Стихи Макара Соколова

Ты плакала? Или это осенний дождь застыл безмолвным напоминанием о себе на ресницах? Сверкая брильянтами, капельки глядят на меня едва ли не внимательней твоих зеленых глаз.

Я помню тот вечер, когда, вообразивший что он в силах укрыть землю своим белым одеялом и так нахально зацепившийся за твою шляпку и замшевый, шоколадного цвета плащ, первый снег, бесстыдно тая на щеках от прикосновения к их шелковой коже, многоглазым существом смотрел на меня, пока ты рассказывала о театре и о своей новой роли. Я помню эти похожие на слезинки брызги шампанского, застывшего на наших улыбках, их отблески можно было заметить и в наших глазах.

Ты смотришь на меня каким-то усталым взглядом, почти невозможно понять, что же ты чувствуешь в этот момент и, застывшее на твоем лице спокойствие, уже кажется зыбким, обманчивым. Кажется, еще секунда, и ты начнешь высказывать мне все, что беспокоило тебя долгие часы нашей разлуки. И все же для меня загадка, отчего твой взгляд непроницаем, отчего ты стоишь у окна, глядя как ветер щекочет кроны деревьев на фоне серого неба.

Где-то вдали потемневшее от старости зеркало реки сливается со стальным горизонтом, а колючий ветер, будто запутавшись в темной шевелюре сосен, колет их свежими льдинками, я чувствовал их движение чем-то внутри... но ты… плакала…

Дождь будто объявил комендантский час. Зеленые звезды светофоров, красные неясные очертания рекламы супермаркета, белые медузы фар сливались в единую замысловатую картину на оконном стекле. Насквозь промокший баннер зазывал в теплые края, обещая рай под ласкающим кожу солнцем.

Прилетев всего несколько часов назад в этот город, так негостеприимно встречающий своих гостей, он, молча, сидел в кресле, глядя на сюрреалистичную картину октябрьского вечера в багете окна.

В других обстоятельствах нехитрое убранство номера больше напоминало бы небогатый провинциальный городок, куда с такой неохотой ездили столичные модники в командировку, но не теперь. Казалось, уличное оцепенение проникло и в это теплое, пахнущее накрахмаленным бельем и мебельным лаком помещение.

Жалкий осколок некогда массивного кубика льда таял в односолодовом омуте бокала. Когда-то именно в этом городе он заразился этой привычкой – носить фляжку с виски, заразился от нее… в отличие от большинства женщин, она не любила сладких вин, а мартини предпочитала коньяк. Сколько же лет прошло со дня их первой встречи в маленькой, вечно пахшей корицей и дешевым печеньем кофейне? Ее каштановые, ниспадающие на плечи волосы тогда затмили и яркое полуденное солнце, и радостные блики на небесно-синей речной глади и белоснежные улыбки официанток. Как же тогда сошлись все карты, что только за его столиком, тем самым, за которым каждый раз приезжая в этот город, он пил кофе, почитывая какой-то местный рекламный журнал, осталось единственное свободное место в тот день! Само провидение усадило их за один стол раз и, видимо, на долгие годы. Как же он привык к этим карим глазам, вопросительно смотревшим тогда, в первый раз, на него! Наверно теперь, по прошествии нескольких лет, можно было бы разделить его жизнь на «до и после» энергичного и неуклюжего кивка.

Вы когда-нибудь оставались в пустом офисе на ночь? Замечали, как своей жизнью живут, казалось бы, обычные вещи и оживают фотографии?

Вот массивный стол старшего менеджера, будто слон, стоящий у водопоя, нехотя переминается с ноги на ногу… Гротескный, почти готический с легким налетом пыли очечник, возвышался над парой отбившихся от стаи скрепок…

Фото офис-менеджера, то, что со сноубордом, кокетливо повернутое к окну в пол-оборота, кажется, оживает в свете уличного фонаря, снежинки тают на смешливых ресничках Леночки, а улыбка готова растопить даже лед, иногда оставляемый ею в бокале напротив. Лодочки туфель, подобно двум шхунам корсаров у отвесной скалы необитаемого острова, уже приготовились идти на абордаж, но вдруг передумали, побоялись расстроить свою хозяйку беспорядком и лишь воинственно поблескивали пряжками в отблесках уличного света.

Едва заметно колышущиеся жалюзи расчертили офис на тонкие ломтики, и теперь, вечно заваленный бумагами стол инженера, превратился в зебру, беспечно и грациозно пасущуюся в африканской саванне, а кресло, напротив, превратилось в сгорбленную старушку, поправляющую узелок с нехитрой снедью. Пара карандашей в круглой сетчатой карандашнице, больше напоминали ощетинившиеся копья, остро отточенные и беспощадные, казалось, еще минута, и они кинутся на защиту владений своего хозяина: стопки каких-то мудреных бумаг и больше похожих на пенсне ножниц.

От поля Марсова и до наших лет

От Робеспьера и до Гапона,

От Токио и до Вашингтона

Свободы в этом мире нет.

Мне кажется сон начинается утром,

Когда первый шаг призывает рассвет

Когда в пустоту устремляются руки,

А под ногами холодный паркет…

Обычный день, каких немало

Из тех, которым старт дает

Будильник-кофе-бутерброд,

Но в этот день меня не стало.

В океане, в теплом море

Мой затерян уголок.

Позабыв тоску и горе,

Я построил свой мирок.