе мудреца, тревожное смятение овладело им,идущим наугад по дороге.

И вот наконец в полуденном тумане показался какой-то город, и мудрец заспешил к нему, чтобы поговорить с людьми, посмотреть им в глаза и понять, какие они.

Все жалобы дождя назойливы и длинны,

И я ему шепчу который раз подряд:

- Возьми моей айвы, попробуй сок калины:

Он красный, будто кровь, и терпкий, словно яд.

Всю ночь за окошком вздыхает и молится дождь.

И ветер, как нищий, негромко в ворота стучится.

Всё будет, как прежде, с тобой ничего не случится,

Быть может, себя наконец-то сегодня найдёшь.

Как преданно в глаза мне смотрит осень!

Как трогателен редкий листопад!

Я собираю шишки медных сосен

И отвечаю сойкам невпопад.

Безлюдные дороги привели

Седого странника на самый край земли.

Дрожала ветра гибкая струна.

Там человек лежал в оковах сна

Опять Уленшпигель гуляет по белому свету.

Как видно, на парня и вправду погибели нету!

Он яркое солнце не хочет менять на лампаду,

И звонко хохочет над глупостью он до упаду.

(стилизация, старинный романс)

Под заветным окном на морозе

Я устал и ужасно продрог.

Ах, не вам, моей кремовой розе,

Белые симфонии акаций

Превращают в сказку серый быт.

Вновь на полку возвращён Гораций

И Петрарка нежный позабыт,

К воле всегда стремясь,

 

Плакала в клетке птица.

 

Мы живём по-разному, бесспорно:

В тучный чернозём бросаем зёрна,

Отпуска проводим за границей,

Горбимся над книжною страницей.

На куст калины сели свиристели,

Не стряхивая снежной бахромы.

Их голоса рассыпчато звенели

Серебряными гуслями зимы.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ПАН, бог лесов и полей.

АПОЛЛОН, бог света и искусств.

СИРИНГА, дриада, возлюбленная Пана.

Я прожил вечность на постылом Крите

И на чужбине превратился в тлен.

Коль суждена вам гибель, то умрите,

Но не меняйте родину на плен!

(Посвящается композитору Анатолию Хачатурову)

 

Когда меня преследуют невзгоды,

Когда мой друг отводит грустный взгляд,

Мама не пришла ещё с завода.

Братик умер. Папа на войне.

Девочке всего четыре года.

Падают минуты в тишине.